Без страха и сомнений

Продолжение. Начало: «Привычка быть» http://proza.ru/2026/09/26/388


 Эпиграфом служит мем, облетевший в своё время интернет.

"Не ездила на конюшню несколько дней, сдав коня Василия берейтору. Это выдержка из сегодняшнего отчёта по коню Василию: «...глаза хитрожопые, морда весёлая, изображал пугливого коня-дурака. Бояться было нечего, вокруг было тихо и спокойно, поэтому он остановился, насрал посреди манежа и потом боялся говна». Собственно, это исчерпывающе описывает коня Василия."




                Страх как последнее оружие Эго

В прошлой статье мы выяснили неприятную вещь: жизнь, возможно, не является чем-то таким уж монументальным, как нам хотелось бы думать. Она подозрительно похожа на привычку быть.
Человек просыпается утром и немедленно продолжает вчерашнего человека. Имя то же, память на месте, паспорт не потерян, родственники узнают. Значит, можно расслабиться: Эго снова успешно загрузилось.

Правда, есть одна маленькая проблема: всё это держится исключительно до тех пор, пока никто не задаёт Эго слишком неприятных вопросов... Например: а где именно находится тот, кто всё это время «есть»?

Не имя, не тело, не память, не набор привычек, не историю, которую человек рассказывает о себе - а самого владельца всего этого имущества.

Тут начинается самое забавное.
Потому что Эго может пережить почти всё: философию, буддизм, Каббалу, психоанализ, три курса духовных семинаров... Но есть одна вещь, которую оно переносит значительно хуже: перспективу собственного отсутствия.
Именно здесь появляется страх.


          Страх — это охрана у двери, которой нет.

Обычно мы думаем, что страх возникает потому, что существует какая-то реальная опасность: змея, болезнь, потеря денег или любимого человека или положения или будущего - смерть, в конце концов.
Всё это вполне убедительно, но если продолжить анализ, обнаруживается одна общая конструкция: «Я могу это потерять».

Страх всегда требует владельца. Не существует просто страха потери. Существует:
«Я потеряю моё», а за ним «Я потеряю себя». Поэтому всякая цепляющаяся за существование мысль в конечном счёте упирается в одну и ту же стену: не трогайте Я.
Моё тело можно трогать, мои деньги можно трогать, мою репутацию — желательно не надо, мою философию — осторожно, мою картину мира — только через адвоката... Но само Я — священная корова.
Потому что если выяснится, что коровы нет, некому будет подавать жалобу.


   Анекдот.
Испытывают новый парашют. Уговорили одного селянина прыгнуть, пообещали: "Корову получишь, когда приземлишься: красную тёлку без единого изъяна!" Залез он в самолёт, прыгнул, летит, дёргает за кольцо — парашют не раскрывается. Летит земля навстречу, он вздыхает и говорит:  "Так, с парашютом обманули. Посмотрим, как с коровой."


                Последняя крепость

Эго умеет быть невероятно изобретательным. Когда ему говорят «Ты не тело», оно отвечает: «Хорошо, я сознание». Когда ему говорят «Сознание непостоянно», оно отвечает: «Тогда я свидетель». Когда обнаруживается, что и свидетель возникает как мысль - «Тогда я духовная сущность».
   Когда и духовная сущность не обнаруживается, «Тогда я — индивидуальная искра Абсолюта».
Когда и Абсолют оказывается концептуальной конструкцией - «Хорошо. Но ведь я всё-таки кто-то».
   Это уже последняя траншея.



        Цепляние за само существование субъекта.

Эго готово отказаться от собственности, статуса, тела, биографии, даже от рая. Но оно очень не любит отказываться от того, кто всё это потерял, поэтому страх — действительно последнее оружие.

Страх потерять Эго... Есть момент, который для обычного мышления выглядит совершенно парадоксально. Человек начинает видеть, насколько условны его представления о себе. Он обнаруживает, что

мысли приходят сами;
эмоции приходят сами;
тело постоянно меняется;
память переписывается;
характер меняется;
желания противоречат друг другу;
решения возникают из бесконечного переплетения причин и условий.
   Он смотрит на всё это и вдруг замечает: а где же здесь сам «я»?

Не образ Я, не слово «я» и не местоимение, а именно независимый субъект, который всем этим владеет.
И чем честнее исследование, тем хуже положение Эго, потому что обнаруживается неприятный факт: всё, что считалось Эго, можно наблюдать; но самого наблюдателя как отдельную сущность обнаружить невозможно.

И вот тут вместо торжественной музыки обычно начинается хор: «СТОП! А ВДРУГ МЕНЯ НЕ БУДЕТ?!»
   Поздравляем, это и есть страх перед пустотностью.


