Повесть без названия

Ерофим Сысоев

ПОВЕСТЬ БЕЗ НАЗВАНИЯ

2026


Часть первая

— Как живёте, караси?
— Ничего себе. Мерси!
В.П.Катаев

"Alle meine Entchen
schwimmen auf dem See... "
Немецкая народная песенка


На платформе тускло и сухо, по-европейски, звякнул колокол, шаффнер в последнем вагоне, свесившись из двери наискосок, с ногой на подножке и рукою на поручне, дал длинный, тревожный свисток с переливом — и тут же впереди баском откликнулся гудок локомотива. Звякнули буфера, вздрогнули вагоны, и готические буквы "Готтмадинген" неспеша поползли к хвосту поезда. Через пару мгновений вокзал за окнами истаял и взору открылось во всём своем величии приграничное Бодензее — вытянутое и парн;е.

Лейтенант кайзеровской разведки фон Бюринг, по грудь высунувшись в окно, на прощание повертел по сторонам головой, затем незаметно, как ему показалось, сплюнул на убегавшее из-под вагонных колес полотно и, откинув назад корпус, потащил кверху раму — конец марта в этом году выдался не особенно теплым.
Покончив с окном, Бюринг немедля вышел в салон вагона.
— Каспада! — Голос лейтенанта торжественно зазвенел. — Каспада! Примьите мои поздрафления. Карошего пути!
Уже собравшиеся в салоне путешественники взволнованно зашумели, трогая друг друга руками за плечи, ладони, лацканы и проч. Побежали шепотки, возникли группки, где-то в нижнем ярусе захихикали и забегали притихшие было дети. Валя Морточкина, стройная, переодевшаяся в легкую дорожную кофточку, прижимаясь плечом к Гоше Сафарову, тыкала нежным пальчиком гейши в листок с гранками, вползвука настаивала, подчеркивая что-то в строчке подпиленным ноготком; из угла салона на возбужденную молодежь поглядывал Миха Цхакая — с сократовским профилем, с седою, как снег, бородкой, — и не без довольства оправлял ладонью белоснежные же усы.
— Мама... какать... — вдруг всеслышно заявил о себе четырехлетний Стеша Радомысльский.
Злата Ионовна робко переглянулась с Саррой Равич... но тут из своего купе наконец, широко и ласково улыбаясь, появился Ильич с пачкой самодельных билетиков на посещение сортира. Мальчик, вдруг сделавшийся неловким ввиду своей внезапной нужды, протянул билетик на кайзеровскую территорию приветливому фон Бюрингу. Злата Ионовна, полузаметно кивнув головой мужу, гордо подняла подбородок — и прошла в немецкий туалет без билета. Фон Бюринг, вжавшись в стену прохода, начисто подтянул свой обозначивающийся уже служебный животик, выпучил по прусскому протоколу глаза на даму и сделался незаметен...

...Я родился в женский праздник, 8 марта 19.. года — неудивительно, что гетеросексуальность надолго, если не навсегда, сделалось моим кредо: звезды не обманешь, а если еще и Сатурн в Козероге — то в общем-то всё: сливай воду, как говорилось в народе до введения в обиход антифриза. И в ретроградной фазе тут не обойтись без разборов, анализов — что, собственно, и занимает меня чуть ли не всё время досуга, лишая сна и покоя. Хочется знать правду... хотя где ее, правду, найдешь, когда всё везде зашлаковано и закислено безвозвратно.
Отец что-то мерил прибором по службе, находясь в краткосрочной командировке "на островах", а мать в этот день поехала с нашими кумушками на толкучку в Камисикуру, в бывшем японском секторе Сахалина, и там, прямо на рынке, у нее пошли схватки — японцам ничего не оставалось, как пригнать санитарный фургон и отвезти мать рожать в свой местный госпиталь, оставшийся от военных.
Отец, вернувшись, увидел меня уже вполне крепким и самодостаточным десятидневным подростком: японцы перевезли мать на четвертый день после родов к бывшей границе и сдали под роспись нашим военным властям. Кстати, гражданское право трактует ребенка до девяти дней от роду как существо неосмысленное, по-прежнему, как и в ходе беременности, называя его неприятным словом «плод»; на десятый же день, при встрече с отцом, я уже сменил статус, превратившись из плода в юного советского гражданина, пусть и сомнительного — в смысле места рождения — происхождения...

...Стеша, справивший нужду "у кайзера Вильгельма", как тут же, не сговариваясь, стали называть этот угол вагона путешествующие, был водворен в купе Зиновьевых, едва успев коснуться подола строгого платья "тети Сарры", по кличке Ольга, — та, в свою очередь, тоже отправилась восвояси, в купе к Инессе, напоследок вполоборота оделив соперницу уничтожающим взглядом. Злата Ионовна, поджав губки, вспомнила о трех годах разницы и, ядовито прошипев "Карпинсссская", ретировалась в зиновьевское купе...

...И отец, и мать получили по службе взбучку, но приграничная торговля у нас тогда не возбранялась, поэтому и взбучка была несильной: отцу достались несколько внеочередных дежурств у себя на станции и запись в личное дело, а матери влепили выговор с невнятной формулировкой. Этим всё и кончилось, если не считать особиста из военной части, который, переписывая мою содержащую сплошные иероглифы японскую метрику в бланк свидетельства о рождении, на чем свет стоит ругал либеральные сахалинские порядки и обещал жаловаться «на самый верх».
В целом же моему появлению на свет все были рады — детей тогда просто и бескорыстно любили.
Тяга к другому полу дала знать о себе весьма рано, а первые опыты плотского принесли нехарактерные для мальчикового возраста хлопоты: айны, коренной народ Сахалина, всё еще в массе своей существа девственной культуры; раннее созревание девочек воспринимается у них впрямую, знаково, а таких девчонок-айно в классе у нас было пятеро. Но об этом здесь лучше умолчать, чтобы не перегружать, так сказать, ткань повествования...

...Наутро в коридоре у туалета появилась меловая черта. Шептались, что прочертил ее сам Ильич, чтобы ограничить контакты с прусскими офицерами — генштабовец капитан фон Планитц производил впечатление провокатора, способного разболтать об этой поездке кому угодно, лишь бы заполучить в обмен на проезжающих побольше немецких военнопленных.
Ехать до Засница на Балтике предстояло почти тысячу вёрст; многие уже задумывались о пополнении взятых в дорогу съестных припасов: обещания Платтена по мере удаления от Цюриха казались всё более сомнительными, немецкие виды за стеклами окон не располагали к иллюзиям. Опять всё упиралось в прусских офицеров: без их расторопности, а главное доброжелательности рассчитывать на обильный стол не приходилось. А тут еще эта черта на полу вагона. Шепотки не утихали...

...Потом отца перевели служить в Ленинград, город нервный и пасмурный. Целомудрием, как известно, Питер тоже не отличается; тут мои впечатления стало просто некогда осмысливать: мальчик, как говорится у классиков, «навидался вид;в». Что касается теории, то она долгое время оставалась для меня совершенно закрытой книгой: Франсуазу Саган я прочел уже вполне взрослым и долго недоумевал, долистав книжку до последней страницы: неужели всё у них действительно так. «Ты наивный, просто как дурак!» — заметила мне тогда супруга, с которой я неосмотрительно поделился впечатлениями...
Только что передали по радио: разбился самолет на Азорах. Я как раз наблюдал в обрезочной, как пакуют в коробки наш журнальчик, и от скуки возился с библией издания американской методистской церкви, изучая ее переплет: пластиковая корочка-обложка каким-то немыслимым образом соединялась с толстенным пакетом страниц — ни клея, ни обычных в таких местах рыхлых тряпочек типа марли... В общем, чудеса техники.
Когда диктор закончил с новостями, книжка сама собой раскрылась в начале, и взгляд невольно побежал по строчкам — "...Иехония родил Салафиила...".
Далее выяснилось, что Салафиил в назначенный срок родил Серуббабеля, тот — Авиуда, Авиуд — Елиакима, а Елиаким — Азора. И после этого скептики говорят, что мыслеформы нематериальны! Салафиил рожает не просто Бабеля — это бы еще держалось каких-то рамках... нет, он, вопреки всем законам природы, рожает Бабеля со странным для слуха префиксом, тот через какое-то время обзаводится праправнуком, и португальцы легкомысленно дают вновь открытым островам в океане его имя. И что? "Мана сеньге резултат", — как величаво выражаются носители тюркского словарного багажа. На Азорах теперь катастрофа за катастрофой.
Легкость мысли у меня после кислоты просто необычайная. Шеф не нарадуется, хотя и старается не показывать этого слишком явно...

...Беззвучно исчез за окнами Зинген, в котором вагон прицепили к другому составу, и сразу за ним поезд потонул в Шварцвальде: так и пошли чесать по бокам синие ели, увешанные доверху рыжими, празднично поблескивавшими свежей смолой шишками.
В баденском Хаттингене сделали остановку. Фон Бюринг, едва дождавшись пока вагон станет, спрыгнул с подножки на перрон и помчался к вокзалу, придерживая одной рукой брякающую по мостовой саблю, а другой — блестящий шлем со шпитцем, доставшийся ему в штабной каптёрской немного не по размеру.
Пассажиры прильнули к окнам, легкомысленно нарушая данные в Цюрихе Платтену обещания сохранять в пути инкогнито.
Наконец снова появился Бюринг. Теперь он шагал неспеша, ножны с колесиком на конце волочились по платформе, звонко отщелкивая сор и камушки, а руки лейтенанта оттягивали две громоздкие корзины. Шлем, наползая на глаза, сидел на голове крепко, отливая полуденным солнышком.
— Каспада! — Голос фон Бюринга вновь зазвенел. — Каспада! Прашу угощатца... курка, млеко... яйки.
Пассажиры восторженно загомонили. Звякнул колокол на перроне. Путь теперь лежал в Штутгарт...

...Брак мой окончился весьма скоро, мы не сошлись характерами, и теперь предстояло как-то разъехаться. Я уже ночевал по знакомым и вскоре вновь закутил по-холостяцки: текила, немножечко кислоты... и, конечно, разумное, вечное — то есть дамы и девушки. Удивительно, как скоро всё это сплелось в упругий клубок, которой, казалось, уже никогда не распутать.
На Гражданке давали «гумилевскую» лекцию. Цыпин заехал за мной на своем потасканном «москвиче», по пути мы подобрали нашу протеже — студенточку филфака, щедро одаренную жизнелюбием и формами, — и через час уже толкались в тесной прихожей, среди множества шуб и пальто, остро пахнувших морозной улицей. «Этот русский запах снега...», как подметил много раньше в Париже дон Аминадо, он же Аминодав Шполянский, лирик, масон и эмигрант отчасти сатирического толка.
В дебрях путаных и еще не ухоженных новостроек в огромной — по меркам советским — пятикомнатной квартире, сдержанно меблированной потемневшими от времени пузатыми комодами, кривоногими креслами и банкетками, собралось около полусотни человек. Тут был даже рояль — не потемневший, а вполне современный и потому отчасти профанирующий хозяйскую мебельную декорацию. Ждали кого-то из сподвижников теоретика пассионарности. Наконец он тоже прибыл, наскоро прикрепил к стенам кнопками большие листы оберточной бумаги — и лекция началась.
На листах пестрели контуры географических карт с неровно заштрихованными очагами распространения славянских племен и их природных супостатов. Интенсивно-синтетические цвета толстых волоконных фломастеров, тогда едва появившихся, делали импровизированные карты необычайно нарядными. От славян к супостатам тянулись жирные и яркие стрелы. На глазах зарождалась империя.
С филфаковской девушкой, которой меня нагрузили знакомые за честь попасть на неофициальную и не заявленную где надо лекцию, мы по дороге болтали. У ее дома на Некрасова и Цыпин, и я галантно вылезли из машины, раскланялись, а затем пассажирка уселась на заднем сидении и мне из деликатности пришлось занять переднее место, справа от Цыпина. Сам не знаю, как моя левая рука непроизвольно завалилась за спинку сидения и оказалась сзади, так сказать на женской половине, но она тут же была ухвачена нашей спутницей, теребившей ее затем до самой Гражданки. Было неловко перед Цыпиным.

