Монолог Туберкулёз

(Выходит к микрофону, никакой театральности просто человек в худи с чуть подвёрнутыми рукавами, на руке заметен след от катетера, заклеенный свежим аппликатором. Достаёт из кармана айфон, гасит экран, кладёт на стойку, смотрит в зал тяжело, глубоко, без дежурной эстрадной улыбки). Ну что вам сказать про палочку Коха в эпоху победившего киберпанка? Она плевать хотела на наш искусственный интеллект, биохакинг и подписки на здоровье. Она интеллигентная, настоящая немка, не вваливается с топором, как инфаркт, не устраивает пошлый кордебалет со скорыми, она заходит тихо, снимает пальто в прихожей и остаётся жить. Постепенно, деликатно так, миллиметр за миллиметром, сжирает твою прежнюю жизнь, пока ты думаешь, что просто «поймал выгорание на удалёнке и надо бы пропить курс витаминов». Знаете, как это начинается? С лёгкого румянца, Боже мой, я на созвонах в Зуме включал студийный свет, смотрелся во фронталку и думал: «Какая свежесть! Какая здоровая бледность и благородный румянец! Чистый стартапер на пике продуктивности, работающий по шестнадцать часов». Оказалось тридцать семь и два стабильно, каждый вечер, ближе к пяти часам. Смарт-часы на запястье сутками тревожно вибрируют: «Ваш пульс в покое повышен, девяносто пять ударов», а ты отмахиваешься мол, кофе перепил, энергетики надо исключить, ты сидишь, у тебя слегка горят уши, глаза лихорадочно блестят, мысли так и порхают… А это не мысли порхают, это лёгкие потихоньку превращаются в швейцарский сыр, с дырочками, с кавернами, ткань просто распадается и выкашливается кусками. А кашель? О, этот кашель. (Горько, хрипло усмехается), в кофейне или в бизнес-классе такси ведь как? Стоит тебе кашлянуть, глухо так, из самой глубины, с характерным надрывом, который ни с чем не перепутаешь, и вокруг тебя мгновенно образуется зона отчуждения. Бариста замирает с питчером, пассажиры вжимаются в двери, а водитель судорожно открывает все окна. Люди смотрят на тебя не с сочувствием, нет! С такой глубокой, животной, классовой ненавистью, будто ты прямо сейчас посреди помещения распыляешь сибирскую язву. Ты пытаешься интеллигентно сдержаться, сглатываешь, синеешь, глаза из орбит, жила на лбу вздувается так, что сейчас лопнет… А внутри всё клокочет, клокочет и хлюпает, как старый закипающий чайник, и ты выдаёшь деликатное «кхм-кхм» в одноразовую влажную салфетку. А на ней багровый след, вязкий, яркий, со сгустками, всё, занавес, ты официально биологическая угроза, изгой и потенциальный труп. И вот ты попадаешь туда, в областной центр фтизиопульмонологии, забудьте про старые советские бараки, сейчас это современный медицинский кластер, всё в плитке, везде бесконтактные санитайзеры с датчиками, стеклопакеты. Но внутри… Внутри это отдельная, закрытая цивилизация, государство в государстве за трехметровым забором со строгим пропускным режимом. Там свой воздух, густо замешанный на убойной дозе хлорамина, дешевом сигаретном дыму из форточек и постоянном, круглосуточном гуле кварцевых ламп, и свои люди. Успешный IT-директор с новеньким макбуком лежит в одной палате с парнем, который только полгода как освободился по УДО, у того на груди купола, а в лёгких дыра размером с хорошее зимнее яблоко. И что самое поразительное: социальные различия, бренды одежды и балансы на картах исчезают в ту же секунду, как ты переступаешь порог, перед лицом противотуберкулезной химиотерапии все абсолютно равны. Таблетки это вообще отдельный хоррор в четырёх томах, каждое утро медсестра выдаёт тебе прозрачный пластиковый стаканчик с горстью, настоящая, увесистая горсть разноцветных "колёс". Четыре главных всадника твоего апокалипсиса: изониазид, рифампицин, пиразинамид и этамбутол. Плюс жесткие современные фторхинолоны, от которых в голове начинается постоянный, невыносимый металлический гул, а мир вокруг плывёт, как при жестком похмелье. Ты их глотаешь, запиваешь литром воды, через силу, давясь, а они внутри устраивают совет директоров по ликвидации твоего организма. Желудок сразу объявляет дефолт, тебя тошнит от одного запаха больничной еды, печень орёт: «Завещаю квартиру коту и выхожу в окно!», а палочка Коха внутри сидит, скрестив лапки, и тихо посмеивается: «Ну-ну, давайте, заливайте в себя этот токсичный коктейль, а я подожду, у меня множественная лекарственная устойчивость, меня этим не взять». От рифампицина всё внутри меняет цвет, буквально всё, ты идёшь в туалет, а моча ядовито-апельсинового, неонового цвета. Пот оранжевый, слёзы оранжевые, наволочка на подушке за неделю становится желто-рыжей, ты смотришь на мир через эту лёгкую токсическую пелену, у тебя дико немеют и горят стопы от медикаментозной нейропатии так, что ты пальцы в кроссовках не чувствуешь и спотыкаешься на ровном месте, и ты думаешь: «Какая, к чёрту, драма? Чистый киберпанк, мы в матрице». Ночью начинается самое страшное, то о чём не пишут в глянцевых