Она ушла в магазин

     Отец начал забывать три года назад. Сначала мелочи: ключи, очки, имя соседа. Потом стал путать дни недели. Потом годы. А прошлой весной, через месяц после маминых похорон, он проснулся утром, вышел на кухню в своей клетчатой пижаме и спросил:
     — Витя, а где мама?

     Виктор стоял у плиты с туркой в руках. Кофе поднялся шапкой и убежал на конфорку, зашипел, запахло горелым.

     — Пап, — сказал Виктор. — Мамы больше нет. Она умерла. В марте.

     Он видел, как это случилось с отцом. Как будто кто-то ударил его в грудь изнутри. Отец сел на табуретку, медленно, держась за край стола, и сидел так долго, глядя на мамину чашку с отбитой ручкой, которая по-прежнему стояла на сушилке. Потом заплакал. Тихо, по-стариковски, одними глазами.

     Виктор обнял его, и они просидели так до обеда.

     А на следующее утро отец вышел на кухню и спросил:
     — Витя, а где мама?

     ***

     Врач в поликлинике, молодая женщина с усталым лицом, сказала, что это нормально. Что при такой стадии новая информация не закрепляется. Что отец будет спрашивать снова и снова.

     — И что мне делать? — спросил Виктор. — Каждый день говорить ему, что она умерла? Каждый день он будет хоронить её заново.

     Врач помолчала.

     — Некоторые родственники выбирают не говорить. Это называется терапевтическая ложь. Решать вам. Правильного ответа здесь нет.

     Виктор держался ещё неделю. Семь утр подряд он говорил отцу правду. Семь раз отец узнавал, что его жена, с которой он прожил пятьдесят один год, лежит на Северном кладбище под берёзой. Семь раз он плакал так, будто слышал это впервые, потому что для него это и было впервые.

     На восьмое утро отец спросил:
     — Витя, а где мама?

     И Виктор сказал:
     — В магазин ушла, пап. За хлебом.

     Отец кивнул, успокоился и сел пить чай.

     — Хорошо. Я подожду.

     ***

     Так они и стали жить. Мама уходила в магазин. Мама уехала к сестре в Тверь. Мама в поликлинике, там очередь. Мама на даче, поливает огурцы. Виктор придумывал ей дела, как будто писал за неё жизнь, которую она не дожила. Иногда ему казалось, что он сходит с ума вместе с отцом. Иногда он ловил себя на том, что сам на секунду верит: вот сейчас хлопнет дверь, мама войдёт с пакетом, скажет: «Ну и холодина!» и начнёт ругаться, что опять никто не вынес мусор.

     Отец ждал. Каждый вечер он садился у окна, откуда видно было двор и арку, и смотрел. Иногда засыпал в кресле. Виктор укрывал его пледом, тем самым, зелёным, который мама связала лет тридцать назад, и уходил к себе, и лежал без сна, и чувствовал себя последней сволочью.

     Он врал отцу. Каждый день. Человеку, который научил его, что врать нельзя, который однажды, когда Вите было девять, отвёл его обратно в магазин вернуть украденную жвачку и стоял рядом, пока сын, красный от стыда, извинялся перед продавщицей.

     ***

     В октябре отец слёг. Воспаление лёгких, сказали врачи, в его возрасте это серьёзно. Виктор взял отпуск и сидел рядом. Отец то проваливался в сон, то выплывал, смотрел на сына мутными глазами и иногда узнавал его, а иногда нет.

     На третью ночь он вдруг проснулся совершенно ясным. Виктор это сразу понял: взгляд был прежний, отцовский, внимательный, чуть насмешливый. Такой, каким он смотрел на Витю, когда тот в десятом классе пытался объяснить, почему пришёл домой в два ночи.

     — Витя, — сказал отец. — А где мама?

     Виктор открыл рот, чтобы сказать про магазин. И не смог. Горло сжалось.

     Отец смотрел на него и ждал. А потом слабо улыбнулся и положил свою сухую лёгкую ладонь сыну на руку.

     — Я знаю, сынок, — сказал он. — Я всё знаю.

     Виктор замер.

     — Я не каждое утро помню, — продолжал отец медленно, с остановками, набирая воздух. — Но что-то внутри помнит. Вот тут. — Он коснулся груди. — Каждый раз, когда ты говоришь «в магазин», у тебя лицо делается... как у девятилетнего с этой жвачкой. Я же тебя знаю.
     — Пап, прости меня. Я не мог... Я не мог тебе каждый день...
     — Тихо, — сказал отец. — Ты всё правильно сделал. Ты думаешь, ты мне врал? Ты мне разрешал её ждать. Понимаешь? Пятьдесят один год я её ждал. С работы, из роддома, из больницы, от подруг. Я привык её ждать. Я не умею по-другому. А ты мне это оставил.

     Он закрыл глаза, отдыхая. Потом снова открыл.

     — Ты хороший сын, Витя. Самый лучший. Мама бы тобой гордилась. Она и гордится.

     Виктор уткнулся лицом в одеяло и плакал, а отец гладил его по затылку, как в детстве, медленно, неловко, пока рука не стала совсем тяжёлой.

     ***

     Отец умер под утро, во сне. Лицо у него было спокойное, даже немного удивлённое. Как у человека, который долго ждал у окна и наконец увидел, что в арку кто-то входит.

     Его похоронили рядом с женой, под той же берёзой.

     Виктор иногда приходит туда по воскресеньям. Приносит с собой два пирожка с капустой из пекарни на углу, мамины любимые. Садится на скамейку, смотрит на две фотографии в овальных рамках и говорит вслух, никого не стесняясь:
     — Ну что, пап. Дождался?

     Берёза шумит. И Виктору кажется, что это «да»...