Назад на Некрасова мы добрались на удивление скоро, и когда я подвел нашу даму к подъезду ее дома, она вдруг снова вцепилась мне в руку.
— Пойдем! — Ее глаза раскрылись в пол-лица. — Ну пойдем же! Чаю!.. — Она чуть смутилась и выглянула из-за моего плеча. — И вы, э... Цыпин, пойдемте... Если хотите...
Цыпин сослался на занятость: голосующей публики на вечерних улицах было достаточно, а каждый владелец автомашины чувствовал себя в те годы немного таксистом...

...От Штутгарта поезд круто взял вправо, на север, к Франкфурту. Из окон вагона на повороте пути стал виден почти весь состав — а главное, окутанный клубами пара локомотив впереди, набирающий ход на пологом подъеме.
— Мама... — медленно и восторженно проговорил маленький Стеша, не отрываясь от оконного стекла. — C;est la а гиссен паровоз...
Злата Ионовна гордо оглядела присутствующих.
— Oui, mon ange, le train est bon...
И она снова обернулась к собравшимся у окон вагона пассажирам.
— Господа!
Голосок тридцатипятилетней революционерки был не лишен приятности. Папа Златы, мукомол Евно Левин, он же Бернштейн, в скромных условиях сельской Виленщины сумел вырастить яркую большевичку. Сарра Равич привычно завозилась в своем углу, подталкивая локтем Инессу.
— Господа! — продолжала Зиновьева. — Вскоре Овсей Аронович введет вас в курс текущего международного положения. Милый лейтенант фон Бюринг принес нам со станции свежих газет, муж уже принялся за выписки.
Путешественники согласно закивали головами...

...Фрикции опускаю.
Когда мы снова уселись за стол в кухне, лица у нас горели.
— Я тебе очень нравлюсь? — просто и радостно спросила студенточка, поведя расширенными зрачками.
 Я поперхнулся.
— Подожди... — моя новая дама возвела очи к потолку. — Я тебе сейчас почитаю...
Она поднялась со стула, сложила руки в замок под высоко вздымающейся грудью, глубоко вдохнула и начала, немного подвывая и покачиваясь:

Разлет померанцевой ветки
И горечь нагая листа,
Назойливый запах соседки,
Вместилища льда пустота...

— Классно! — перебил я. — Это твои?.. А «вместилище льда»... это холодильник?
Лицо ее слегка вытянулось.
— Прости... — тут же поправился я. — Это я сам с собой. Знаешь... нарушения кровоснабжения. Со мной бывает иногда — от нагрузки...
Она ласково улыбнулась.
— Жаль... Я хотела... — Она потупилась. — Я хотела еще...

Пищит пейджер: сообщение, и не одно. У меня дедлайн по заметке в журнал пацифистов через неделю, а написано всего только семь страниц, и те не вычитаны. Название статьи — «Социодинамика британских бомбардировок Рейнско-Рурской области в 1940-1944 годах». Кто это будет читать?! Неудивительно, что я так туплю и злоупотребляю текилой.
Кстати, у истории с гумилёвской лекцией есть продолжение. Цыпин после нее с неделю был не в себе от пассионарности и этногенеза, а потом вдруг выиграл гринкарту в Штаты и тут же открыл визу. Филфаковская студенточка выскочила замуж и тоже отправилась за рубеж. У нее к этому времени было пятимесячное пузико, а в нём девочка — если верить ультразвуку.
Цыпин в Америке собирался возить различные грузы и вообще не вылезал из автошколы: права на грузовик с прицепом были уже у него считай что в кармане. Старый цыпинский «москвич» я получил даром. Он всё еще ездит, только мотор жрет немеряно масла, надо менять кольца. Кстати, и ключ от Цыпинской комнаты тогда тоже достался мне. Жизнь, как говорится, налаживалась...

...В Штутгарте простояли не менее часа. Вагонная скученность уже давала себя знать: дамы говорили друг другу колкости, курящие мужчины пытались пробраться в клозет без билета, чтоб подымить там всласть и в покое, у немецких офицеров лица всё больше деревенели. Что-то не так оказалось и с принесенным фон Бюрингом молоком: ближе к вечеру в туалет уже стояла очередь, а Ильич едва успевал выписывать всё новые и новые билетики на немецкую территорию. Но так или иначе треть пути по немецкой земле осталась позади, во Франкфурте планировалась ночевка в покое, в тупике, как это было в Зингене, и за следующие сутки пути Швеция должна была стать наконец вполне осязаемой...

...Иногда остро хочется чего-нибудь позитивного. Можно, наверное, попить зверобоя или хотя бы сдать анализы на серотонин, но всё это стоит теперь денег, которым, конечно, всегда находится лучшее применение. Так и живем в тревогах и скорби, как мушки или подводные рыбы из океана, из глубины... Там темно и сыро, и только тина и ил. Тина и ил...
Статья про бомбежки у меня с радиоканала. Там у нас вообще каждый день знакомства и интересные люди, да и пара случайных сотен тоже порой перепадает.
До него я работал в магазине охранником, но шеф не любил меня за гуманизм: приметив покражу, я тут же звонил в полицию и запирал двери, а не кидался коршуном на воришек.
— Ты должен вцепляться мертвой хваткой... — нудил директор. — Иначе мы останемся без штанов. Вся покража вечно уходит ментам...
И тут как нарочно в тощей местной газетке, которую я подцепил где-то по дороге на службу, в глаза мне бросилось объявление: «Радиоканал ищет специалиста по звуковой технике для студийной записи».
"Опа!" — довольно воскликнул я и покрутил головой. Дома в красивой железной коробке из-под печенья у меня хранилась бумажка, выданная еще в школе, на практике, — по ней я числился звукотехником-стажером при кинотеатре.
Я позвонил в студию, мне назначили интервью, а дома я, аккуратно подскоблив справку, переправил «стажера» на «стаж 2 года».
На канале конечно тут же спросили трудовую книжку. Я виновато развел руками, но потом у них зазвонил телефон, за ним второй, началась какая-то неразбериха, и дамочка, что со мною беседовала, мрачно выдавила в трубку: «Я попробую...».
Я сидел в неудобном жестком кресле и глазел по сторонам. Дама аккуратно положила трубку на рычаг и взглянула на меня как бы в недоумении. Я широко улыбнулся.
— Вы готовы к записи? — вдруг проговорила она, все еще не совсем в себе после телефонного разговора.
Короче, меня взяли на радио с трехмесячным испытательным сроком, а шеф в магазине при расчете выдал мне всё заработанное до копейки, чего уж я никак не ожидал...

...Пока Зиновьев готовил политинформацию, а остальные пассажиры придремывали после обеда, Давид Сулиашвили, ухоженный мужчина чуть старше тридцати, уселся в проходе подальше от "кайзеровской зоны" на откидное креслице и что-то скоро застрочил карандашом в блокноте. Цхакая, направлявшийся из своего купе в немецкий угол, по пути легко потрепал молодого человека по плечу и что-то коротко сказал ему по-грузински.
Едва Цхакая скрылся в уборной, дверь в купе пруссаков открылась и фон Планитц чуть ли не силой втянул туда за рукав Бюринга. Сулиашвили прислушался и даже привстал: в купе у немцев разгоралась настоящая ссора. "Унмёглихь, — злобно шипел на Бюринга фон Планитц. — Ир ферхальтен ист шлихьт унмёглихь!"
Сулиашвили неслышно подобрался поближе к концу вагона и превратился в слух. Выходило, что по заданию прусского генштаба "милый" фон Бюринг, как его теперь с лёгкой руки Златы Зиновьевой называли почти все в вагоне, не должен был раскрывать пассажирам своей тайны: его владение русским следовало сохранять в секрете. А значит: следить, подслушивать....
Сулиашвили стало колко ступням. Он тревожно поправил себе галстук и всё так же бесшумно вернулся на свое место...

...Устав от попыток призвать меня к порядку и заставить отказаться от дурных пристрастий, попыток шумных и порой неделикатных, завершавшихся обычно жгучими слезами обиды, не оставлявшими меня вполне равнодушным, моя супруга собрала, наконец, принадлежавшие мне немногочисленные пожитки — или часть их, представлявшуюся ей безусловно необходимой, — и, набив ими чемодан, свезла его на такси к сопернице. Поставив чемодан перед ненавистной дверью и нажав кнопку звонка, супруга быстренько ретировалась, а я опять оказался вынужденным искать себе на ночь крышу.
Поселиться у «соперницы» не было никакой возможности: да и не по-людски это — просить у дамы пристанища. Ситуация, однако, только казалась серьезной: карман мой весомо оттягивали ключи от комнаты в коммуналке, принадлежащей Цыпину, а сам Цыпин уже вторую неделю пребывал в жарких объятиях дяди Сэма, хотя еще и не подавал о себе никаких вестей.
Явившись под вечер в полупустую мансардную квартиру и раскланявшись в кухне с двумя оставшимися нерасселенными старухами-соседками — мансарды тогда постепенно начали расселять, — я обнаружил в оставленном Цыпиным коммунальном рае и кровать, и посуду, и даже кое-какие продуктовые припасы. Ни голод, ни холод мне, таким образом, не грозили, а кризис с супругой благодаря разъезду я считал в целом завершенным: теперь ей не нужно было дожидаться меня с работы и рисовать себе содомские сцены моей неверности.
Счета за газ и свет я назавтра оплатил на полгода вперед. Начинался новый, напитанный свободой и будоражащий незнакомостью период жизни.
...Старушек со временем действительно расселили. Теперь я платил за все шесть комнат, в ЖЭКе мной были очевидно довольны, а паспортный стол почему-то не слишком интересовался судьбой Цыпина. Ленинград — большой город, за всеми не уследишь.
В самой большой комнате я, понятно, устроил гостиную, в которую натащил для антуража всякой дряни, включая два театральных софита, освещавших обычно вино и закуску. В спальне стояла огромная кровать, подаренная мне выезжавшей в новостройку старушкой. Имелось еще четыре пустых комнаты, в одной из которых я устроил выставку исподних маечек и прочих мелких вещей, которые без конца забывали навещавшие меня жрицы любви и просто знакомые барышни. Стоили все шесть комнат недешево, но в виду молодости и жизнелюбия с этой бедой я как-то справлялся.
Коридор коммуналки украшал потемневший от времени трехстворчатый шкаф, так называемый «ждановский», кто еще это помнит: недоброго стального вида зеркало посередке, с местами полупившейся изнутри амальгамой, — и две дверцы.
Мебели мне в принципе не хватало, и в один прекрасный день я решил превратить коридорного монстра в уютную спальную обстановку. Из гаража прибыли тяжеленный воздушный компрессор, шланги и малярный пульверизатор, на полу были расстелены рулоны старых обоев, а сам шкаф разобран на отдельные легкоподъемные части. Цоколь и, так сказать, портал шкафа украшало некое подобие резьбы, и я, тяготея ввиду зыбкости моего благополучия к ампиру, решил выкрасить панели бело-кремовым, а резьбу выделить бронзой.
Через двадцать минут всё было готово. Дверцы и боковины сыро поблескивали, подсыхая. Я с блаженной улыбкой любовался своей работой.
И тут началось невообразимое. Старый шкаф не принимал ампира. Нитрокраска тянула теперь всё что могла из темного лака, которым пропитали дерево поколения коммунальных владельцев: сквозь ровный сливочный тон панелей одно за другим пробивались рыжие, оранжевые пятна. Жирный борщ со сметаной — вот что это больше всего напоминало.
Открыв настежь все окна и одевшись, я отправился прогуляться...