                Эго боится не смерти.

Здесь следует сделать важное различие: Эго боится не только и не столько биологической смерти, сколько утраты своей самости.
Биологическая смерть — всего лишь самый крупный и наглядный символ этой угрозы.
Потому что даже человек, уверенный в загробной жизни, всё равно хочет одного: чтобы он продолжил существовать.
Сменить тело — пожалуйста.
Перейти в другой мир — замечательно.
Стать ангелом — ещё лучше.
Раствориться в Боге — при условии, что я буду тем, кто растворился.

   Последняя формула особенно забавна...

«Я хочу исчезнуть в Абсолюте».
Прекрасно. А кто хочет?
«Я».
А кто исчезнет?
«Я».
А кто будет наслаждаться тем, что исчез?
«Ну… тоже я».

Эго готово раствориться даже в Боге, лишь бы получить бессмертный сертификат на собственное существование. Но страх возможен лишь там, где есть тот, кто боится.
Здесь начинается настоящая логическая неприятность.
Если страх — это отношение субъекта к угрожающему объекту, то необходимы как минимум тот, кто боится и то, чего он боится.
Если исчезает независимый субъект, исчезает и сама структура «Я боюсь».
   Не потому, что появился какой-то сверхчеловек, который стал настолько бесстрашным, что ему уже ничего не страшно. Нет, гораздо радикальнее: исчезает тот, кому могло бы быть страшно. Это не храбрость, а отсутствие основания для страха.


                Самая страшная мысль

Поэтому Эго может испугаться даже собственного освобождения. Пока существует идея «Я должен достичь Просветления», всё прекрасно: есть "я - путь - Просветление".
Эго получает новую должность: «Я — будущий Будда».
Очень перспективная карьера. Но затем возникает вопрос: а если Просветление — это не улучшение Эго, а обнаружение отсутствия самосущего Эго?
Тут кадровая служба закрывается, потому что получается что Буддой становится не усовершенствованный владелец сознания, а прекращается сама иллюзия владельца.

И тогда Эго обнаруживает ужасную вещь: оно шло к собственному разоблачению. Да - для следователя в процессе расследования главное не выйти на самого себя...

 
                Пустотность — не уничтожение

Здесь легко совершить ещё одну ошибку.
Услышав «Я пуст», можно представить себе, будто где-то внутри сидел маленький человек, которого наконец уничтожили. Но пустотность означает совсем другое. Если вещь существует независимо, сама по себе, из собственной природы, тогда можно было бы говорить о её окончательном уничтожении. Но если независимого ядра никогда не было, то нечего уничтожать.
Вот почему знаменитое рассуждение о пустотности столь неудобно для любого метафизического энтузиазма.

Возьмём что угодно и спросим: оно существует само по себе или зависит от причин?

Если зависит от причин — оно не самосуще.
Если не зависит от причин — тогда непонятно, почему оно вообще возникает именно сейчас и именно таким.
   Можно продолжить исследование:

А где находится его сущность?
В частях?
В целом?
Между частями?
Отдельно от частей?
В причине?
В результате?

И постепенно обнаруживается то самое «золотое яйцо», которое мы уже встречали в предыдущем разговоре.

Кажется: вот оно — цельное, твёрдое, настоящее. Начинаешь исследовать... И чем тщательнее исследуешь, тем меньше остаётся того, что можно было бы назвать самостоятельным ядром. Не потому, что яйцо кто-то разбил, а потому, что при исследовании выяснилось: его несокрушимость была частью воображаемой конструкции.



                А теперь — "Творец"...

   Ха-ха... Здесь мы подходим к самому деликатному месту. Люблю деликатесы!

Человеческое Эго изобрело великолепный способ окончательно обезопасить себя.
Если собственное существование вызывает страх, можно поместить его основание в вечного Творца. Получается: Я существую, потому что меня создал Он.
Теперь всё прекрасно: есть Я, есть Он, есть отношения, есть смысл, есть любовь.
И, на всякий случай, есть страх. Потому что если Он всемогущ, то лучше вести себя прилично.


  Анекдот.
По дороге в полях едет на телеге мужик. За телегой привязана корова, рядом бежит псина. На поле падает сбитый самолёт, лётчик приземляется на парашюте, а обломки самолёта аккурат накрывают телегу. Лошади полкрупа снесло, корову обломком насквозь продырявило, пса сильно покалечило, а мужику ноги оторвало. Лётчик подходит к лошади, та ещё хрипит. Он любит животных, жалеет:

— Плохо совсем лошадке, мучается, надо добить.

