Я умру. Но пока я смеюсь

Я умру. Но пока я смеюсь

Мне всегда импонировали взгляды на смерть ранних даосских мудрецов — и в первую очередь Чжуан-цзы. Перескажу его мысль так, как я её понимаю.

Мы не можем доподлинно знать, что нас ждёт после смерти тела. Может быть — пустота, конец бытия. И, вероятно, так же было и до нашего рождения: душа появилась вместе с телом — и вместе с ним погибнет. А может быть и иначе: мы приходим в этот мир из другого, гораздо более радостного, по сравнению с которым наш мир — сущий ад. И тогда мы должны всю свою проклятую жизнь печалиться и торопить смерть. Или наоборот: мир, в котором душа обитала прежде, был наполнен страшным страданием, и мы должны радоваться уже тому, что живём здесь. То же самое можно сказать и о жизни после смерти — куда попадает душа, в райский мир или адский? Никто доподлинно не знает. Поэтому мы должны спокойно, без излишних треволнений относиться к нашему земному существованию.

С такого философского вступления я хочу начать разговор о юморе.

Важная вещь: юмор — атрибут именно человека. Животные не склонны к юмору. По крайней мере, он им нехарактерен. Они могут веселиться, радоваться — но не проявлять юмор. Во всяком случае, Бернард Вербер в своей «Энциклопедии относительного и абсолютного знания» утверждает, что лишь однажды в неволе обезьяна в общении с человеком проявила чувство юмора.

Однако современная наука говорит иное. В 2024 году исследование, опубликованное в Proceedings of the Royal Society B, показало: орангутаны, шимпанзе, бонобо и гориллы используют как минимум восемнадцать видов игривого дразнения — подкрадываются, тыкают, дёргают за волосы и ждут реакции. Это не просто игра, а намеренная провокация, очень похожая на детские дразнилки. Учёные считают, что предпосылки юмора существовали у нашего общего предка минимум тринадцать миллионов лет назад.

Дельфины-афалины во время игры «улыбаются» — открывают рот в расслабленной гримасе, которую исследователи из Пизанского университета сравнили с человеческой улыбкой. Причём они имитируют «улыбку» партнёра в трети случаев. Крысы, когда их щекочут, издают ультразвуковой «смех» на частоте пятьдесят килогерц — за пределами человеческого слуха.

Но я знаю это не по научным статьям. Я знаю это по личному опыту.

На работе, на складе, в обеденный перерыв я ходил читать книги на заброшенную железнодорожную ветку — недалеко от двери промышленного лифта. В определённое время. И там, ради развлечения, иногда гонял ворон. Не всерьёз, по приколу.

Однажды я открыл дверь лифта — и вдруг получил по голове хлебной коркой. Не камнем. Хлебной коркой. И надо мной раздалось торжествующее: «Карррр!»

Это был не инстинкт. Это была месть. И это было смешно.

Вот тогда я понял: юмор — не привилегия человека. Это свойство разума, который умеет смотреть на ситуацию со стороны. Ворона посмотрела на меня — и нашла меня смешным. А потом сделала так, чтобы смешно стало и ей.

Человек отличается от вороны не наличием юмора. А тем, что может рассказать об этом. Написать. Передать. Сделать из мести — историю. Из хлебной корки — метафору.

Юмор начался не с нас. Но мы довели его до слова.

Если взглянуть на жизнь «внушительно и строго» — поводов для беззаботного веселья и вправду нет. Особенно если ты уже немолод и лучшие годы, пожалуй, позади — то, что я могу сказать о себе. В отличие от животных, люди сполна осознают конечность своего существования. Каждое наше индивидуальное существование трагично — нас всех впереди ждёт смерть. И с этим ничего не сделать, надо смириться. Некоторые даже считают её главным событием в жизни. Так и я семнадцать лет назад записал в своём дневнике.