...Техника у них на канале была старомодная, вскоре я с ней освоился, и дамочка — или теперь уже Света, — которая недавно еще требовала с меня трудовую книжку, легко и расслабленно улыбалась, усаживаясь в кресло напротив нужного человека, и так же бойко щебетала в микрофон, как настоящая заправская журналистка. Я, как тому и положено, сидел в наушниках за стекляшкой и при случае делал ведущей знаки. Света была хрупкой блондинкой — с завидными формами и несколько "в возрасте".
Журналисток, как выяснилось, было всего трое: сама Света, работающая на полставки, и две стажерки-волонтерки, студентки — легкие на подъем и всегда готовые служить: Люда и Катя. Кроме них имелся еще старший техник Хромов, выпускающий передачи в эфир, а в остальное время хмуро шатавшийся по студии. За старшим техником неизменно таскалась следом кошка шалавой окраски, Катин найденыш, которого та каким-то чудом оставила жить при нашем канале; живот у кошки обычно отвисал до самого пола, строгий Хромов иногда оборачивался к животному, как бы снисходя к его привязанности, и ворчал угрюмо: "Принесешь в подоле — уши вырву...". Однако котят кошка выводила где-то вне помещений студии, исчезая порою на целый месяц.
С Хромовым мы не то что сдружились, но всё же пару раз выпивали; тогда он и разболтал мне всё что знал про нашу женскую половину. Обе студентки, брюнетистые, слегка усатые, прибыли в северную столицу из Краснодара, где, как известно, гуляет много разной крови — тут тебе и греки, и армяне, и адыгейцы, и невесть кто еще. Свету Хромов звал за глаза «Светка Мангал», а когда я попросил пояснить идиому, он что-то изобразил руками, как бы крутя шампур, и добавил с обидой и ревностью: "Кавказцы возле нее крутятся как скаженные...".

— ...Что вы всё пишете, Давид Сократович? — ласково улыбнулась сверстнику-революционеру Злата Левина, выбравшись из купе, от сына и мужа, вдохнуть вольного воздуха в вагонном коридоре.
— Да так... — засмущался Сулиашвили.
Он стеснялся своего выговора, переходя при первой возможности на французский или немецкий, стеснялся своих литературных занятий, а главное — своего духовного образования: он не только успешно окончил училище в Гори, из которого несколькими годами раньше выставили Кобу, но и поступил в Тифлисскую семинарию. "Если бы не страдания народа... — часто думал он в одиночестве, — кадило и епитрахиль, вот чем был бы я занят до самой смерти.
— И всё же, mon ami... — Злате не хотелось просто слоняться по коридору. Моложавый и скромный грузин ей импонировал.
— Скорее мысли, Злата Евновна, — не слишком понятно начал Сулиашвили. — Для фактов еще не пришло время. Да и записывать их может оказаться опасно, ву компрэне? Хотя некоторые из наших порой говорят вслух такое, что...
— И что же они говорят? — не без кокетства подхватила Левина.
— Ну вот Абрам Сковно...
— А! — обрадовалась Злата. — Я знаю! Такой... с усиками, молоденький, еще нет тридцати.
— Да-да, он самый, — согласился Сулиашвили. — Так представьте же — он без конца мечтает о шиноремонте...
— О чё-ом?! — Лицо Левиной вытянулось в пренебрежительную гримаску.
— Или вот Гоша Сафаров...
— А что Гоша? — тут же подхватила Левина.
— Он просто болезненно бредит Уралом...
— Как Уралом?! Каким Уралом?.. — Лицо Левиной снова искривилось. — Боже праведный милосердный единственный, как я от всего тут устала!
— А еще говорят... — уже не мог остановиться Сулиашвили, — ...что женщина у нас будет свободна... что она станет, так сказать, общественным достоянием...

...Вернувшись домой с прогулки, я уже знал, что место ампира должен заступить конструктивизм: свежий воздух отлично прочистил мне мозги. Остаток вечера ушел на вырезывание трафаретов. Когда эта деликатная работа была завершена, из кладовки появилась аэрозольная упаковка черной краски, и через минуту двери и бока шкафа уже украшали надписи, с большим вкусом разбросанные вкривь и вкось с нарочитой небрежностью: «Шкаф-шифоньер трехстворчатый... Шкаф-шифоньер трехство... Шкаф-шифо...». Надписи перемежались звездочками почетного в те давние времена Государственного Знака Качества.
На следующий день я перетащил высохшие детали в спальню, собрал там конструктивистский шкаф в единое целое и развесил в нем свою одежду. Получилось красиво. То есть не то чтобы уж очень красиво, но как-то... захватывающе.
Первой оценила обновку моя супруга, любезно заехавшая ко мне после работы, чтобы передать мелкие остатки моих личных вещей. «Вот придурок! — сказала она. — Ну зачем ты шкаф испортил?» Я с довольным видом ухмылялся...
Однако любому раю однажды приходит конец. Моя хитрость с квартплатой вводила в заблуждение жэковскую бухгалтерию больше года, но слинявшего в Америку Цыпина бюрократы всё-таки вычислили: ему тоже, как и бывшим здешним старушкам, следовало расселяться.
Проблема крыши над головой вновь предстала передо мной во всей своей неразрешимости. Нужно было куда-то выбираться, ситуация с каждым днем становилась все более критической.
Самым логичным в таком положении было пуститься в загул. Я подразгреб дела на службе и теперь не пропускал ни одной вечеринки, ни одной пьянки у своих ближних и дальних знакомых. Первой совладелицей шкафа сделалась тогда Люська, служившая на полставки у реставраторов в Репинской академии: именно ее маечки разместились рядом с моими на полках живописного сокровища. Но потом Люськин муж что-то почуял, устроил супруге внушение... и тогда появилась Волшебная Птица: худая, скуластая, с наивными амбициями, по третьему заходу поступающая в Муху и ночи проводившая со своими папками и мольбертами, а в светлую часть дня работавшая продавщицей в булочной на Васильевском. Шкаф вскоре принял и ее пожитки, и даже больше...
На чьем-то дне рождения, где нас познакомили, она тут же запросто разболталась, расклеилась, рассказала про пять или шесть несчастных влюбленностей, и что живет сейчас у знакомых, поскольку из последней нанятой комнаты ее преждевременно выставили.
И что тут такого? Ничто человеческое нам не чуждо. Я влез в цыпинский "москвич", отомкнул изнутри заедавшую пассажирскую дверцу, и вскоре мы уже, прогрохотав лифтом и миновав полутемную прихожую, обозревали мою огромную гостиную с софитами.
Она всё время болтала... "Пусть будет мужчина постарше, это ничего... Это даже гораздо надежнее". Я согласно кивал. "И знаешь, что он сказал мне на прощание, — не умолкала она, — ...ну, когда уже нужно было уходить? Не думай, сказал он, ни о чём, не плачь и ничего не бойся. Ты здесь, сегодня — не зря... Ты просто Волшебная Птица..."
Наконец я отправил ее в ванную. День у меня выдался тогда настолько трудным, что когда она, замотанная в тюрбан из полотенца, явилась наконец в спальню, я уже похрапывал. В изголовье горел слабенький ночник — ненавижу спать в темноте.
Тюрбан едва доходил Волшебной Птице до живота, ниже она предстала передо мной совершенно обнаженной. Я приоткрыл второй глаз и проснулся окончательно.
Несмотря на костистость, моя новая спутница проявила себя в ходе дальнейшего знакомства ласковой, нежной и пылкой, так что я ни минуты не пожалел о том, что пригласил ее в свою берлогу...

Утром солнце первым делом вышло из-за крыши дома напротив и ударило в мои окна.
— Ой!.. Что это? — Волшебная Птица, приоткрыв один глаз и сонно кутая подбородок в одеяло, дивилась моему конструктивистскому чуду.
— Не видишь? — спросил я с напускной суровостью. — Шкаф-шифоньер трехстворчатый...
— О-о! — сказала она, обращая ко мне по-детски округлившиеся глаза. — Я его... — Она не сразу подобрала слово. — Я его... хочу...

— ...Нет, правда... — снова начала она за завтраком. — Тебе ведь всё равно отсюда съезжать, куда ты его потащишь? А у меня с начала месяца будет комната.
— Хм-м... — промямлил я.
— Ну правда, правда! — Она совсем разгорячилась. — А ты будешь приходить его навещать... А хочешь, я дам тебе за него... — она замялась. — ...Тридцать рублей?.. Только потом, а то у меня сейчас совсем ничего нет.

Шкаф я перевез в комнату к Волшебной Птице на цыпинском "москвиче", на багажнике, снова разобрав его на отдельные досочки. Остальные вещи были перевезены в гараж, и уже пару ночей я оставался на работе, на сальном диванчике, — лишь бы не возвращаться через весь город в свой опустевший рай.
А потом как-то вечером мне позвонил приятель и без предисловий предложил «посторожить» за символическую плату его новую, со всей необходимой обстановкой, кооперативную квартиру. Днем позже я уже пил чай в просторной светлой кухне, неторопливо раскладывал в пустых шкафах вещи и бумаги и наслаждался покоем и уверенностью в будущем.
Ждановский шифоньер мне навестить не удалось — или адрес я записал неправильно, или Волшебная Птица снова куда-то переехала.

...Хрупкая, почти еще девочка, Леночка Кон, всего-то неполных два года в партии, краснея и пряча в ладони билетик в немецкую зону, бочком выбралась из купе и, мельком взглянув на Сулиашвили, легким топотком двинулась в конец вагона. Сулиашвили залился краской до корней волос. Усиевича, секретаря Цюрихской ячейки, он недолюбливал — и за купеческое происхождение, и за университет, — а Леночку тайно ревновал.
Злата Евновна пристально вглядывалась в окно, то ли считая себя выше конкуренции с "молокососками", то ли действительно ничего не замечая.
Наконец из купе с пачкой исписанных листов в руке появился Зиновьев. Ильич, Наденька и Инесса, как будто почуяв решительное движение товарища-партийца, тоже друг за дружкой выплыли в проход коридора.
— Давид Сократович, дорогой, — обратился Зиновьев к разом поскучневшему Сулиашвили, — не затруднитесь постучаться во все купе к товарищам: политинформация начинается.
Злата Евновна по-прежнему не отрываясь смотрела в темнеющее вагонное окно.
Едва Сулиашвили добрался, легонько постукивая в двери купе, в конец вагона, как из уборной показалась Леночка, — и снова смутилась, потупилась, закраснелась... да так и осталась слушать Зиновьева рядом с Сулиашвили. Поезд подходил к Франкфурту...