Вытаскивает пистолет, пристреливает лошадь. Подходит к корове, тоже жалеет:

— Плохо коровке, мучается, надо добить.

Пристрелил корову. Подходит к псу:

— Плохо собачке, совсем хреново, надо добить.

Выстрел. Лётчик поворачивается к мужику.
Тот на руках вприпрыжку бежит и орёт во всё горло:

— Как же мне зашибись!..



   Так появляется великолепная духовная конструкция: «Я люблю Тебя» - и рядом «Я боюсь Тебя».
"Любовь и трепет" выглядят как противоположности - но структурно они явно родственники. Потому что и страх, и присваивающая любовь предполагают две стороны отношения: я - Ты. Я боюсь Тебя. Я люблю Тебя. Я служу Тебе. Я хочу быть Тебе угодным. Я хочу быть Тобой любимым.
   Во всех случаях чрезвычайно важно, чтобы «я» не исчезало.

И вот тут возникает забавный вопрос: а что, если провести тот же анализ, который был проведён над индивидуальным «я», с самим абсолютным «Он»? Если Творец существует сам по себе...

   Предположим, есть самосущий Творец.
Не зависящий ни от чего.
Не возникший из причин.
Не обусловленный отношениями.
Не зависящий от мира.
Абсолютно независимый.

Тогда возникает странность: если Творец абсолютно независим, то каким образом возникает отношение "Творец - творение"?
Если мир действительно существует как нечто отдельное от Него, появляется второй независимый полюс.
Если мир не существует отдельно от Него, тогда уже необходимо объяснить, в каком смысле можно говорить о двух — Творце и творении.
Если Творец меняется в отношении к миру — он уже не абсолютно неизменен.
Если не меняется — трудно объяснить, что означает акт творения.
Если мир существует в Нём потенциально, возникает зависимость.
Если вне Него — появляется самостоятельное «вне».
Если мир есть Его проявление, нужно объяснить, почему проявление имеет свойства, отличные от самого основания.

Иными словами, идея абсолютно самосущего Творца сталкивается с той же проблемой, что и идея самосущего индивида: его пытаются сделать независимым от всех отношений, а затем посредством отношений объяснить его связь со всем остальным.
   Но независимая сущность, определяемая через отношения, — уже не независимая сущность...


               Творец, которому ничего не требуется

Есть ещё более неприятный вопрос: если Творец совершенен и самодостаточен, зачем ему вообще творить?
Если ему чего-то не хватало — он не был самодостаточен.
Если ему всего хватало — творение не может быть восполнением недостатка.

Можно сказать: «Он творит из любви». Хорошо. Но тогда возникает следующий вопрос:
а что такое любовь без отношения?
А если отношение появляется вместе с творением, то любовь оказывается не вечным независимым свойством Творца, а понятием, раскрывающимся через зависимое отношение.
   То есть мы опять приходим к взаимозависимости... И опять исчезает то самое «само по себе».



                «Народ Мой»

И вот здесь неожиданно возвращается предыдущая статья. «Народ Мой» ("Ами", ивр.) - прекрасная формула Завета. Но если довести логику до предела, слово «Мой» становится философски взрывоопасным. Потому что "Мой народ, Моя земля, Моя воля, Моё творение..."
   А что такое «моё» без «меня»?

И если исследование не обнаруживает независимого «меня», то собственность начинает выглядеть довольно странно. Любое «моё» — это ярмо на шее, потому что чтобы что-то иметь, приходится поддерживать представление о том, кто имеет - и удерживать имеющееся.

И вот уже Творец оказывается в "интересном положении": создал мир - теперь надо за ним следить.
Создал народ - теперь надо его вести.
Дал закон - теперь надо контролировать соблюдение.
Создал человека - теперь человек обязан любить Творца.
   А если не любит — будет трепетать! Всем - бояться!

Получается не абсолютная свобода, а космическая бухгалтерия отношений собственности. И тут невольно хочется спросить: э, Творец, а оно тебе действительно надо?



             Любовь как последняя форма цепляния.

