Доктор билл пролог, который сам себя написал

ДОКТОР БИЛЛ: ПРОЛОГ, КОТОРЫЙ САМ СЕБЯ НАПИСАЛ
1.
Глава 0. AhulyaZHE!
Итак, Доктор Билл.
Почему Билл? А huy ego znaet. Звучит солидно. Почти как «доллар». А доллар, suka, все любят. Значит, и Билла полюбят. Логика? Железная. Я гений.
Доктор Билл сидел в своем кабинете. Кабинет был обставлен со вкусом. То есть, безвкусно, но очень дорого. Красное дерево, кожа носорога (последнего, между прочим), на полу — шкура снежного человека, которого Билл лично завалил голыми руками на прошлой неделе. Вру, конечно. Купил на распродаже в «Икее». Но кто проверит? Главное — подача.
На столе стояла специальная японская клавиатура. Она не просто печатала. Она, blyad', творила. Сама. Я только подносил к ней пальцы, а она уже huyarila гениальный текст. Иногда я даже не успевал за ней читать. «Помедленнее, ты, кусок самурайского гения!» — орал я на нее, но она не слушалась. Она знала лучше.
Сегодня клавиатура была в ударе. Она писала про самого Доктора Билла.
«Доктор Билл, — строчила она, — был не просто человеком. Он был явлением. Эксклюзивным экземпляром, собранным природой вручную из лучших комплектующих. Его мозг — швейцарские часы, его сердце — пламенный мотор, а его huy…»
Тут я ее остановил.
— Эй, полегче, железяка! — сказал я. — Давай без пошлостей. Мы тут серьезную литературу пишем, а не заявку на «Brazzers».
Клавиатура обиженно мигнула светодиодом и стерла последнюю фразу. Вместо нее появилось: «…а его харизма была настолько мощной, что могла бы зарядить небольшой город на Урале».
Вот это другое дело. Это, blyad', метафора. Инсинуация. Почти француз.
Так на чем я остановился? Ах, да. Доктор Билл.
Он не думал. Никогда. Думать — для слабаков. Для плебса. Гении не думают, они знают. Билл просто садился за стол и huyaril. Huyaril диагнозы, huyaril рецепты, huyaril научные статьи. Потом пил крепкий чай. Потом снова huyaril. Потом курил сигару, скрученную на девственном бедре кубинской девственницы. Потом пил виски. Потом опять huyaril.
Цикл гениальности, mat' ego.
В дверь постучали. Робко так, будто просили не впустить, а прощения.
— Войдите, yebanniy sluchay! — рявкнул Билл, не отрываясь от созерцания своей клавиатуры.
Вошла медсестра. Назовем ее… Светочка. Почему Светочка? Потому что она несла свет в это темное царство гениальности. А еще у нее были большие… глаза. Да, глаза.
— Доктор Билл, — пролепетала она, — там пациент. Говорит, у него экзистенциальный кризис и несварение души.
Билл поднял бровь. Одну. Вторую он берёг для особо драматичных моментов.
— Несварение души? — переспросил он. — Это что-то новенькое. Обычно у них просто запор мыслей. Зови его. Посмотрим, что за фрукт.
Светочка упорхнула. А я… то есть, Билл… то есть, автор… blyad', запутался. Короче, я пошел заваривать чай. Крепкий, как рукопожатие Сталина. Мне еще huyarit' i huyarit'. Эти yebanniye буквы, эти точечки, эти запятушечки… Никто не пожалеет. Никто не поймет всей глубины моего замысла.
Они просто скажут: «Как это OHUITEL'NO!»
И, пожалуй, будут правы.

2.
Пациент вкатился в кабинет, как перезрелый арбуз, сброшенный с пятого этажа. Он был круглый, потный и несчастный. На лице его застыло выражение вселенской скорби, смешанное с легким недоумением, будто он только что осознал, что всю жизнь застегивал рубашку не на те пуговицы.
— Доктор, — простонал он, плюхаясь в кресло из кожи носорога (кресло недовольно скрипнуло, вспомнив лучшие дни в африканской саванне). — У меня душа не переваривается.