...На радио я как-то весьма быстро продвинулся: оказалось, что у меня "легкое перо", и на деньги спонсоров меня стали гонять в командировки за репортажами. Да и пера никакого не требовалось: мне просто давали с собой диктофон, дорогущий "Панасоник", который в поезде я клал к себе под подушку, чтобы не спёрли, а список вопросов для репортажа готовила мне Светка Мангал. Кто вместо меня сидел у пульта в студии? — ну, наверное Хромов, кто же еще. Наиболее интересное из передач мы собирали в тощенький журнальчик, который печатался тут же, через дорогу, и, поступив в ларьки с прессой, быстрёхонько разлетался, поскольку темы благодаря радиопередаче были у народа, как говорится, на слуху.
Вовсю катила перестройка, и служить корреспондентом оказалось совсем не так плохо: в кармане куртки у меня уютно болталось удостоверение «Пресса», открывающее кое-какие двери, к тому же и жалованье мне платили исправно и довольно щедро, видимо не совсем еще разобравшись в ценах. В общем, мне пришлось даже как-то подтянуться и начать работать "по-честному", что сперва с непривычки слегка меня напрягало — это при том что гоняться за материалом не приходилось, он сам собой шел в руки, либо же доставался в инстанциях и учреждениях с необычайной легкостью: за шоколадку, за букетик фиалок, за обещание дать в номер журнала фотопортрет... работать вообще-то было легко и весело.

...Мура тем временем бросила библиотеку. Какой-то итальянский был у нее еще со школы, а потом, как оказалось, она последовательно и напористо зубрила его самостоятельно, чему немало способствовала мода на Челентано, Ромину Пауэр и многих прочих.
Мы пару недель не виделись — и вдруг нос к носу столкнулись в метро.
— Ну?.. — спросил я, строго сдвигая брови. — «Ты помнишь наши встречи?»
— А я замуж выхожу...
Ее милые, целованные-перецелованные глаза лучились.
— Тю... — кратко отреагировал я. — И шо воно такэ будэ?.. Будешь теперь жинка... а вин тоби чоловик?..
— Перестань... — она слегка скривила губы. — Там всё нормально. Турин, свой дом, рекламная фирма. Он, правда, на восемнадцать лет старше... но и ты...
— Что «ты»?.. — изобразил я возмущение.
— Не злись... И я тебя никогда не забуду. — Лицо ее на мгновение опять сделалось родным и близким. — Не надейся...
— Bon arrivato... Per favore... Destra-sinistra... Чао, рагацца! Совет да любовь! — выпалил я и спорым ходом двинулся к эскалатору, тут же поклявшись себе не оборачиваться.
Секунда... две... три... А потом эскалатор втащил меня под арку, и оборачиваться теперь можно было сколько угодно, Мура осталась внизу, на платформе.
Конечно, мы еще пару раз до отъезда поболтали с ней по телефону, но через неделю Мура реально уселась в самолет и отбыла с концами в Турин...

...На канале мне в тот день дали задание — сделать материал о меннонитах. Получив билеты и командировочные, я с вечера побрился и в полтретьего ночи вызвал по телефону такси, а затем, найдя свое место в слабо освещенном ночниками вагоне, улегся, почти не раздеваясь, дождался отправления, неспешно перебрал в голове заготовки текста и вскоре провалился в сон...
Проснулся только к обеду. Помылся, чего-то поел, запил лимонадом. И отправился курить в тамбур.
Когда я вернулся, в купе уже возились новенькие, подсевшие на мелком полустанке. Я поздоровался.
— Тепловоз, — назидательно сообщал своим попутчикам невысокий вихрастый пятнадцатилетний паренек, — толкает перед собой воздушную подушку, а следом за ним образуется разрежение... Поэтому людям с бронхитом и астмой не следует брать билеты в первый вагон.
Я снова вышел в коридор.
Вернулся в купе не сразу — пусть осмотрятся, расставят узлы и достанут своих промасленных куриц... Когда я снова приоткрыл дверь, мужчина уже лежал на верхней полке и осторожно выражал опасение, что спуститься с такой высоты ему больше удастся. Женщина возразила, странно собирая слова в предложение:
— Когда ты залез, так я думаю, что ты уже и слезешь...
"Шпионы какие-то..." — мрачно подумал я...

...Евсей Аронович, с листками своего сообщения на отлете руки, пристроился у окошка возле ленинского купе и задумался. Могучий тевтонский молочный скот лениво пасся на свежей апрельской травке, напоминая Зиновьеву родной Кропивницкий, отцовскую ферму. Потом как-то само собой подумалось о Питере. "Я им устрою, дай срок..." — зло прошептал он, как бы отряхиваясь, поправил пенсне.
Гоша Сафаров не сводил глаз со своего кумира. Фон Бюринг, приготовившись слушать, удобно устроился на откидном сиденье, и даже ни слова не понимавший по-русски фон Планитц выступил на полшага из немецкого купе.
— Товарищи! — красуясь перед Златой, со звоном в голосе провозгласил Зиновьев и откашлялся.
Ручка сортира на немецкой половине внезапно задергалась, дверь уборной распахнулась... — и в коридоре появилось странное существо. Икры и бедра мадемуазель были туго, как в лосины, затянуты в голубые мужские штаны застиранного вида, верх тела от пояса также обтягивала странная эластическая сорочка под горло, без пуговиц или кнопок, девичьи прелести упрямо рвались из-под поддетого корсета наружу, на ногах сияли химическим цветом зеленые калоши с блестками и на толстой подошве, волосы были распущены и увенчаны сверху странными темными очками наподобие тех, что надевают в полет авиаторы
— Гром и молния! — заругался по-русски фон Бюринг. — Грозовая погода! Доннерветтер!
Наденька появилась в это время из ленинского купе и, прошептав что-то Инессе, бочком подошла к Зиновьеву.
Евсей Аронович любезно склонил ухо к спутнице вождя, снова откашлялся и странным голосом провозгласил:
— Господа! Кажется, у нас пропал Владимир Ильич...
Существо из уборной тем временем добралось до середины вагона.
— Надежда Константиновна... — внезапно как бы сама с собой, но всё же достаточно громко произнесла юная дама. — Молодая...
— Мы разве знакомы, барышня? — вскинулась на чужачку Наденька.
— Это провокация... — едва слышно прошептал, вставая, Гоша Сафаров. — Революция в опасности...
И он полез в карман за блокнотиком...

Когда в плане у Светы, который она получает непосредственно от нашего скрытного шефа — никто, кроме самой Светы его никогда не видел, — когда в этом плане возникают окна, мы обычно просто собираемся в студии на спонтанный корпоративчик с пивом и пиццей. Перед казенными выходными, если мы в эти дни не работаем, застолье иногда приобретает оттенок инфернальности, так что никто потом ничего не помнит, Катя и Люда порой танцуют на столах не вполне одетые... — вот такой именно сабантуй у нас и случился на праздник дураков, то есть на первое апреля. Катя, нагрузившись шампанским до икоты, что-то самоуглубленно выплясывала на нашем большом рабочем столе, на котором обычно верстается материал для журнала, как вдруг в полутемном помещении посыпались из ниоткуда какие-то искорки, как будто бы в форточку влетела шаровая молния, затем мигнул свет, а когда он снова зажегся, Кати на столе уже не было: виднелись только пыльные следы ее зеленых кроссовок с блестками, четко заметные в лужицах пролитых на стол напитков.
Когда у нас вечеринки с кислотой, то еще и не такое, бывает, привидится, а Катю мы вообще всегда ищем: то она заснет на полу в операторской, то отправится скоренько через дорогу за сигаретами, а потом звонит через два часа и сообщает, что заехала каким-то чудом в Шушары: Хромов чертыхается, вызывает такси и едет ее выручать. Что у них за отношения — никто не понимает, а они не считают нужным об этом распространяться. Вообще же известно, что Хромов, чтобы как-то гармонизировать конфликт с мирозданием, ходит по пятницам в "проститутошную", как он называет эту квартирку в Купчино, где стайка девчонок из области нелегким трудом пробивает себе дорогу к ленинградской прописке и месту под солнцем. Прописка теперь называется петербургской, но дела это не меняет — клопы и комары никуда не делись, несмотря на советский период развития города; за это надо, наверное, сказать особое спасибо царю Романову Петру Алексеевичу.
В проститутошной Хромов неизменно напивается, дебоширит и среди ночи бывает оттуда выдворяем — однако охранники очевидно ему симпатизируют, ибо бьют его редко, несильно и всегда затем вызывают Хромову такси.

Мы пошарили в поисках Кати по комнаткам и подсобкам, заглянули в чулан с пыльной студийной техникой и волей-неволей собрались наконец у сортира, дверь которого была заперта изнутри, а на стук в нее не возникало никакой ответной реакции.
Взломали дверь.
Уборная была безнадежно пуста, только поверх рулона утиральной бумаги висел или, точнее, покоился Катин нашейный шарфик из нежнейшего мадеполама. "Зачем снимать шарф в туалете?" — помню, подумал я.
Затем вдруг снова посыпались искорки, как от бенгальских огней, запахло тухлым — и в пару секунд в узком и тесном помещении вполне материализовалась легко узнаваемая фигура вождя мирового пролетариата в жилетке и с запонками. Ленин помигал, сощурился, как шкодливый кот, застуканный хозяевами в кладовой, покрутил шеей, очевидно проверяя ее целостность, оправил надетый поверх жилетки пиджачок и хрипло произнес:
— Бонжур, медам-месье!
— А где Катя? — глупо спросила Люда...

