Глава вторая. Три тысячи шекелей и родственники

Роман «Стеклянная стена». Начало — в предыдущих публикациях.

* * *

Глава вторая. Три тысячи шекелей и родственники

Принято считать, что талант — это дар. Никто при этом не уточняет, что дар этот достаётся не самому таланту, а всем, кто его окружает, и стоит он, как правило, значительно дороже, чем предполагалось в начале.

Мира усвоила это два года назад, когда тренер Рина впервые произнесла слово «перспектива» применительно к Злате, и с тех пор слово это жило в семье Коваленко отдельной строкой в воображаемом бюджете — между «хотелось бы» и «куда деваться».

* * *

Зал художественной гимнастики располагался в спортивном комплексе на улице Яркон — в десяти минутах ходьбы от моря, которое отсюда не было видно, но угадывалось по особому качеству воздуха: чуть более солёному, чуть более тяжёлому, как будто море деликатно напоминало о своём существовании всем, кто имел неосторожность жить рядом с ним, но не имел времени к нему ходить.

Мира имела неосторожность, но не имела времени. Это была стандартная тель-авивская ситуация.

Она пришла за Златой к шести, как обычно, и остановилась у стеклянной стены, отделявшей коридор от зала. За стеклом шла тренировка — шесть девочек разного роста и одинаковой сосредоточенности двигались под музыку, которая снаружи звучала приглушённо, как будто доносилась из другого измерения.

Злата работала с лентой.

Мира смотрела — как всегда смотрела, наблюдая за сестрой, — и замечала в этом, как всегда что-то архитектурное. Лента описывала в воздухе спирали и параболы, и тело Златы следовало за ней или вело её — Мира никогда не могла точно сказать, что именно, — и всё вместе складывалось в пространственную конструкцию, которая существовала секунду и исчезала, и была тем не менее абсолютно точной. Как чертёж. Как план здания, которое никогда не будет построено, но уже существует в чьей-то голове во всех деталях.

Мира достала телефон и сфотографировала — получилось смазанно, потому что движение, но всё равно.

Потом убрала телефон и продолжала смотреть.

Злата была некрасива в общепринятом смысле — нос картошкой, уши немного торчат, рост пока не в пользу гимнастики. Но когда она двигалась, всё это переставало иметь значение, потому что возникало что-то другое, что не имело отдельного названия и что Мира для себя определяла как «присутствие». Злата в движении была вся целиком здесь, в этом пространстве, в этой секунде — без остатка, без отвлечённых мыслей о математике и карамельных конфетах.

Мира завидовала этому. Не сестре — этому качеству, которого у неё самой никогда не было и, судя по всему, не предвиделось.

— Хорошо идёт, правда?

Рина возникла рядом бесшумно — маленькая, сухая, с волосами, собранными так туго, что казалось, будто это и есть главный источник её дисциплины. Двадцать два года тренерской работы сделали её похожей на человека, который давно перестал удивляться людям, но иногда ещё удивляется гимнастике.

— Хорошо, — согласилась Мира.

— Сегодня третий раз чисто прошла комбинацию. — Рина сказала это тоном, которым врачи сообщают хорошие результаты анализов: с удовлетворением, но без излишнего оптимизма, потому что жизнь длинная и ещё успеет преподнести сюрпризы. — Через восемь недель чемпионат. Я хочу с тобой поговорить.

— Я знаю, — сказала Мира. — Три тысячи шекелей.

Рина посмотрела на неё с уважением человека, которому не нужно объяснять дважды.

— Три двести, если точно. Лента, купальник, взнос, Хайфа. Я нашла хорошего мастера по купальникам, она сделает со стразами, это важно для впечатления. Судьи это замечают.

— Судьи замечают стразы?

— Судьи замечают всё. — Рина произнесла это с такой убеждённостью, что Мира на секунду засомневалась в безопасности собственного образа жизни. — Злата может занять первое место. Я говорю это редко. Обычно я говорю «есть шансы» или «посмотрим». Сейчас я говорю — первое место.

За стеклом Злата завершила комбинацию, лента упала красивой дугой, и девочка замерла в финальной позе с тем выражением лица, которое бывает у людей, точно знающих, что только что сделали что-то хорошо.

— Три двести, — повторила Мира. — Хорошо. Разберёмся.

Рина кивнула. Они обе сделали вид, что поверили этому.

* * *

Злата вышла из зала через двадцать минут — раскрасневшаяся, с лентой, намотанной на руку, и с видом человека, честно отработавшего своё место в этом мире.

— Ты смотрела? — спросила она немедленно.

— Смотрела.

— Видела финал?

— Видела.

— Ну и? — Злата остановилась посреди коридора с ожиданием человека, которому вот-вот скажут нечто важное.

— Лента легла неровно в самом конце, — сказала Мира. — Чуть левее нужно было.

Злата издала звук человека, которому вместо ожидаемого комплимента вручили конструктивную критику.

— Ты вообще видела, как я прошла всю комбинацию?!

