Звонок из XIX века

Ночной полумрак на проходной знаменитого Кировского завода нарушался лишь тусклым светом настольной лампы да мерцанием экрана старого телевизора. На часах было без четверти одиннадцать вечера. Пожилой вахтёр Степан Егорович, бывший флотский старшина, лениво листал газету, прислушиваясь к монотонному шуму осеннего дождя за окном.
Тишину внезапно разорвал резкий, дребезжащий звон. Звонил старый чёрный дисковый телефон, стоявший прямо у пульта управления автоматическими воротами. Степан Егорович удивлённо поднял густые брови — в такое время начальство обычно не беспокоило. Он снял тяжёлую трубку и привычно рявкнул:
— Проходная завода! Вахтёр Матвеев слушает.
— Наконец-то! — громыхнул в трубке густой, неестественно поставленный баронский баритон. Голос буквально дышал безумием и страстью. — Мерзавец! Трус! Думали, ваш подлый пасквиль останется безнаказанным? Вы запятнали имя моей жены! Я требую удовлетворения!
Степан Егорович от такой наглости даже оторопел. Он поправил форменную фуражку, откашлялся и сурово ответил:
— Слышь, гражданин, ты куда звонишь? Какая ещё жена? Какой пасквиль? Ты пьяный, что ли? Это режимный объект, третья площадка! Тут из женщин только Клавдия Петровна из планового отдела, да и той под семьдесят!
— Не паясничайте, Геккерн! — яростно перебил голос, и на том конце провода послышался глухой стук, будто звонивший со всей силы ударил кулаком по столу. — Ваша личина сорвана! Мои секунданты явятся к вам на рассвете. Оружие — пистолеты. Дистанция — двадцать шагов! Одному из нас не жить, клянусь честью!
Трубка затряслась в мозолистой руке вахтёра. По спине пробежал странный, леденящий холодок мистики. Голос звучал так убедительно, с такой архаичной, пугающей яростью девятнадцатого века, что на мгновение Степану Егоровичу показалось, будто сквозь телефонный провод прорвалось само время.
— Слышь, ты, дуэлянт хренов! — Степан Егорович попытался вернуть привычную флотскую жёсткость, хотя сердце забилось быстрее. — Какие секунданты? У меня на воротах две овчарки сидят и колючая проволока под током! Твои секунданты дальше забора не пройдут, я у них лично документы проверю! Ты фамилию свою назови, шутник! Пропуск какой серии?
— Я? Вы прекрасно знаете, кто я! Моё имя принадлежит России! — патетически выкрикнул мужчина. Раздался тяжёлый вздох, театральная пауза, а затем послышался невнятный грохот, звон разбитого стекла и тихое, вполне современное ругательство: «Твою мать, где мой суп?..» Связь оборвалась.
Степан Егорович сидел неподвижно ещё минут пять, слушая короткие гудки и крепко сжимая в руке старую дубинку. "Наркоман какой-то или сумасшедший",- подумал он, но до конца смены всё равно вздрагивал от каждого шороха, всматриваясь в тёмный пустой двор завода.
Вся правда открылась только на следующий день. В полдень к проходной робко подошёл взъерошенный молодой человек с виноватыми глазами и жутким перегаром. Это был Иннокентий - актёр местного драматического театра. Он так глубоко ушёл в репетицию роли Пушкина в новой биографической пьесе «Последние дни», что решил закрепить образ с помощью любимого Александром Сергеевичем белого вина Бордо и коктейлем на основе рома. Находясь в полнейшем творческом исступлении и путая реальность с девятнадцатым веком, он решил набрать номер своего коллеги, игравшего Дантеса, чтобы «высказать всё в лицо». Но пьяные пальцы промахнулись по диску телефона, перепутав две последние цифры, и вызов улетел прямиком на пульт к суровому вахтёру.
Когда Иннокентий, густо краснея, протянул Степану Егоровичу контрамарку на свою премьеру в знак извинения, бывший старшина сначала насупился, а потом громко хохотнул. Мистика растаяла, уступив место обычному театральному курьёзу.
Степан Егорович прищурился, глядя на помятого «солнца русской поэзии». На лице актёра читался такой искренний, почти детский страх перед массивной фигурой вахтёра, что вся строгость старшины моментально улетучилась.
— Ну заходи, дуэлянт, — буркнул Степан Егорович, открывая магнитный замок вертушки. — Будем твою явку с повинной оформлять.
Они сели в тесной вахтерской каптерке. Степан Егорович достал два гранёных стакана, решительно отодвинул в сторону недопитый с ночи чай и достал из глубины тумбочки бутылку водки "Онегин".
— Значит, Пушкин, говоришь? — вахтёр смерил парня оценивающим взглядом. — Ну, внешне, прямо скажем, не дотягиваешь. Бакенбардов нет, кудрей маловато. Да и Геккерна с Дантесом ты, брат, перепутал. Геккерн — это ж приёмный папаша его был, старик. А стрелялся-то Александр Сергеевич с Жоржем. Я-то грешным делом ночью всю свою молодость вспомнил, думал, и правда из прошлого привет прилетел от какого-нибудь обманутого мужа!
Иннокентий от неожиданности едва не поперхнулся первым глотком.
— Вы знаете историческую достоверность персонажа? — изумлённо округлил глаза актёр.
— А ты думал, если я на проходной сижу, так только турникет открывать умею? — усмехнулся Степан Егорович, поправляя фуражку. — Я, между прочим, срочную службу на крейсере «Аврора» проходил, когда он ещё музеем не был. Нас там к культуре строго приучали. Так что твой вчерашний спич про «пасквиль» я оценил. Но за ворота мои обидно. Какая у тебя дистанция в двадцать шагов, если у меня тут территория — вон какая, устанешь шагать!
Иннокентий наконец расслабился и тихо засмеялся, обхватив голову руками.
— Ой, стыдно-то как… Я ведь когда трубку бросил, ещё полчаса по гримёрке ходил, ждал, пока секунданты отпишутся. Потом споткнулся о бутафорский стол, суп на сукно пролил. Утром просыпаюсь — в голове набат, на телефоне последним набранным номером висит «9-12», а у моего Дантеса номер «9-21». Я как вспомнил, что кричал про колючую проволоку и режимный объект, у меня аж похмелье прошло.
— Ладно, творческая интеллигенция, проехали, — добродушно хмыкнул старшина, пряча бутылку в тумбочку. — Обиды не держу. За контрамарку спасибо. Приду проверять, как ты там Геккернам и Дантесам мстить будешь. Только смотри мне, на сцене — чтоб без глупостей! А то у нас на заводе за несанкционированные выстрелы быстро скрутят.
С тех пор на Кировском заводе появилась своя легенда. Каждый раз, когда на проходной среди ночи внезапно звонил старый чёрный телефон, сменщики Степана Егоровича в шутку переспрашивали: «Алло, это Геккерн?»
А сам Степан Егорович через месяц действительно сидел в третьем ряду партера драматического театра. Когда Иннокентий в образе поэта яростно выкрикивал со сцены: «Я требую удовлетворения!», старый старшина довольно улыбался в усы и мысленно добавлял: «Пропуск сначала покажи, Александр Сергеевич».