...Здесь стоило бы еще рассказать об одной моей халтуре в Комарово, о старичке Сократе Аполлоновиче, легендарном сподвижнике Скрябина, и наших неторопливых беседах обо всем на свете в долгие, наполненные комариным писком вечера на дачной веранде, о девочке-студентке Гульке, бурно восполнявшей мне дефицит телесного, в будущем известной артистке театра и кино... рассказать про Машу-виолончелистку, про ее губы...
Но каждая Маша — это новая сюжетная линия; их и так уже набралось до чертиков, а ведь планировались всего две: Сахалин и Азоры. Так что все эти байки останутся, полагаю, при мне — до следующего раза, поскольку редактор четко сказал: "Полтора листа...", да и "пломбированному вагону" недолго осталось тащиться по Пруссии: скоро Штральзунд, за ним Засниц, а там — паром на Мальмё; еще денек по шведской и финской железке — и "здравствуй, Питер": Финбан, броневик уже выехал из замаскированного под распивочную каретного сарая, Аннушка на Садовой заплатила за масло... сейчас начнется. Так что закончим хотя бы про Сахалин...
Инесса, как утверждают источники, в 1889-м двинулась от парижского голода вместе с сестрой в Петербург, но по дороге как-то там потерялась и ввиду несвязной русской речи доехала до самого Хабаровска, откуда добрые люди переправили ее на остров: сказки о мужественных айнах, коренной сахалинской народности, читала юной Инессе ее бабушка по отцовской линии Пеше де Эрбанвиль, — в Хабаровске на пристани Инесса так долго бормотала "ле Сахалэн, ле Сахалэн", что это в конце концов возымело свое действие, и если бы не Чехов, нечаянно оказавшийся в то время на острове с научно-этнографической экспедицией, большевикам, возможно, пришлось бы обойтись без женского отдела в ЦК, ибо кандидаток на этот пост можно было пересчитать по пальцам. За пару месяцев пятнадцатилетняя парижанка совершенно одичала среди сверстниц — девушек-айно, которые уже упоминались в начале этих записок: перестала мыться и питалась, как и аборигенки, одним лососем и сырыми грибами; Чехову стоило больших усилий подманить ее французскими словами из его небогатого по тогдашним меркам галльского словаря и уже затем вернуть к действительности и даже доставить с оказией в Петербург к вящей радости сестры, тетки и будущего ее ухажера Женечки Арманда. Всё, что в книге Чехова сообщается об айнах, на самом деле надиктовано классику Инессой. Да и "чайка", собственно, — тоже практически Инесса: барышня светленькая, с известными грёзами, но, так сказать, не без стержня...

...Ленин спал прямо на канале, в комнатке типа склада, где хранился записанный в студии материал, и встречал нас утром хмурый, помятый, но с греющимся в кофеварке кофе.
— Владимир Ильич, — не утерпела однажды Людочка, — а правда что у вас... ну, люэс, говоря по-нерусски.
— Сифилис через столетье не передается... — веско и грубо возразил на это Хромов.
Ленин только развел руками...

...Я представился. Мои новые попутчики тоже. На ночь мужчину устроили на нижней полке, парнишка тоже забрался наверх и теперь тихо сопел, чуть хмурясь во сне, когда по лицу пробегали тени придорожных деревьев и построек. Поезд мягко отстукивал рельсовые стыки. Они попадались редко — путь на этом участке был, как это называется, бархатный. Вроде бы не новинка, но если долго вслушиваться, возникает состояние какой-то недобуженности, а с закрытыми глазами — полная иллюзия известных сновидений, когда нужно убегать или догонять, а ноги едва двигаются с места. Наконец всё купе погрузилось в тревожный дорожный сон...

...Через три недели я позвонил Муре на мобильник. Ее домашнего номера у меня не было — такой у нас был уговор, чтобы не смущать миланского кавалера, и тут я не в обиде: уж сколько всего было вместе... да и вообще всё могло бы быть общим. Бывало, звонок в два ночи: «Дружок, ты спишь? Извини, не могу заснуть. Может быть ты приедешь? Или я?» Три семьдесят стоило на такси, то есть тридцать семь тысяч. А порой и заплатит сама, мою руку с купюрой отводит — не надо, мол, я только что за экскурсии баксами получила. Это редкость вообще у дам.
В общем, звоню на мобильник. Отвечает электроника: дескать «Informazzioni gratuita», ваш абонент недоступен, трубок не снимает, находится неизвестно где.
Недолго думая, я написал в Красный Крест. Не то чтобы накликивая... эту штуку мы знаем — типа чего боишься, от того и пострадаешь... Но куда было еще сунуться?
Красный Крест ответил оперативно. Дескать, занимаемся перемещенными лицами и пострадавшими в инцидентах и вашу дорогую Муру искать никак не можем. Обращайтесь в посольство или куда-нибудь там ещё.
Пришлось призадуматься и посоветоваться со знающими людьми. Тем временем уже ежедневно звоню на мобилку и слышу всё те же «informazzioni gratuita». А потом номер и вовсе замолчал. И я позвонил в посольство.
Она меня всё уверяла, что, мол, tutto bene, паспорт, мол, после регистрации сразу итальянский и все права европейца вот у нас теперь где...
Я долго переводил дух, когда в посольстве мне без лишнего базара сказали, что про гражданку Муры в Италии сведений нет. То есть как турист она, может, где-нибудь и числится, но только не в итальянском посольстве. А фамилии Муриного мужа у меня никогда и не было — то есть вслух Мура, конечно, ее упоминала: Аванти... Морденти... — но записать я это не удосужился.
Цыпин как раз прислал бабла на год, чтоб платить за его комнатку, с просьбой лишнее сохранить. Я тут же оформил туристскую визу и вылетел, не долго думая, в Турин.
Мура жила в какой-то глухой деревушке в семидесяти верстах от города, и я взял напрокат недорогую машинку. Ландшафты радовали глаз, а цель моя с каждой минутой часом становилась всё ближе...
Ничто на свете не имеет того исключительного значения, которое нам свойственно ему придавать. Эта фраза, по слухам принадлежащая фантасту Бредбери, исподволь — и совершенно независимо от меня, — будучи раз услышанной, месяц за месяцем деформировала мое сознание, постепенно переплавляя юношескую порывистость в мудрость и степенство. «Не парься» или «Забей!» — в те годы еще так не говорили, но без сомнения уже думали, и итальянский сюрприз, или «итальянское открытие», как я его потом стал называть, не произвели на меня того ошеломляющего эффекта, которого можно было ожидать, а лишь умножили сонм недоумений, и так уже накопившихся в памяти.
Тем временем совсем стемнело, и я, съехав на ближайшую парковку, решил скоротать ночь до утра, чтобы не являться Муре ко сну, как киношное привидение.
Теперь, задним числом, я вижу, что как бы подсознательно оттягивал наше свидание: утром долго беседовал у стойки с буфетчиком в кафе, сверялся с картой — и наконец в начале девятого бодро вкатился на мурину улицу...

...В то утро в студии нас поджидал сюрприз: из-за спины Ильича нам улыбалась дамочка лет тридцати пяти.
— Знакомьтесь, товарищи... — немного смущенно проговорил Ленин, — ...наш революционный соратник Зина Левина...
— Радомысльская, Злата Евновна, если не возражаете... — поправила Ильича Зиновьева.
— Евновна? — тревожно переспросила подкованная Людочка. — Азеф?..
— Ну что вы, милочка, — задиристо возразила Злата и нарочито захихикала. — Не всякий Евно — Азеф. Мой папа был порядочным человеком. И весьма состоятельным.
Хромов незаметно, как ему показалось, принял стойку.
— Радомысль?.. — не унималась эрудированная Люда. — Это замок... кажется под Житомиром... Он ваш? Ну, то есть был ваш.
— Ну почему же был? — покровительственно усмехнулась Радомысльская. — Он и сейчас... Да и Житомир тоже наш...

...Злату Света после кофе и круассанов потащила в студию, к микрофону, и принялась вытягивать из нее истории про Женеву, Лозанну и всё прочее — пока просто на ленту, в запас, без эфира. Ильич слонялся по студии, всем мешая, и по десятому разу повторял, что послезавтра, третьего апреля, ему в одиннадцать вечера следует быть на Финляндском.
— На метро доедешь... — наконец буркнул переутомленный событиями Хромов и добавил вполголоса: — Нету масти — не разевай пасти.
— А можно без мата? — скривила в гримасе лицо Светочка. — И типа без этой кондовой лексики с зоны по ходу. В тюрьму захотелось? Накличете!

...Дома вокруг были сплошь частные, с заборами, клумбами и собаками во дворе. Где-то уже лаяли...
Муру на крыльце за невысоким заборчиком я узнал сразу. На моей милочке был легкий утренний халатик не длиннее середины бедра — пастельного персикового тона, полупрозрачный. Затем из буколически стилизованной двери домика выперлась задом вперед затянутая в черную кожу дородная мужиковатая девка с какой-то тяжелой коробкой в руках. Отставив коробку, итальянка распрямилась, решительно обхватила Муру за шею... и впилась ртом в ее губы.
Я боялся моргнуть.
Наконец они расклеились, итальянка двинулась к стоящему у гаража чёрно-лакированному джипу — и тут Мура увидела меня.
Мура слегка близорука, поэтому, полагаю, она не увидела меня в точности, а скорее почувствовала. И тут же скрылась за дверью. Итальянка тем временем задрала кверху гаражные ворота, нагнулась и, выставив для обзора крепкий обтянутый зад, принялась рыться среди стоящих в гараже на полу картонок, канистр и баночек.
Мура отсутствовала секунду. Теперь она стояла на своем буколическом крыльце, уперев руки в боки и водрузив на нос сверкающие в утреннем солнышке очки.
Это продолжалось три секунды — вдох... выдох. Сомнений не было. Мура узнала, кто к ней приехал...
«...Никогда не забуду. Не надейся...», только и успело пронестись у меня голове — и тут Мура, коротко взглянув на всё еще торчащий из гаража обтянутый зад кобла, встряхнула в мою сторону рукою. Потом еще и еще раз. Так отмахиваются от мух. «Вали! Вали отсюда! Только тебя еще тут не хватало...» — внятно артикулировали ее губы.
Итальянская девка снова выпрямилась, помассировала тыльной стороной ладони поясницу, покрутила туда-сюда головой, затем дернула на себя дверцу джипа, взобралась внутрь и принялась устраиваться и умащиваться за рулем.
Как я доехал домой — не помню. Ничего не помню...

Мура мне чудилась теперь в каждой похожей по фигуре девчонке — в стайках ждущих позднего автобуса на остановках, в очереди на маршрутку, в мрачных подземных переходах — везде, где было потемнее. «Вернулась...» — вздрагивало сердце. Ноги немели, я замирал, вглядываясь, — и каждый раз конечно же ошибался. Происходило всё это скорее сослепу; я тоже, как и она, слегка близорук, а очков на улице не ношу — отсюда и наваждение. Ну, или по какой-то другой причине.
Женщины любят поговорить о предательстве. Я в этой связи склоняюсь скорее к римскому или попросту к уголовному праву: нарушил присягу — всё, ты предатель. А если не присягал, то и взятки гладки — ведь женщинам не приходит в голову податься в монастырь, если они, к примеру, кого-нибудь разлюбили. Они спят теперь с новым любовником, а бывший считается «предателем», поскольку «осквернил», «надругался»... и вообще имел что-то со своей секретаршей. В правовом отношении тут полная путаница.

