Песня первой любви в душе до сих пор жива

Это случилось 13 апреля 1958 года. Все праздновали пасху. Я пришёл на свидание, а её, всегда аккуратной в этом отношении, не было. Вспомнил её некоторую холодность в последние дни. На душе заскребли кошки. Что-то случилось! Вскоре, 1-го мая, гуляя по городу с друзьями, встретил её с другим парнем. По сравнению со мной он был старше на год, выше ростом и с лица, пожалуй, симпатичнее меня. Держался он уверенно, с достоинством. Видимо, у него был больший опыт общения с девушками. Он знал себе цену. Перед таким видным кавалером, «высоким и красивым», вид у нее был несколько растерянным и заискивающим.

Это был для меня удар. Совсем недавно мы с ней встречались, обнимались, я даже осмелился её поцеловать. Это был мой первый поцелуй девушки. Для меня, неопытного, застенчивого, это было, по сути, признанием в любви. Я был необычайно счастлив. У меня, наконец, появилась девушка. Мои нормальные друзья поменяли их уже несколько раз, без зазрения совести и переживаний. Мне с ней было хорошо. Наконец, я преодолел какой-то психологический барьер, осмелился поцеловать девушку и, главное, как мне показалось, она ответила взаимностью.
И здесь такое!

Долго я не мог придти в себя. Мои душевные переживания разделяли сестра Лариса и её подруга Жанна. Они успокаивали меня, обещали познакомить с девушкой ничуть не хуже. Я же всё не мог успокоиться. В голове постоянно, как заноза существовала и ни на минуту не оставляла только одна мысль: «Меня бросили! Я никому не нужен». Чтобы как-то вытащить из головы эту занозу я попытался хорохориться, напевать слова модной в те времена песенки:

«Счастья своего я скрыть не в силах,
Милая покинула меня.
Все вокруг меня преобразилось,
Всё поёт ликуя и звеня…
Я вечерами снова с друзьями,
Снова свободен я…»

Песня песней, а покоя в душе по-прежнему не было. Чтобы как-то отвлечься, я решил нагрузить себя работой. Половину дня я проводил на заводе. А в свободное время решил из нашего дровяного сарая сделать себе летнюю комнату. У отца я получил разрешение и принялся за дело. Нужно было вначале освободить сарай от дров и всякого барахла, накопившегося ещё с довоенных времён, а затем сделать фундамент, новую стену, врезать окно, постелить пол, провести электричество, поклеить обои. Девятилетний брат Олег помогал мне во всём. Он тоже переживал за мою несчастную любовь, успокаивал, как мог, просил меня, постоянно нахмуренным, улыбаться. Крёстный отец, Кирилл Исаакович, отец Олега, сделал для моей комнаты окно. Отец провёл электричество. Сестра Юзя помогла оклеить комнату обоями. В течение мая всё было сделано. Я перенёс в свою комнату кровать, поставил столик, на него поставил свой приёмник «Москвич», рядом расположил проигрыватель и пластинки. Тётушка, Лидия Михайловна, мать Олега, принесла на входины занавеску на окно и бутылку. Пришёл Кирилл Исаакович, и мы отпраздновали новоселье.

В моей квартире стали собираться друзья, которые старались успокоить меня и словом и спиртным.

Её я встречал несколько раз на танцах, в скверике на ул. Щедрина. Однажды, по пьянке, по науськиванию друзей, я остановил её, пытался с нею объясниться. Я крепко держал её за руку, высказывал ей какие-то упрёки, вид у неё был испуганный. Это было с моей стороны большой глупостью. Разве можно завоевать расположение девушки силой. Но я по-прежнему любил её, не мог смириться с мыслью, что она не моя, а я не её парень. За тот юношеский, не разумный поступок мне стыдно до сих пор.

Спасение от несчастной любви пришло с неожиданной стороны. Меня пригласили в военкомат и предложили поступать в военное училище, учиться на офицера. Я раздумывал не долго. Мне хотелось быть скорее самостоятельным. Армия позволяла это реализовать. Она так же давала возможность получить не плохое образование и профессию. Наконец, я мог уйти из дома, в котором меня ничто особенно не держало и уехать из Минска, чтобы оставить свою не разделённую любовь.
У своих уличных друзей я пользовался каким-то уважением. Поэтому, провожая меня, они желали мне завалить экзамены и скорее возвратиться домой. Я самый младший из своих друзей, уходил в армию первым.