— Видела. Это было очень красиво. И лента в конце легла неровно.

— Рина сказала, что хорошо!

— Рина права. И лента всё равно легла неровно.

Злата некоторое время смотрела на сестру с видом человека, обдумывающего аргументы. Потом вздохнула.

— Ладно. Исправлю.

— Вот именно.

Они вышли на улицу. Летний вечер навалился теплом — мягким, почти ласковым, не таким свирепым, как днём. Со стороны набережной тянуло морем. Прохожие шли без спешки, как это бывает в городах, где вечером делать нечего, кроме как быть на улице, и это само по себе достаточная причина.

— Мир, — сказала Злата, — а купальник новый будет?

— Будет.

— С блёстками?

— Со стразами.

— Это лучше, — авторитетно заявила Злата. — Блёстки осыпаются, а стразы держатся. Маша говорила.

— Маша права.

— Маша вообще много в чём права. — Злата помолчала. — Мир, а мы точно поедем в Хайфу?

— Точно.

— И мама тоже?

— И мама тоже.

Злата взяла сестру за руку. Просто так, без предисловий — как делают дети, которые ещё не разучились брать за руку, когда им хорошо.

Три тысячи двести — сказала себе Мира мысленно. И сжала Златину ладонь немного крепче.

* * *

Дима позвонил в тот же вечер, в половине девятого, когда Мира мыла посуду и прокручивала в голове несущие конструкции.

— Мира, привет. Ты как?

— Нормально. Ты как?

— Слушай, тут такое дело...

Мира поставила тарелку. Взяла полотенце. Приготовилась.

Следует отдать Диме должное: он всегда начинал издалека. Некоторые люди, прося денег, переходят к делу немедленно — это неловко, но честно. Дима предпочитал сначала создать атмосферу — осведомиться о здоровье, упомянуть какое-то общее воспоминание, иногда рассказать анекдот. Это придавало последующей просьбе характер случайного совпадения, а не заранее спланированной операции.

Мира знала эту тактику наизусть. Она изучила её так же тщательно, как изучала баухаусные фасады, — с той разницей, что фасады вызывали в ней восхищение, а тактика брата — усталое узнавание.

— У тебя всё хорошо? — спросила она.

— Да, в целом... слушай, ты помнишь Игоря?

— Нет.

— Ну, Игорь, мы с ним ещё в том году...

— Дима. Сколько?

Пауза. Короткая, но выразительная.

— Восемьсот.

— Нет.

— Мир, это до пятницы, я клянусь...

— Дима. Нет.

— Ты даже не спросила зачем.

— Это не имеет значения.

— Дима. — Мира произнесла имя брата с той интонацией, которую переняла от мамы и которая означала конец разговора без повышения голоса. — Мне нужно три двести на Златин чемпионат. У меня нет восьмисот лишних шекелей. У меня вообще нет лишних шекелей. У меня есть только обязательства.

Молчание на другом конце стало другим — немного другим. Не обиженным и не виноватым — скорее тем особым молчанием, которое бывает у людей, понимающих всё в глубине души, но пока не готовых с этим что-то делать.

— Ты сама как? — спросил он наконец. Тихо, без тактики.

Мира удивилась. Это был не тот Дима, которого она ожидала в этом разговоре.

— Нормально, — сказала она, чуть помягче. — Устала немного. Но нормально.

— Злата хорошо занимается?

— Очень. Рина говорит — первое место на чемпионате.

— Серьёзно? — В голосе брата мелькнуло что-то живое — настоящее, без наигранного исполнения. — Вот это да.

— Вот именно.

Ещё пауза. Потом:

— Мир, я правда верну. Всё верну. Я понимаю, что ты не веришь, но...

— Я верю, что ты так думаешь, — сказала Мира. — Спокойной ночи, Дима.

Она повесила трубку.

Постояла секунду у раковины, глядя на своё отражение в тёмном окне над мойкой.

Любовь к брату и усталость от брата занимали в ней примерно одинаковое место и совершенно не мешали друг другу — как два жильца коммунальной квартиры, которые давно притёрлись и научились не пересекаться в коридоре.

Она взяла тарелку и продолжила мыть посуду.

* * *

Мама ушла спать в десять — она вставала в шесть, это был неизменный факт мироздания, вроде восхода солнца или израильской бюрократии. Злата уснула раньше, утомлённая тренировкой и, по всей видимости, тем огромным количеством энергии, которое она потратила за день просто на то, чтобы существовать в своём обычном режиме.

Мира сидела за столом и считала.

Это было её нелюбимым занятием — не потому что она не умела считать, а потому что умела слишком хорошо и результат всегда получался одинаковым. Кафе давало в лучшем случае четыре тысячи в месяц — если брать все доступные смены, не болеть и не иметь никаких непредвиденных расходов. Аренда забирала восемь. Разницу покрывала мама из своей зарплаты помощника бухгалтера, которая была достаточной, чтобы не умереть, и недостаточной, чтобы жить без тревоги. Златина секция стоила восемьсот в месяц — это шло отдельной строкой, которую Мира последние полгода закрывала из своего. Еда, транспорт, школьные расходы — всё это существовало в бюджете в виде оптимистичных округлённых цифр, которые при ближайшем рассмотрении оказывались несколько меньше реальных.