...Об этом я не задумывался: с годами как-то всё больше устаешь жить — мир вокруг уходит от нас много раньше, чем мы от мира. Всё меньше остается по-настоящему дорогого, а то, что было дорого раньше, утрачивает яркость и привлекательность, становится плоским и даже пошлым. «Кризис среднего возраста», переоценка ценностей — подходящее время, чтобы угодить на пару месяцев в психушку с неудавшимся суицидом или просто с белой горячкой. Главное, что совершенно не хочется разговаривать — ни с кем и ни о чем. Это в работе корреспондента большая помеха.
...Солнце вставало. В небе вовсю носились мелкие птички, по лугам разболтанной походкой двигались коровы, из лесосек выползали подернутые росой бульдозеры. Из коридора тянуло особым железнодорожным дымком — проводник растапливал титан.
Обычно я по утрам ничего не ем, но в поезде происходят странные вещи. Лежащий на полке поперек движения вагона человек, оказывается, подвергается воздействию совершенно необычных для организма ускорений, желудочный сок омывает те отделы желудка, которые в привычной жизни нормального гражданина недосягаемы. От неожиданности возникает чудовищный аппетит. Сходные явления бывают у акробатов и космонавтов. Всё это объяснил мне вчерашний вихрастый паренек, и я с успокоенной совестью притащил из ресторана пять бутылок пива и кучу разнообразной снеди. Две бутылки еще и сейчас позвякивали на столе. Я потянулся, ухватил бутылку и, воспользовавшись кронштейном своей полки, деликатно сдернул пробку. От хорошей порции пива ощущение недобуженности постепенно возникло снова. Даже ландшафт за окном, казалось, побежал медленнее.
Ландшафт, кстати, сильно изменился. Все свободное от деревьев пространство занимали теперь одноэтажные серые строения с редкими оконцами. Они вплотную подступали к дороге и уходили вдаль нестройными рядами.
Замелькали вокзальные постройки, и поезд остановился. Я перегнулся поудобнее и прижал лоб к стеклу.
Вдоль путей шагал мужичишка в ватнике. Увидев меня в окне, он задрал голову, показав щетинистый кадык, и что-то проговорил, угрожающе размахивая крепким заскорузлым кулаком. Начинались постперестроечные пограничные инциденты. Мы въезжали в сопредельное государство.
А еще через час я попрощался с соседями и вышел на мелкой незначительной станции.

На самой окраине этого городка, затерявшегося среди покрытых весенней зеленью полей и усеянных молодыми почками рощиц, приютился ветхий домишко, вросший тылом в полуразрушенную, проросшую вьюном стену старого пакгауза. Автобус приходит сюда, на конечную остановку, лишь раз в два часа, а по выходным и вовсе дважды в день.
Голубеет бездонное небо. Подъезжает и останавливается автобус. Не торопясь, степенно, с просветленными лицами из него друг за другом выбираются два-три десятка пассажиров. Так же степенно направляются они к скромному домику у пакгауза. Женщины стройны и одеты с пуританской строгостью, мужчины подтянуты, широкоплечи, почти в каждом чувствуется недюжинная сила воителя, привычного к тревогам и лишениям нашей беспокойной жизни.
Я присоединяюсь к ним возле дверей домика. «Здравствуйте! — говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я НН., журналист. Вы позволите мне присутствовать на службе?»
Ответом мне — открытые, заинтересованные, улыбающиеся лица. Пожилой, убеленный сединами прихожанин, ст;тью и одеждой напоминающий бывалого моряка, радушно растворяет двери домика, пропуская меня вперед.
Я представляюсь «хозяину» дома, средних лет человеку с открытым, полным любви взором, облаченному в длинные просторные одежды. «НН.? — переспрашивает он, бегло взглянув в мое удостоверение. — Как же, как же... читал ваши заметки. Многое очень верно ухвачено... Проходите и устраивайтесь».

Наскоро записав начало очерка, предназначавшегося для клерикального журнальчика, я действительно прошел в молитвенный зал, где сорок минут проповеди вертел головой и предавался размышлениям, а затем попрощался с паствой и отправился шарить по магазинам. На периферии порой удается наткнуться на немыслимые редкости. Тем более что назавтра мне предстояло на целую неделю отправиться в район и таскаться по нему, собирая фольклор, — уже для другой организации...

...Разговор в студии притихает, все присутствующие как-то разом задумываются о своем. Я вспоминаю Муру, Машу, Гульку и подливаю себе в пластмассовый стаканчик колы. «Один лаконичен и точен, — бегут перед глазами строчки чьей-то рецензии на разбросанных по столу листах, — а другой под настроение может запустить бесконечным, как удав-констриктор, сложным предложением. И вот уже в беспощадных кольцах сложно-подчинённо-сочинённого визжит от ужаса метафора, завидев открытую пасть глагола». Ну... наверное так.

Провидение мало напоминает благотворительность и потому тасует и мешает наши судьбы без мысли и умысла, как шары в лотерее, — выходит из этого какая-то дрянь, которая заставляет если уж не всерьез страдать, то поневоле выполнять какие-то нелепые действия, совершать дурацкие поступки. Ну кто мог подумать, что Муре что-то сорвет крышу? Она ведь уверенно двигалась к браку со мной, терпела соперницу, спала, кроме лета, чуть ли не каждую ночь у меня, то есть «дома», как она сама это называла. К таким вещам привыкаешь, привязываешься, — в дороге, в командировке вдруг вспоминаешь об этой Муре, в сельпо при случае покупаешь ей раритеты-подарочки, и вообще постоянная женщина в доме модулирует, как говорится, твои собственные волны... И тут вдруг такие сюрпризы!
Конечно, личные проблемы и комплексы — не лучший повод для литературных экспериментов, но, спрашивается, что у нас есть в запасе, кроме рефлексий? Некий образ меня тяготит — и я хочу его растрепать, подарить, обезличить, превратить в общественное достояние. «Это для меня уже литература», — говорила одна тётка и легко, как о книжке или кинофильме, рассказывала о чем-то личном, в прошлом шибко насыщенном эмоцией.
И что ей в этой итальянской дурище? «Неутоленных тел переплетенье расторгнется тревожно и брезгливо...» — как написал Рильке. Так оно непременно и выйдет...
Вот в общем и всё. Филфаковская студенточка отдала ребенка в сад для одаренных, Гуля давно уже играет на сцене, у нее муж и ребенок. Маша с виолончелью — в Голландии и даже купила там домик, я дважды гостил у нее по неделе. А я вот сижу порою — и просто не знаю, чем бы заняться. Не оставляет чувство какой-то вселенской тщетности, бессмысленности... что, конечно, неудивительно, если задуматься о протонах, радионуклидах и всём таком прочем...
Да, примерно так. Можно, конечно, пропить курс женьшеня или записаться к психологу, но что-то я сомневаюсь, что правда — в женьшене. Одна из знакомых постарше резонно советует мне заняться чьей-нибудь чужой бедой: убогими, психами...
Кажется, жизнь не удалась... Однако «попытка засчитана», как бодро выражаются спортивные комментаторы. Вот и Светка-Мангал всё заметнее меняется в голосе, когда мы случайно оказываемся в студии наедине. А я ведь ее совсем не знаю... просто не было ни случая, ни повода присмотреться или прислушаться.
В Иностранный Легион меня, вероятно, не возьмут уже просто по возрасту, да и французский я вряд ли выучу. Хотя... Пожалуй вот: Светку можно бы пригласить в турпоездку по Франции, а по срокам заранее подгадать собеседование в Легионе. Так сказать, приятное с полезным. Пускай-ка они мне дадут год срока освоить французский — а там посмотрим. Всё-таки цель... Да и Светка — вряд ли она станет отказываться от поездки. Или двинуть с ней сразу на Азорские острова? Где хоть они, прости господи?..

...В Берлине простояли почти сутки; все устали от скуки и безделья, ссорились, раздражались — и только Зиновьев с Катей, усевшись в коридоре на соседние креслица, без конца толковали о чем-то. Немцы в Берлине отсутствовали всё время стоянки, очевидно докладывая руководству о ходе транзита. Перед входом в вагон на платформе угрюмо топтались два рослых прусских кирасира, приставленные охранять пассажиров. Моисей Харитонов сунулся было сгонять за кипяточком, но кирасиры, строго прошипев "цурюкбляйбен...", в дискуссии вступать отказались. Бегство Ильича и Златы уже обсудили вдоль и поперек, Стешу взяла к себе на время Вера Морточкина, Зиновьев же со зла набросал вчерне новый состав правительства и теперь объяснял его Кате, которая жалась к ответственному работнику аппарата ближе и ближе. Надежда с Инессой шушукались в дальнем от немцев углу, планируя контрмеры.
Наконец явились оба сопровождающих — сытые, гладкие и довольные, — уселись в коридоре у своего купе, вальяжно отстегнули сабли, приставили их к стенке и без предисловия затеяли оживленный разговор о колбасах — только и слышалось: "лебервурст... шинкенвурст... блутвурст..."
Когда поезд наконец тронулся, пассажиры, коротко пожелав друг другу доброй ночи, мигом разошлись по своим купе. Назавтра предстояла встреча с Балтикой, пар;м на Мальмё, Швеция...

Я задумался о дальних краях и вскоре как-то невзначай припомнил Салафиила, Авиуда и еще кого-то... Мир в общем-то един, как я считаю: если в одном месте что-то убыло, в другом непременно прибавится — иначе с чего бы все кругом талдычили об энтропии? Вещи это серьезные, они требуют неторопливости и покоя — а мы всё носимся без конца и смысла, в то время как давно сказано: "всё тлен, прах и суета сует". Ибо человек, рожденный женой, кратковремен и исполнен печалями.
Я поднялся, потер глаза, затем погасил свет в студии, дернул у двери рычажок сигнализации — и вышел вон на ночную улицу.

В событиях на площади у Финбана мне поучаствовать не удалось: как раз подошла моя очередь дежурить по студии — но о них мне подробно наутро рассказала Людочка. Едва только поезд с революционерами остановился у перрона, ленинский вагон окружили ряженые в масках из тыквы, как на Хелоуин. Еще больше неразберихи вызвал тот факт, что в толпе на платформе встречающие узнали Ленина, которому, собственно, надлежало появиться именно из этого вагона. "К нам приехал, к нам приехал... Лев Давидович дорогой..." — грянул сдуру неизвестно кем заказанный цыганский хор. Ильич поеживался, Злата Ионовна пряталась за его спину, Хромов как обычно хмурился.
Наконец из вагона стали появляться пассажиры: Наденька, Инесса, Цхакая, Сарра Равич, Абрам Сковно, Леночка Кон под руку с Усиевичем, оба грузина — старый и молодой...
— Здрасте приехали... — недовольно проговорил Хромов, когда со ступенек на перрон сторожко и зябко спустилась последней Валя Морточкина. — А где же Катя?
— И где наконец Евсей Аронович? — подхватила Радомысльская.
Еще пару минут встречающие недоумевали, но тут из двери вагона наконец показались Зиновьев и Катечка, оба не по погоде распаренные и красные.
Не глядя на Хромова, Катечка бодрой рысью, сопровождаемая стайкой революционеров, двинулась к выходу из вокзала. Ленин со Златой, Людмилой и Хромовым уныло потащились следом за ними.