Тем не менее в рамках нашей современной культуры многие стараются жить так, словно её, смерти, нет. Стыдливо умалчивается этот факт. Тем более — в свете процветающего ныне циничного, лучше сказать, вульгарного материализма. Ведь в школе всех научили скептически относиться к религии, а науку, насмешливо утверждающую сомнительность чего-либо загробного, почитать за главный авторитет. Люди лишились многовекового метафизического утешения — воздаяния после смерти. Ведь в предыдущие эпохи религиозная сакральная традиция постоянно напоминала о бренности всего сущего, о существовании того, иного света. Современное западное общество заменило мысли о вечном повседневной мишурой и суетой, фигуру священнослужителя заменил психоаналитик.

Однако не всегда было так.

Для древних майя многочисленные человеческие жертвоприношения были неотъемлемой частью религиозной жизни. Особенно трепетно было отношение к смерти у древних египтян. Едва фараон, почитавшийся как бог на земле, рождался — ему уже начинали строить грандиозную усыпальницу, пирамиду. У многих народов вместе с именитым хозяином отправлялись на тот свет его слуги, рабы и даже жёны и близкие. Современный человек подозревает, что после смерти его ничего не ждёт либо что-то совсем не то, что было здесь. Комфорт, развлечения, соблазны, облегчённый механикой и выхолощенный (например, офисный) труд, виртуальная реальность игр и интернета, иллюзии, даруемые массовой культурой — всё это новые способы уйти от действительности. Я уже не говорю о психоделиках и наркотических препаратах.

Но самым действенным средством от страха смерти для меня является юмор — весёлое, доброе и ироничное отношение к жизни, к действительности. В таком свете юмор выглядит как проявление жизнелюбия и даже силы духа.

«Любовь как шпага, юмор как щит!» — неплохой девиз, который я вычитал в романе «Империя ангелов» писателя-фантаста Бернарда Вербера. Можно, пожалуй, посмотрев с другой стороны, сказать и резче: юмор — моя форма защиты и даже эскапизма. Да, жизнь — трагедия. Но что, если попытаться сделать её хотя бы… трагикомедией? Один рок-музыкант в интервью на вопрос, что значит «красиво жить», ответил: «Это значит жить весело и одухотворённо!»

«Всего два выхода для честных ребят — схватить автомат и убивать всех подряд, или покончить с собой — если всерьёз воспринимать этот мир!» (Егор Летов). Да уж… К подобным выводам я пришёл самостоятельно в возрасте пятнадцати лет — и вдруг услышал эти слова из песни «Гражданской обороны». На фотографиях того времени я выгляжу серьёзным и даже хмурым. Люди, которые видели их, удивляются, насколько я изменился с тех пор.

А теперь — о стоиках.

Стоики были не менее серьёзны, чем даосы, но приходили к похожему выводу. Сенека писал: «Мы умираем каждый день. Всякий день, что мы теряем — это часть нашей жизни». Эпиктет говорил: «Я не боюсь смерти. Я боюсь не начать жить». Марк Аврелий, император-философ, напоминал себе каждое утро: «Ты можешь уйти из жизни сейчас же. Пусть это определяет, что ты делаешь, говоришь и думаешь».

Стоики не отрицали смерть. Они смотрели ей в глаза — и учили этому других. Их спокойствие было не бегством, а мужеством. Не равнодушием, а принятием. И это роднит их с даосами больше, чем может показаться: и те и другие понимали, что смерть — не враг, а часть жизни.

Но стоики шли дальше. Они говорили: если смерть неизбежна, если страдание неизбежно, если всё, что у тебя есть, может быть отнято в любой момент — что остаётся? Остаётся выбор. Выбор, как относиться к этому. Выбор, смеяться или плакать. Выбор, жить в страхе или в достоинстве.

Юмор — это тоже выбор. Это стоический выбор в пользу жизни.

Вот почему я говорю: юмор — это не просто защита. Это акт мужества. Смеяться, когда страшно, — это не слабость. Это сила. Смеяться, когда больно, — это не бегство. Это победа. Пусть маленькая. Пусть на один вечер. Но победа.