Билл отхлебнул чаю. Чай был настолько крепок, что мог бы в одиночку провести индустриализацию в небольшой африканской стране.
— Симптомы? — лениво процедил он, разглядывая пациента, как энтомолог разглядывает особо жирного таракана.
— Тоска, доктор. Изжога в области третьего глаза. И отрыжка… метафизическая. Вчера, простите, отрыгнул всего Шопенгауэра. Жена была недовольна.
Билл кивнул. Случай был, безусловно, интересный. Не каждый день к тебе приходят с несварением философии. Обычно все проще: геморрой, сифилис, ипотека.
— Давно это с вами? — Билл взял со стола ручку. Это была не просто ручка. Это была ручка «Паркер», которой Черчилль, по легенде, начертал план победы над нацизмом. Вру, конечно. Купил в переходе. Но с гравировкой «W.C.». Кто проверит?
— С тех пор, как я прочитал Канта, — всхлипнул пациент. — «Критика чистого разума»… Она застряла где-то между сердцем и селезенкой. Колом стоит, проклятая! Я пытался протолкнуть ее Достоевским, но стало только хуже. Теперь у меня в душе Раскольников спорит с категорическим императивом. Драка постоянная.
Доктор Билл встал. Он подошел к окну и посмотрел на город. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в одном из его кабинетов решается судьба отдельно взятой пищеварительной системы души. Людишки сновали туда-сюда, как муравьи. Жалкие, предсказуемые. Никакого полета фантазии. Никакого, blyad', AhulyaZHE.
— Значит, так, — Билл резко обернулся. Пациент вздрогнул. — Лечение будет радикальным. Но эффективным.
Он подошел к книжному шкафу, который был сделан из обломков Ноева ковчега (на самом деле — ДСП из Леруа Мерлен, но с правильным лаком). Его пальцы пробежались по корешкам: Аристотель, Платон, Ницше… все не то. Это как лечить понос аспирином.
И тут он нашел то, что нужно. Маленькая, потрепанная книжица в мягкой обложке.
— Вот, — он протянул ее пациенту. — Ваше лекарство.
Пациент с трепетом взял книгу. На обложке было написано: «Дарья Донцова. Диета для трех поросят».
— Но… доктор… — пролепетал пациент, его круглые глаза стали еще круглее. — Это же…
— Это клин, который вышибают клином! — рявкнул Билл. — Ваш организм перегружен сложными углеводами мысли. Ему нужна интеллектуальная клетчатка! Простая, как мычание коровы, и незамысловатая, как траектория полета кирпича! Читать по три главы перед едой и по пять — на ночь. Вместо Канта. Вместо Достоевского. Через неделю забудете, как вашего Раскольникова звали!
Пациент смотрел на книгу, потом на Билла. В его глазах зарождалась надежда. Робкая, как первый подснежник, пробивающийся сквозь толщу прошлогоднего govna.
— И это все?
— Нет, не все! — Билл вернулся к столу и нацарапал что-то на бланке своей ручкой «Черчилля». — Вот. Это направление.
Пациент прочел: «Караоке-бар "Синий иней". Ежедневно. Исполнять песни Стаса Михайлова. Громко. До хрипоты».
— Это… это изгонит остатки Шопенгауэра, — пояснил Билл. — Его тонкая немецкая душа не выдержит такого напора чистого, незамутненного пафоса. А теперь — pizduyte. У меня еще роман не дописан.
Пациент, прижимая к груди Донцову и рецепт на Михайлова, пятясь, вышел из кабинета. В его походке уже не было арбузной безнадеги. Появилась пружинистость. Цель.
Билл сел за стол. Клавиатура приветственно мигнула.
«Ну что, zhelezyaka yebanaya, — сказал я ей мысленно. — Продолжим?».
Она согласно загудела и сама начала строчить следующую главу. Про то, как Доктор Билл лечил депутата от аллергии на совесть. Но это уже совсем другая история. А мне пора заварить еще чаю. Крепкого, как вера в собственную ohuitel'nost'. Работа не ждет. Huyarit', huyarit' и еще раз huyarit'.