Броневик уже красовался на площади. Его окружала немалая толпа ряженых в масках.
"Путь к моему сердцу лежит через оральный секс..." — раздраженно втолковывал на ходу Хромов вцепившейся ему в руку Злате.
Наконец подобрались сквозь толпу вплотную к броневику.
И тут Катя, вероятно припомнив уроки истории, спортивная и гибкая, в своих ядовито-зеленых кроссовках с блестками, метнулась к подножке машины. Дюжина сильных заботливых рук подхватила ее и помогла взобраться на башню. Площадь мгновенно затихла.
— Товарищи!.. — напрягая голос, торжественно возгласила Катя. Помятый и как бы потерянный Ильич вяло крутил головой наподобие опившейся водой лошади.
— Ленинградцы! — звонко продолжила Катя. — Довольно! Хватит! Ни одного бездомного кота больше на наших улицах! Всеобщая стерилизация! Здоровый кот — это кастрированный кот!
В толпе раздались отдельные хлопки.
— Каждой крестьянке — по крестьянину! — не унималась Катя.
Толпа загудела.
— Каждому крестьянину — по дополнительному ху...
Конец фразы потонул в одобрительном реве толпы. Вверх полетели шапки. Над деревцами набережной ясно виднелись ярко освещенные башни орудий и непомерно высокие трубы "Авроры", тихим ходом идущей с Малой Невы по течению в сторону залива.
Хромов выпростал руку, зажатую подмышкой у Златы, и стал пробираться к стоянке такси.
— Ты куда? — окликнула его Людочка.
— В Купчино, в проститутошную... — недовольно оборачиваясь, на ходу пояснил Хромов.
— А как же я?! — недоуменно воскликнула вслед Злата Ионовна.
— К мужу иди... — буркнул, не оборачиваясь, наш ответственный за эфир.

Свете я позвонил поздно вечером и без обиняков объяснил ей задуманное.
— Почему нет? — ответила Света, немного подумав. — Один раз живем... А эти Азоры вообще могли бы быть наши, их Николашке предлагали однажды купить. Катались бы сейчас туда как в Финку или в Турцию. Но у нас же всегда так: Аляску сдуру продали, а Азоры сдуру не купили, теперь вот лапу сосем на одном "Дошираке"...
Она подумала еще немного и наконец добавила:
— Ты вот что... со звездами в отеле не парься, пусть будет скромненько, но бронируй лучше два номера. Кто тебя знает — может быть ты храпишь.
— Слушаюсь, моя королева! — бодро отсалютовал я. — Доброй ночки...
— А хочешь, сейчас приезжай... — перебила она. — Ну что?.. И с храпом как раз проверим...
— А что? — в тон ей ответил я. — Один раз живем...
Я ласково попрощался, дал отбой, глотнул немного текилы и принялся собираться.



Часть вторая

Глава 1. Легион

Если порыться в сети, то оказывается, что текстов с заглавием «Повесть без названия» написано не так много. То есть написано их, возможно, и больше, но поисковики их отчего-то не находят, как будто бы их нет и не было. Есть "Поэма без героя" — но это другое.
Из известных работ вспоминают Петра Ванченко, у которого герой после аварии пытается восстановить свою личность, затем женщину Хаву Волович с ее мемуарами о сталинских репрессиях, лагере и ссылке и, наконец, повесть Виля Липатова, который источники называют социально-психологическим очерком, "исследующим сложные морально-этические проблемы".
Липатова и ругают и хвалят: дескать, там у него есть излишества живописности с неестественной интенсивностью, и она, мол, мешает выявлению общего замысла произведения.
Это, конечно, печально...
Ну и еще много чего ставит в упрёк автору критик, признавая, однако, что есть в тексте и "замечательные страницы" — вот бы узнать наперёд какие, чтоб не читать повесть от корки до корки...

У нас, понятное дело, всё обстоит иначе: формат политического фарса обязывает, так сказать, вести повествование "на грани фола", если использовать спортивные термины. По счастью, пломбированный вагон остался в первой части текста, и здесь мы позволим себе лишь отдельные исторические вкрапления, то есть речь в целом снова пойдёт о радиоканале и его, как говорится, команде — что у них там происходит между собой, а также при взаимодействии с внешним миром, то есть, можно сказать, с чужеродными структурами и векторами.
Кстати, с вкраплениями исторических эпизодов стоит проявлять осторожность: они не всегда и не всем удаются — даже вон у маститых Стругацких в "Граде" Энгельберт Дольфус выведен каким-то жалким придурком, а супруга его Альвина — потаскухой, которую выдуманный авторами Чачуа волочит за собою туда и сюда как вещь, наподобие старой растрёпанной тряпочной куклы.
Зачем это понадобилось братьям-фантастам, и кто такой этот Чачуа, ради которого стоило поступиться правдой — автору неясно. Единственное, что можно поставить в упрёк Дольфусу — это его малый рост, который, однако, не помешал Энгельберту, незаконнорождённому крестьянскому отпрыску, дослужиться в Первую мировую до оберлейтенанта, командовать взводом пулеметчиков и получить восемь медалей за храбрость. Женился он в неполных тридцать и был к тому времени уже секретарём "Крестьянского союза", то есть реальным австрийским политиком.
Дольфус, кстати, ровесник Цветаевой, если это кому-нибудь интересно и он желает расставить себе зримые исторические ориентиры...
И вот в 1922-м Марина Ивановна отправляется в эмиграцию во Вшеноры, поскольку Сереженька получил стипендию в Праге, а Дольфус как раз оканчивает Венский университет по факультету права и получает степень доктора. Когда в 1934-м нацистские путчисты Отто Планетта и Рудольф Прохаска прострелили Дольфусу шею и дожидались в его кабинете, пока он истечёт кровью, "Дольфюсиха" находилась не в объятиях условного Чачуа — Альвина Дольфус, урождённая Глинке, гостила с детьми в летней резиденции Муссолини — и вовсе не как заложница кровавого тирана, а как супруга федерального канцлера Австрии...
Или вот Бундесрепублик, как ее называют местные жители с ударением на последнее "и". Автор однажды наткнулся на этот сюжет в немецкой исторической книжке — оставалось только буквально перевести на русский фамилии персонажей, и получился скетч... ну, или стэндап, хотя и не вполне экспромтом. Да и всё ли на стэндапах происходит действительно экспромтом?!
Вот эта печальная при всей своей фарсовости история...
"Вагинин и Кабаньк; сидели в столовке бундестага и кушали жидкий супчик. Шел пятый год войны — супчик в столовой за эти годы сильно пожижел. И была суббота 9-го ноября 1918-го года".

Вагинин — это Филипп Шайдеманн, известный тогда политик-социалист. Шайде — по-немецки не только вагина, но и ножны холодного оружия, так что Вагинина можно называть также и Ножниным.
Кабанько — это Фридрих Эберт, тоже политик и коллега Шайдемана по партии.

"За окном бесновался народ в виде рабочих и солдат в шлемах с шишечками; люди шумели из-за отречения от престола кайзера, местного федерального царя.
— Ура! — кричали рабочие.
— Ура-а-а! — кричали солдаты с шишечкой.
Вдруг в столовку ворвался народ — рабочие и солдаты — и прокричал:
— Вагинин и Кабанько! Вы должны скорее сказать речь, а то случицца беда!
Вагинин и Кабанько поднялись из-за супа.
— Я не пойду, — сказал Кабанько.
— Ты шо? — удивился Вагинин. — Там Раб Любви вот-вот объявит Советскую Республику. Или ты хочешь сделаться провинцией Кремля?!"

Раб Любви — это Либкнехт. Перевод опять немножко неточный, но так наш скетч выходит смешнее.

"— Ну и иди себе... — возразил Кабанько.
— А я лично — никогда! — сурово насупил брови Вагинин. — В смысле провинцией... Еще этого нам не хватало...
И он кабанчиком метнулся на местный балкон, где уже маялся кто-то, не знавший какую бы сказать речь.
— Товарищи! — громко закричал голосом Вагинин. — Камрады! Тевтонский народ всё-всё победил! Да здравствует Республика!!!
И ушел обратно в столовку. И там они с Кабанько снова принялись за простывший суп.
Через примерно двенадцать минут местного времени в столовую бундестага опять ворвался народ в виде рабочих и солдат с шишечкой.
— Вагинин провозгласил Республику! — кричали люди не своим голосом. — Ура!
— Это правда? — тихо спросил Вагинина Кабанько, разглядывая в тарелке остатки супа.
— А шо? — искренне удивился Вагинин.
— Чем быть Тевтонии — республикой или чем-то еще — должен решать конституционный комитет, а не ты, козлина...
Вагинин конечно тут же люто обиделся, а Тевтония... — она так и осталась республикой. Всё это чистая правда, хотя может показаться что ложь".

Но вернёмся к сюжету. Наш герой, звукотехник на радиоканале и начинающий журналист, которому его шефиня, журналистка уже матёрая и отчасти в возрасте, давно делала знаки тембром голоса и кое-какими движениями, решился, наконец, пригласить ее слетать вместе на Азоры — причём через Францию, где у него имелось небольшое дельце.
Чтобы обсудить детали, Света ближе к ночи пригласила героя к себе.

...Утром я сперва потихоньку открыл один глаз и немного порылся во вчерашней газетке в четыре полосы, лежавшей рядом на тумбочке у кровати.
Света, или Светик, как она еще со вчерашнего вечера начала у меня называться, притворялась спящей, но по дыханию ее было ясно, что она тоже проснулась и что ей тоже неловко встречать утро в постели с полузнакомым человеком.
На вид она была ничего — разве что волосы за ночь сбились в колтун да под глазами явственно наметились какие-то сизые мешочки.
— Сегодня международный день супа, — вполголоса объявил я. — А еще умер Курт Кобейн и у Ленина вышла книжка «Развитие капитализма в России», но это веком раньше.
— А ты оказался ничего, — цинично сообщила в ответ Светлана. — Даже несколько лучше, чем я ожидала.
— Всё в деснице Господней, — без выражения отреагировал я.
— И не надо сегодня про Ленина, — продолжила моя новая... даже не знаю, как это назвать.
Я покорно кивнул.
— Сварил бы ты женщине кофе, звукооператор, — продолжила она и потянулась, неприятно захрустев суставами.
— Уже лечу, моя королева! — фальшивым со сна голосом протрубил я, поднимаясь с постели.

Пока в кухне варился кофе, а Света плескалась под душем, я набрал Феликса Песьеловского, афериста по разным вопросам.
— Ну что, узнал? — без предисловий спросил я.
— Узнал конечно, — тут же ответил он. — Подъедешь в "Тальк-Мандо — восточные единоборства", это на Кирочной, возле Таврического — и там спросишь Жозефа Парниковича. Он только что отслужил пять лет в Легионе и всё тебе расскажет. Скажешь что от меня...
— Ясен перец, — закивал я в трубку. — А то с чего бы Парникович стал делиться со мной такими секретами.
— Бывай, — завершил разговор Песьеловский. — Двадцатку зелёных будешь должен. И Жозефу, кстати, вежливо передашь пятьдесят баксов. В конверте и незасаленными купюрами.
Мы положили трубки.

— Я на работу, а ты? — без выражения поинтересовалась Светлана, когда с нехитрым завтраком было покончено, а кофе выпит.
— А я в "Тальк Мандо", — загадочно сообщил я, ожидая расспросов. — Сегодня у меня выходной.
— Большому кораблю — большое плавание, — глядя в окно, в которое билось косое утреннее солнце, задумчиво проговорила Света и принялась собираться на службу.

Парникович оказался каким-то загорелым до черноты то ли семитом, то ли арабом опасного вида — весь в шрамах до плеч и с какими-то загадочными наколками неясной семантики: стрелочками, чёрточками и группами синеватых точек.
— Я от Феликса, — вполголоса пояснил я.
— Занимайтесь! — рявкнул он полудюжине подростков, давивших друг другу кишки на татами. — Пойдем... — И он указал в сторону тренерской.