В Даугавпилсе, куда я приехал поступать в авиационно-техническое училище, меня ожидало много нового: латышский город, двухсотлетняя крепость, помнящая ещё войска Наполеона, оторванность от дома, палатки, масса новых друзей, простая солдатская пища, хождение строем с песнями, командиры воспитатели, воинский порядок. Расположили нас в палатках. Было нас около полутора тысяч человек. Вначале мы должны были готовиться к вступительным экзаменам. В ходе подготовки, решения задач по математике и физике, я понял, что моя подготовка выше, чем у большинства моих новых товарищей. Но всё равно, готовился к экзаменам серьёзно. Почему-то ещё со школьной скамьи я предпочитал накануне экзамена готовиться всю ночь.

Сдавал я экзамены легко и, естественно, поступил. На мандатной комиссии выбрал для себя самый сложный факультет – радиотехнический. В августе нас помыли, переодели в курсантскую форму, распределили по ротам, поселили в казармы, назначили нам командиров. Мы стали проходить курс молодого бойца. Заняты мы были практически от подъёма (7 часов утра), до отбоя (23 часа вечера). Слава Богу, думать о своей неразделённой, "окаянной" любви не было ни сил, ни времени.

С первого сентября началась планомерная учёба. Свободного времени стало ещё меньше. В увольнение первые полгода нас практически не пускали. Всё своё свободное время мы проводили в пределах крепости. Чувствуя свою не достаточную, по сравнению с другими, физическую подготовку, я стал усиленно заниматься гимнастикой, лёгкой атлетикой. Занятия эти приносили удовольствие. К учёбе и службе относился серьёзно, сознательно. За рвение к службе недоброжелатели стали называть меня почему-то «коммунистом».

За отличную учебу и примерную дисциплину меня отпустили в отпуск на зимние каникулы. Приехав в Минск, я гордо щеголял в своей авиационной курсантской форме. С ней, живущей недалеко от нашего дома, я не встречался. Помню, что сестра Лариса с Жанной пытались меня познакомить с девушкой, с которой я даже ходил на танцы. Никаких впечатлений от этого знакомства у меня не осталось. Я не стал с ней переписываться.

Возвратясь в училище, стал по-прежнему усиленно заниматься. Определенную отсталость я чувствовал в своём развитии в гуманитарном отношении. Это был результат моей недоработки в школе. Я стал серьёзно и направлено, с карандашом в руках, читать художественную литературу. В специально заведённую тетрадь (она жива до сих пор) высказывал своё отношение к прочитанному, выписывал различные пословицы, поговорки, эпитеты, сравнения и пр. Расширился мой словарный запас, я стал более уверено и грамотно вести беседу. Легче мне стало учиться по гуманитарным наукам. Я стал более уверенным в себе. Незаметно подошли и летние каникулы, которые длились целый месяц.

Прибыв в родной Минск, встретился с друзьями, которые по разным причинам не ушли в армию. Ходил с ними и на танцы в парк Горького. Конечно, я одевал свою курсантскую, авиационную форму. В те времена военная форма была в почёте и у людей, и у девушек. На танцплощадке была и она с подругами. Того парня с ней уже не было. Он ушёл в армию. А потом, за год многое могло случиться.

При её виде у меня по сердцу заскребли кошки. Но я к ней не подходил. Не помню уже, как мы возвращались домой – вместе или раздельно, но вдруг ко мне подошёл друг Генка и сказал, что ему сказали её подруги, что она хотела бы со мною встретиться, и что она сейчас ждёт меня в беседке, которая напротив её дома.

Мы были одни. На её лице, в её поведении было какое-то чувство вины и прошение о прощении. Я не мог её не в чём упрекнуть. Она была девушкой серьёзной, и имела право в свои 18 лет искать себе настоящего спутника жизни. В конце концов, она поняла, что я, хотя и не высокий, и не красивый, но лучше его и тех, которых она встретила за такой длинный, предлинный прошедший год. Мы снова встретились, чтобы никогда больше не расставаться.