Короткими перебежками. Глава 11. Аптечный бекомпле

(предыдущая глава http://proza.ru/2026/09/01/1452)


Храп у Оглоблина действительно был богатырский: к наследственности приложили руку и врачи сорок с лишним лет назад, применив при операции по удалению полипов новейшее по тем временам достижение медицины — резекцию носовых раковин. Ноу-хау, правда, не прижилось: не оправдало надежд, не прошло испытание временем. Более того, считалось теперь заблуждением. Потому что хирургическое вторжение нарушало природную циркуляцию воздуха со всеми вытекающими…


Но исправить эту ошибочку, с коей прожил Оглоблин большую часть жизни, было уже невозможно. Так что оставалось лишь вздыхать, с горькой полуулыбкой вспоминая истовое негодование девушки — продвинутого лора на медкомиссии: «В аду им за это гореть!» — деваха была горячих кровей. Прекрасно при том осознавая, что эту его напасть, как и горбатого, только могила исправит.


А в жизни эта беда мешала, конечно, здорово. Ибо для сна требовалась какая-то отдельная келья, иначе другие просто обрекались на бессонную ночь. Поэтому для передвижения в его жизни теперь были только самолёты и автобусы (сидя он спал бесшумно, как младенец) — поезда отметались сходу.


Сходу отметалась мысль и о прифронтовом блиндаже: мало того, что Оглоблин своим храпом выдавал бы их расположение на все окрестные мили, так и товарищам невозможно было бы провалиться в сон в недолгие часы отдыха.


И даже работая в этой судоходной компании, Оглоблин каждый раз переживал и напрягался, когда по пути на судно или убывая с него экипажу предстояло ночь-другую перекантоваться в заграничном отеле. И тут уж оставалось гадать, надеяться: одно- или двухместные номера заказаны компанией.


Вот почему он был так благодарен старшему механику, что несколько лет назад тот отважно подхватил ключ на стойке ресепшн: «Ну, пошли, Лёха!».


И огромным плюсом своей работы в море Оглоблин считал свою милую, одноместную, собственную каюту. В которой можно было спокойно засыпать и спать вольготно хоть на боку, а хоть на спине — плевать он на всех хотел!


И хоть сам себе он боялся сознаться, но в этом пространстве переборок, с незримо вибрирующей под ногами палубой и низким подволоком, он чувствовал себя гораздо уютней и свободней, чем в периметре панельных стен. Не было ни сбоку, ни сверху барагозов-соседей, врубающих на полную музон в половине второго ночи, и невозможно было тут затопить соседей снизу. И никто не упрекнёт за валяющиеся шлёпанцы, рабочий беспорядок на письменном столе или испорченную жизнь…


К слову, беспорядок на столе образовывала куча лекарств и мазей, спреев и капель. Чтобы в любой момент — и даже очнувшись от сна — можно было и в темноте нащупать рукой пластинку валидола, капли для носа, таблетки от изжоги или бальзам «Звёздочка», бальзам «Спасатель». Годы уже давали себя знать, и, отправляясь в долгий рейс, Оглоблин старался запастись всеми необходимыми медикаментами.


Да и в любом случае: как хорошему повару, что каждый день работает с кипятком да раскалёнными печами и духовкой, обойтись без пантенола — спрея от ожогов? А Оглоблин вёз их теперь два — для себя и какого-то нерадивого товарища. Ибо в первом рейсе от этой компании подошёл к нему рефмеханик Андрюша (что был теперь и в этом рейсе): «Слушай, у тебя, говорят, мазь есть от ожогов? А то у старпома же в аптечке судовой как обычно — ни фига нет». Оглоблин, помнится, начал бурчать (в душе, конечно, уже сдавшись), что мол о чём вообще Андрюша думал, в рейс собираясь, — рефмеханики же работают с фреоном! Тогда «реф» просто приподнял одну штанину комбинезона и от увиденного Оглоблин мухой слетал в свою каюту и безоговорочно протянул свой флакон товарищу: «На, только как-то растягивай — больше у нас нет». Поэтому дорогостоящего спрея покупал он теперь два в чемодан.


Потому что в море не сбегаешь в аптеку запросто, не купишь! Помнится, забыл как-то клей для порезов — тюбик-то размером с мизинец: мелочёвка вроде. Но как её не хватало тогда! Вот и пришлось как-то перебиваться при мелких порезах, кои частенько на камбузе случаются, пластырями да ватой и даже малярной лентой, взятой у боцмана, до самого Пусана.


А совершенно стратегический запас: аспирин с парацетамолом, йод, валидол и теперь непременный диклофенак — забыть что-то из этого было смерти подобно!


Спасительный диклофенак Оглоблин употреблял только в крайнем случае. Когда уж второй, а то и третий день боль в позвоночнике невыносимо отдавалась в ногу. Чтоб не возникло привыкания в организме. И часто, оглядывая свой аптечный арсенал, Оглоблин удовлетворённо покачивал головой: «Ну с таким-то боекомплектом я до конца рейса продержусь: грех не продержаться!»


А выстоять, выдюжить было надо: слишком неравноценный был размен — слишком перевешивала та чаша весов, на которой было всё самое дорогое, сокровенное до боли и единственно значимое: семья, сын, мать, родные — против той, на которой была лишь кучка жалких брюзжащих зануд, не стоящих и слова доброго. Хоть и тянули  те упорно весы в свою сторону.



(продолжение следует)