а) "Любовь (аhава) и трепет (ира) — это два главных столпа служения Б-гу и духовной жизни в иудаизме. Любовь и трепет не исключают, а дополняют друг друга. Любовь дает крылья для устремления вверх, а трепет служит надежным фундаментом и сдерживающей силой. Идеальное служение сочетает оба чувства: трепет очищает тело и вожделения, а любовь возвышает душу." (Толдот.ру)

б) "В христианском богословии любовь и трепет не противоречат друг другу, а составляют основу страха Божьего — ключевого состояния верующей души. Потеря трепета ведет к духовной черствости и эгоизму, а потеря любви — к сухой законнической религиозности." (Православие.ру)

  Самая тонкая ловушка — заменить страх любовью. Страх говорит: «Я боюсь потерять Тебя». Любовь говорит: «Я хочу быть с Тобой». Но в обоих случаях может оставаться одно и то же основание «Я».
   Поэтому речь не о том, что любовь плоха: на относительном уровне любовь — прекрасна. И сострадание прекрасно, и преданность прекрасна. Но если мы говорим о предельной реальности, возникает вопрос: кто именно любит кого?
Если обнаруживается отсутствие независимого любящего и независимого любимого, любовь не уничтожается, уничтожается собственническая структура любви.

Не «Я люблю Тебя, поэтому Ты мой», а исчезновение самой необходимости превращать связь в собственность.

 
       Страх и любовь заканчиваются в одном месте

И вот здесь становится понятна связь с Раху (см. «Привычка быть»)... Раху сначала говорит: «Мне должны».
Потом: «Я хочу получить».
Потом: «Я должен восстановить справедливость».
Потом: «Я хочу освободиться».
И наконец: «Кто хочет?»
   Вот это последний удар.
Потому что пока есть Раху, существует:

страх
желание
обида
справедливость
вина
надежда
любовь
ненависть
Просветление как будущая собственность.

Но когда не находится сам Раху как независимая сущность, кому принадлежит всё это?
Никому.
Не в смысле нигилистического «ничего нет», а в смысле "ничто не существует таким образом, чтобы нуждаться в независимом владельце".

И тогда страх остаётся без адресата - это и есть настоящий финал.

Не «Я больше ничего не боюсь» - потому что это всё ещё говорит я, а - страху некому отвечать.
Он приходит - у него нет владельца. Он возникает зависимо - он изменяется - он исчезает.
Как облако, как мысль, как Раху, как «Творец» в качестве концептуально ухваченного самосущего объекта. Как всё то, что мы пытались превратить в окончательную опору.


                Мышь махнула хвостиком

И теперь можно вернуться к Курочке Рябе. Помните?

Мышка бежала,
хвостиком махнула —
яичко упало
и разбилось.

Мы уже знаем, кто такая мышь: мысль. Она сидела под троном Демиурга и сначала думала: «Какой огромный мир!»
Потом: «Кто его создал?»
Потом: «Кто создал создателя?»
Потом: «Что такое Я?»
Потом: «Что такое Бог?»
Потом: «Что существует само по себе?»
  И наконец: «А где оно?»

   "А в ответ - тишина..." (В.С.Высоцкий) Вот здесь и падает яйцо.

Не мир - представление о самосущем мире.
Не Бог - представление о Боге как о независимой, ухваченной мыслью сущности.
Не Раху - представление о Раху как о самостоятельном владельце своей истории.
И самое главное — не уничтожается человек.

Исчезает необходимость постоянно защищать кого-то, кто должен был быть независимым центром происходящего.


               Без страха и сомнений

Поэтому название второй части можно прочитать двояко. «Без страха» — потому что страху необходим тот, кто боится. «Без сомнений» — не потому, что Эго наконец получило правильную доктрину и теперь может гордо предъявить сертификат Просветлённого.
А потому, что исчезает сама необходимость найти окончательную концептуальную опору.

Сомнение спрашивает: «А действительно ли Я существую?» Мудрость исследует... и не находит самосущего Я.
Страх спрашивает: «А что со мной будет, если меня не станет?» Мудрость отвечает:
«Покажи того, кто должен исчезнуть».
   И тут начинается самое неловкое место: показывать-то некого и некому.

Поэтому последняя свобода — не победить страх. Ведь победить страх — значит создать нового героя: «Я — тот, кто победил страх». Это опять Эго.
Последнее оружие Эго уничтожается не победой над ним, а отсутствием того, кто должен был победить.

И тогда действительно вопль сменяется тишиной. Не потому, что Вселенная наконец замолчала, а потому, что некому больше требовать от неё ответа. Некому говорить:
«Моё», некому говорить «Мне должны», некому говорить «Я боюсь». Некому даже говорить «Я просветлён».

И выясняется, что самое страшное место на пути было не перед смертью Эго: самым страшным местом было обнаружить, что "Эго уже некому умирать"...
А после этого остаётся только странная, почти неприличная простота: Я — имя, Я — сон, Я — всё, что значит — ничего.

И мышка спокойно убегает - потому что яйцо уже разбилось. А под троном, как выяснилось, никого и не было. Как, впрочем, и на нём.