И если уж сам император Рима напоминал себе о смерти каждое утро — то что мешает мне вспомнить о ней с улыбкой? Не с ужасом, не с отчаянием, не с циничным равнодушием — а с той лёгкой иронией, которая делает жизнь не трагедией, а трагикомедией.

Уже сам факт моего, твоего, вашего существования — для кого-то вовсе не повод для радости. Мы занимаем чью-то нишу, чьё-то место в природе самим фактом своего существования, кому-то мешаем, из-за нас кто-то не родился — и не обязательно в мире людей, а в животном мире. Мы, люди, — часть пищевой цепочки, существующей в природе. В конце концов, сколько живых существ умерщвлено для того, чтобы мы насытили свой телесный голод? Кто-то подсчитал, что средний американец съедает за свою жизнь более пятидесяти коров. Нехилое такое стадо… Сколько форм жизни безвозвратно уничтожено ради того, чтобы люди жили в комфорте? Сколько живых существ не появится из-за этого? Все слышали о такой науке — экология. Это наука о среде обитания. Среда обитания человека вопиющим образом конфликтует со средой обитания всего животного мира. Кое-кто приходит к мысли, что мы, люди, — опасная болезнь биосферы планеты Земля. Мы ведь не только поедаем — ещё больше разрушаем, уничтожаем живое благодаря своей индустриальной, энергозатратной и ресурсоёмкой цивилизации, её технологиям. Мы стремимся не к духовным ценностям, счастью и гармонии, а к материальному комфорту — такова, увы, суть современного общества потребления. Если бы всё человечество потребляло столько энергии, как США, мир бы уже постигла экологическая катастрофа.

Вспоминаются строки Юрия Мамлеева из романа «Крылья ужаса»:

«Там было на редкость богато, уютно, и врачи были какие-то сверхдобрые. Девочка Мила, племянница, отказывалась есть главным образом мясо, чтобы не обижать животных — коровок, кур, петушков, свинок… Плача, не брала в рот почти ничего от щедрого мира. Каждый раз двое врачей и медсестра уговаривали её есть нормально, но невинная кашка иной раз казалась ей мясом истерзанного животного… Глазки её, как цветочки, наливались слезами, и она только лепетала в ответ на бездонную роскошь мира. Люда расцеловала племянницу.
— Глупышка ты, глупышка… Смотри сама не помри, если не будешь кушать.
— Пусть я помру, а кушать и обижать не буду никого, — плакала девочка.
— А разве ты кого-нибудь в своей жизни не обижала? — шепнула ей Люда.
— Обижала, но больше не могу обижать. Скорее умру, — прошептала девочка, целуя Люду.
— Ну, будь умницей, съешь кашку, ты никого этим не обидишь…
— А нищих? — удивилась девочка.
— У нищих без тебя будет своя кашка.
Девочка недоверчиво пожала плечиком. И есть отказалась».

Шопенгауэр, считавший этот мир наихудшим из возможных, приводил пример одного племени, у которого было принято радоваться, когда кто-нибудь умирает. Ведь аборигены свято верили, что усопший держит путь в лучший мир.

Однако в любой ситуации можно найти повод для юмора — пусть иногда, среди многообразия всех его оттенков, и только чёрного.

Да, многообразие юмора велико — от молодёжного гогота в духе «Камеди Клаб» до тонкого юмора джазовой импровизации. Но суть одна: юмор — это способ смотреть в лицо тому, что нас пугает, и не отводить взгляд. Это способ сказать: да, я умру. Да, всё закончится. Но пока — я здесь. И я смеюсь.

И тогда, может быть, слова Летова о двух выходах перестанут быть единственной правдой. Потому что есть третий выход: жить, зная, что умрёшь — и всё равно смеяться.

Это и есть жизнь. И это, пожалуй, самое человеческое, что в нас есть.