Три тысячи двести шекелей за восемь недель.

Мира написала эту цифру на листе бумаги. Посмотрела на неё. Цифра смотрела в ответ без всякого сочувствия.

Потом она написала под ней все источники дохода, которые могла придумать. Кафе — там уже стояли все возможные смены. Фриланс по черчению — она пробовала, платили мало и нерегулярно. Репетиторство по математике — был один ученик, но он сдал экзамены, и надобность в Мире отпала. Продать что-нибудь — она обвела взглядом свою комнату. Продавать было нечего, если не считать книги по архитектуре, которые она покупала урывками и при одной мысли о продаже которых внутри что-то протестующе сжималось.

Мира перечеркнула лист.

Взяла новый.

Написала: «три тысячи двести шекелей».

И больше ничего не написала.

За окном было темно.

Мира смотрела в темноту и завидовала ей.

* * *

В половине одиннадцатого она закрыла дверь на щеколду.

Сегодня был вторник — день, который она давно определила для себя как рабочий. Ритуал был отработан до автоматизма: щеколда, ноутбук, кольцевая лампа, волосы распущены. Минута — и Мира Коваленко исчезала. Появлялась Миланда.

Миланда была профессией, а не человеком — Мира давно и чётко провела эту границу. Актриса не является своим персонажем. Хирург не является скальпелем. Всё, что происходило за экраном, происходило с Миландой — смелой, раскованной, никогда не уставшей Миландой, которая знала все нужные слова и все нужные движения. Мира изучила это так же, как изучала архитектуру — методично, из книг и наблюдений, выстраивая теоретическое знание в практический навык.

Практика без опыта. Роль без репетиций с живым партнёром.

Это был её личный абсурд, о котором она никогда не думала слишком долго.

Миланда умела изображать всё, что от неё ждали, — желание, смелость, близость, игру. Камера видела именно то, за чем приходили. А за камерой Мира думала о водосточных трубах и модульных сетках, и это было не цинизмом, а просто способом существовать внутри того, что она для себя выбрала.

Первые два клиента были привычными. Один — молчаливый, которому достаточно было просто смотреть. Второй — болтливый, из категории тех, кому нужна была не Миланда, а слушатель, и Миланда слушала, и кивала, и Мира в это время прорабатывала в уме северный фасад своего воображаемого квартала.

Третий возник сам — незнакомый, новый ник.

Первые сообщения были стандартными. Миланда отвечала стандартно. Всё шло по схеме, которую Мира знала наизусть, как знают таблицу умножения — без участия, чисто механически.

А потом он написал:

— Слушай, а как тебя на самом деле зовут?

Мира остановилась.

Не потому что вопрос был опасным. Не потому что нарушал правила — такое спрашивали часто, и Миланда отвечала заготовленной фразой с лёгкой улыбкой. Но в этот раз что-то в интонации — в том, как была написана эта простая фраза, без лишних слов, без игры, — было другим. Как будто он действительно хотел знать. Как будто за экраном сидел не клиент, а человек, которому вдруг стало любопытно, кто там, по ту сторону.

Миланда знала, что ответить.

Мира не знала, что с этим делать.

Она закрыла ноутбук.

Не резко — просто опустила крышку, аккуратно, как закрывают книгу на середине главы. Сидела несколько секунд в темноте — лампа ещё светила, создавая нелепый кружок света вокруг закрытого ноутбука, — и понимала, что только что потеряла примерно триста шекелей. Посчитала это автоматически. Автоматически же почувствовала, что считать это именно так — немного неприятно.

Первый раз за восемь месяцев она закрыла сессию раньше времени.

Не из-за грубости. Не из-за нарушения правил.

Из-за одного человеческого вопроса, заданного без всякого умысла.

Мира сидела в тишине и понимала, что это, пожалуй, говорит о ней что-то важное. Что именно — она предпочла пока не формулировать.

Она открыла папку с эскизами. Нашла квартальный план. Взяла карандаш.

Парк нужно сдвинуть севернее — тогда тень в самые жаркие часы будет именно там, где нужно, и люди действительно будут приходить туда сидеть, а не просто срезать путь через него.

Мира чертила до часа ночи.

За окном Тель-Авив жил своей обычной жизнью. Музыка из бара за углом. Одинокий мотоцикл. Коты.

Три тысячи двести шекелей.

Она старалась об этом не думать.

Получалось не очень.

* * *

Это вторая глава романа «Стеклянная стена». Продолжение выкладываю на Author.Today и Литнете — бесплатно, по главе несколько раз в неделю. Роман закончен и будет выложен полностью.

Author.Today: https://author.today/work/658667

Литнет: https://litnet.com/ru/book/steklyannaya-stena-b630600