медицинских буклетах, ночной пот, это не просто «немного вспотел, жарко в палате». Это когда ты просыпаешься в три часа ночи от ощущения, что ты лежишь в луже, ты буквально плывёшь, футболка липнет к телу, простыня насквозь, пододеяльник хоть выжимай, подушку надо переворачивать сухой стороной, а сухой стороны больше нет она мокрая до самого поролона. И абсолютная, звенящая больничная тишина, слышно только, как через две палаты в темноте кто-то кашляет тяжело, надсадно, со свистом, захлебываясь… А потом этот характерный, ни с чем не сравнимый звук: «плюх» в индивидуальный пластиковый контейнер-плевательницу. Ты лежишь в этой сырости, смотришь в светящийся экран телефона, где висят рабочие чаты, уведомления, какая-то суета, и понимаешь, насколько человек, в сущности, одинок, ты можешь быть трижды топ-менеджером, гением, иметь десятки сотни тысяч подписчиков и статус незаменимого сотрудника… Но каверна у тебя в верхней доле правого лёгкого она лично твоя, ткань распадается лично у тебя, и дышать за тебя никакой искусственный интеллект не будет. Если лёгкое откажет ты просто задохнёшься собственной кровью посреди этой стерильной палаты, мир даже не замедлит свой бег. И вот тут, в этой липкой темноте, рождается странная, дикая, парадоксальная жадность до жизни, животная такая тяга, ты начинаешь ценить вещи, на которые здоровый человек в упор смотреть не станет, чистый, холодный воздух осеннего утра. Господи, как это вкусно просто приоткрыть пластиковое окно на проветривание, вдохнуть полной грудью холодный воздух и… не закашляться! Не почувствовать этот спазм в бронхах, хлебнуть этого воздуха до самого дна, до самых дальних, ещё уцелевших, не сожранных бактерией альвеол. Мы ведь в обычной жизни дышим и не замечаем этого, бегаем, заказываем доставки, переживаем из-за дедлайнов, оформляем бесконечные подписки, берём кредиты на айфоны. А тут… Каждый полноценный вдох, это выигранный тендер, каждый чистый срез на компьютерной томографии это высший орден. (Голос падает до шепота, в зале абсолютная тишина, актёр замирает, глядя в одну точку). И вот день контрольного КТ, спустя полгода этого ада, ты стоишь перед кабинетом, спина мокрая, руки трясутся так, что мобильник из пальцев выскальзывает. Врач открывает файл на огромном профессиональном мониторе, смотрит на эти чёрно-белые срезы твоего тела, крутит колесико мышки вверх-вниз, хмурится, молчит целую вечность… У тебя внутри всё замерло, пульс под сто сорок, сердце бьётся где-то в горле, и вдруг он выдыхает, трёт глаза и говорит, не поворачивая головы: «Ну что, дорогой мой… динамика отличная, распад закрылся, на месте огромной каверны, чистый, плотный, аккуратный рубец, закрытая форма, пишем документы на выписку». (Очень долгая, тяжелая пауза, человек медленно закрывает глаза, делает глубокий, чистый, бесшумный вдох через нос полной грудью и медленно, с облегчением выдыхает). Ты выходишь через раздвижные стеклянные двери клиники, территория и проходная остаются позади, ноги ватные, непривычные к долгой ходьбе в нормальной обуви, а не в больничных тапочках. Солнце лупит прямо в глаза, мимо с диким свистом проносятся электросамокаты, доставщики еды, люди куда-то несутся плотной толпой, уставившись в экраны своих смартфонов, толкаются плечами, ругаются на кассе из-за скидочных карт, матерятся в пробках, паникуют из-за новостей в телеграм-каналах… А тебе хочется встать посреди этого безумного, летящего к чертям города, раскинуть руки, поймать за плечи вот этого хмурого парня в огромных наушниках, который материт кого-то в микрофон, и заорать ему прямо в лицо, срывая голос: «Да дурак ты, дурак! Какая пробка?! Какое падение охватов в соцсетях?! Какая разбитая машина?! У тебя же лёгкие чистые! Ты понимаешь, каким ресурсом ты сейчас владеешь?! Вы же все тут Илоны Маски, вы мультимиллиардеры, вы боги! Вы дышать можете! Сами! Без хрипа! Без страха увидеть кровь на салфетке после каждого покашливания! Живите, идиоты! (Смотрит в зал, на губах появляется та самая, едва заметная, мудрая и бесконечно усталая улыбка Жванецкого). С этой жизнью нельзя бороться со звериной, панической серьёзностью сожрёт, переключит и не поморщится, к ней надо с жесткой, спасительной иронией, слегка отстранённо. Даже к палочке Коха, ну зашла, ну уселась, ну вырвала у тебя из жизни год или два, сожрала кусок лёгкого. Но рубец-то остался! А рубец на КТ это что? Это твоя личная медаль за отвагу, это память, о том, как сильно ты, оказывается, хотел жить, когда стонал по ночам в мокрой постели. Так что форточки держите открытыми, господа, не замуровывайте себя в своих офисах и страхах. И дышите. Слышите меня? Пока дышится дышите во всю ивановскую, жадно, до головокружения. Это единственное, на что вообще имеет смысл тратить наше чертовски короткое время. (Берёт айфон со стойки, слегка кивает головой залу и медленно, не торопясь, уходит за кулисы).