— Без обид, парниша... — начал он, когда мы уселись за облезлый стол в пропахшей потом унылой тренерской комнатке.
— Какие обиды! — развёл я в стороны ладони.
— Слушай сюда, — продолжал Парникович. — Если ты мечтаешь увидеть мир... — забудь. Если ждешь от Легиона выводка девок-поклонниц и вольницы — то ты ошибся. Если же ждёшь денег... — Он на секунду задумался. — Здесь такие же деньги можно поднять безопаснее. Не забывай, парниша: пять лет! — Он поднял кверху палец. — Ты продаешь себя на пять лет, и первые полгода это муштра и нагрузки, которые человек со стороны не в состоянии себе даже представить.
— А потом? — промямлил я.
— А потом либо скука в казарме — это практически безвылазно... или реально смертная опасность, когда тебя везут ночью в трюме в каком-то тщедушном кораблике на высадку в чужую страну и ты уже весь изблевался от качки... — Он перевёл дух. — А потом ты ползёшь на брюхе по джунглям в полной выкладке, а на тебя охотятся какие-нибудь повстанцы. Короче... я тебя предупредил. — Парникович скроил убедительную гримасу. — Если ты не прирожденный солдат, то в Легионе тебе делать нечего.
— Хотелось бы всё же попробовать... — снова промямлил я.
— Тогда всё легко, — оживился тренер Жозеф. — Приезжаешь во Францию — и дуешь прямым ходом в Обань. Это под Марселем, пишется вот так... — Он нацарапал на листке бумаги название по-французски. — Раньше туда даже билеты на поезд давали бесплатно, не знаю как сейчас.
— Класс, — покивал я.
— В Париже тоже есть вербовочный пункт, но там всё пожёстче и больше шансов, что просто не примут. Каждому охота записаться в наёмники, не выезжая из столицы, — вот и валят туда кто ни попадя.
— Понятно.
— А так... ну что? — продолжал он. — Пункты работают круглосуточно. Приходишь, сдаешься, тебя прогоняют по Интерполу, всё записывают, потом дают майку, треники, зубную щётку. А наутро — тесты. И еще неизвестно, сколько тебя будут тестировать.
— А если была судимость? — забеспокоился я.
— Я же говорю: по Интерполу! — посуровел тренер. — Скрывать мелкие судимости, кстати, тоже не стоит — это может выплыть, и тогда скорее всего выгонят, даже если ты уже сколько-то прослужил.
— А французский? — наконец спросил я о заветном.
— По сути у тебя на него пятнадцать недель — пока длится учебка. Дальше все разговоры только по-французски — это уж как хочешь. И за базар на своём языке реально жёстко наказывают.
— Жесть, — проговорил я.
— Ну вот и думай, парниша: стоит ли оно того — чтобы за тысячу баксов в месяц продаться на пять лет в опасное рабство, — закончил разговор Парникович.

Домой из "Восточных единоборств" я ехал весь смутный и раздосадованный: еще недавно казавшийся прикольной игрой жизненный поворот представал теперь в серьёзном и довольно зловещем свете.
"Надо всё же попробовать, — успокоил я себя, подъезжая к дому. — А вдруг я просто провалюсь на тестах..."
"Света тебя ждать не будет..." — предупредил внутренний голос.
— Вчера еще вообще не было никакой Светы, — проворчал я полуслышно и полез вон из дверей остановившегося троллейбуса.

— Прямой самолёт на Азоры есть из Парижа, с "Шарля-де-Голля", — доложил я Светлане, набрав ее по рабочему телефону. — Два раза в неделю. Вылет в два часа дня, в полёте 4 часа. На месте при этом будет не шесть вечера, а только четыре.
— Почему? — вдруг удивилась она. — Снова какая-то аномалия? Как у нас с Ильичом и Катей?
— Еще полно прямых рейсов из Лиссабона, — продолжал я, решив сгладить неловкость. — Но мы ведь, похоже, не говорим по-португальски?
— Не говорим, — подтвердила моя пассия.
— Тогда летим из Парижа, — с облегчением проговорил я. — Продолжать разрабатывать проект, королева?
— Продолжайте, оператор, — хмыкнула она в трубку. — Сегодня в двадцать один ноль-ноль жду у себя. — И зазвучали гудки отбоя.
"Нахер тебе это надо?" — внятно прошипел внутренний голос.

В пять мне позвонила Людочка.
— Я еду? — на всякий случай уточнила она.
— Погоди, детка, — промычал я в трубку с деланой озабоченностью. — У меня еще полный стол документов под вёрстку. И всё срочное...
— Нуу-у... — скривилась она. — А я уже настроилась.

— Ленин куда-то пропал... — хмуро встретил меня на канале Хромов, когда я с кучей полуготового материала явился туда с утра пораньше в надежде спокойно поработать: вторая ночь со Светланой окончательно выбила меня из графика.
— Может, это и к лучшему? — глядя в никуда, меланхолично предположил я. — А Злата Ионовна?
— Эта, кажется, стушевалась еще третьего, — сообщил Хромов. — После того как я уехал без нее в Купчино.
— Так ты ее не того? — изобразил я непристойный жест, желая выказать мужской и человеческий интерес к личной сфере товарища.
Хромов скривился и, развернувшись, двинулся в сторону кофеварки.

Светочка явилась на службу с большим опозданием, хотя выехали мы от нее вместе и разошлись только на полдороге, договорившись пока что таиться и не вызывать в коллективе справедливые сплетни.
На исчезновение Ильича она отреагировала очень по-своему, выказав недюжинные познания в истории пролетарской революции.
— И на здоровье! — заявила она. — По мне так и вообще могли бы не приезжать... весь этот пломбированный вагон. — Она перевела дух после наших тридцати ступенек без лифта. — Вы читали его первые приказы после восстания? Там же почти всё о расстрелах! Так он ещё и сюда заявился какой-то бесовской силой, варнак каторжный...
Брови ее умилительно хмурились, и я заметил, что двух ночей с нею хватило, чтобы возникла незримая связь. И даже зависимость — хотя признавать это и не хотелось. "Ты отгребёшь еще по самые помидоры", — скептически сообщил на это внутренний голос.
— И кстати, Люда... — продолжила наша журналист и ведущая. — Вам будет простое задание: найти недорогого попа и всё тут как следует освятить... или как оно там называется?
— Будет сделано! — вытянулась волонтёрка, выставляя вперёд скромно развившуюся грудь. — Разрешите выполнять?
— Выполняйте, — важно бросила ей Светлана.
— А можно священника с Пестеля? Из собора? — вдруг заинтересовался таинством Хромов. И тут же добавил: — Там хороший поп... отец Сергий, Серёжа по-нашему.
— Давайте Серёжу, какая разница, — отмахнулась Света и снова повернулась к Людмиле. — Вы поняли?
— Я сейчас напишу записочку, — захлопотал Хромов.
— А может они как-то пронюхали, что провалились во времени?.. — начал я. — Ну, эти... как их назвать? Революционеры-попаданцы.
— Ага! — ядовито улыбнулась Светлана. — И теперь упросили пруссов отвезти их обратно.
— То есть я не беременна? — вдруг подала голос Катя.
— Всякое может быть, — хмыкнул Хромов, отрываясь от записки попу Серёже.
— А с вами, Екатерина, мы еще поговорим отдельно, — тут же откликнулась моя королева. — И не про связь с Зиновьевым — это меня не касается... а про митинг со странными лозунгами, который вы устроили у Финбана.
Катя потупилась и всеми силами изобразила скорбь и смирение.
— Вы хоть понимаете, что бросаете тень?! — всё больше распалялась Светлана, накручивая самое себя. — И в любую минуту здесь могут появиться... ну, сами знаете кто.
— Крестоносцы, — вполголоса предположил Хромов.
— Спецслужбы, Хромов! — прошипела Светлана. — И канал просто закроют. Вместе с журналом. Вы так явно жаждете потерять работу, Хромов? Или, может, мечтаете оказаться на нарах в Крестах?
— Нет, — лаконично ответил мой приятель.
И Светлана, молча развернувшись на каблуках, проследовала в свой кабинет, напоследок внятно хлопнув за собой дверью.
— Чума какая-то происходит, — печально обрисовал Хромов положение дел.

Билеты от Парижа до самого крупного азорского острова Сан-Мигель по цене оказались на удивление доступными. "А до Парижа доедете в фуре, с дальнобойщиками, схоронившись от погранцов среди груза, — тут же подсказал мне внутренний голос. — Хромов это легко устроит".
И я принялся искать билеты в Париж.
Следует напомнить читателю, что речь идёт о событиях почти тридцатилетней давности. Трудно поверить, но ни интернета, ни мобилок тогда не было и в помине — мобильник назывался радиотелефоном, весил чуть ли не полпуда и таскать его надо было в особой холщовой сумке, из которой торчала антенна армейского вида длиной в человеческий рост. "Искать билеты" значило тогда звонить в одно за другим турбюро и спрашивать, спрашивать, спрашивать. Слава богу, что хоть шенгенские визы наш невидимый шеф открыл нам, работникам прессы, бессрочно и практически даром. Теперь предстояло выклянчить у него две недели отпуска, не вызвав подозрений в сговоре со Светланой и не давая повода для сплетен. "Если б не Легион, то можно было бы решить что ты спятил", — процедил на это внутренний голос.

Против путей провиденья бессилен даже такой человек, как Маск. То есть "вода дырочку найдёт" — если это угодно провиденью и вообще высшим силам. Вон ведь как было с Пилатом: он просто почувствовал своею душой кавалериста, что Иисус из гордости богочеловека не станет подставлять вместо себя двойника, как сделал это Александр Первый, наслушавшись советов девицы Ленорман, — и прятаться от судьбы в лесах... — нет, Иисус пойдёт до конца, против всего Учёного Синедриона — а значит будет распят толпой, бессмысленной и беспощадной. О чём же тогда хлопотать? И Пилат умывает руки.

С отпуском всё получилось просто на удивление.
— Стрёмно, — сообщила Света, переговорив по телефону с шефом. — Знаешь, что он сказал?
— Ну? — забеспокоился я.
— Вот и посмотрим, говорит, насколько высока ваша кадровая ценность.
— И что это значит?
Было тревожно: моя кадровая ценность болталась пока что где-то у плинтуса.
— А то и значит, — хмыкнула Света, — что если наша публика справится без нас без проколов — то мы не очень-то и нужны.
— Ну... — снова поторопил ее я.
— А если не справится — значит я негодный руководитель, — объяснила она.
— Так может не ехать? — Я заскрёб рукою в затылке.
— Нет уж! — нахмурилась моя королева. — Договорились устроить оргию на Азорах — пускай теперь всё так и будет.
При чём тут Пилат и дырочка для воды — сейчас будет ясно.

В Париж мы прибыли без приключений и тут же задёшево поселились в каком-то арабском отельчике. Дожидаться прямого рейса на Понта-Дельгада надо было двое суток.
Назавтра, когда мы с шефиней перед обедом прогуливались по Монмартру, Светлана вдруг лоб в лоб столкнулась со своей одноклассницей.
— Ой! — после первых объятий и объяснений завопила та. — Я тоже хочу на Азоры, ура!
Видимо, их связывала настоящая женская дружба, поскольку Светлана вдруг посмотрела на меня растерянно. И даже просительно.

Аэропорт "Шарль-де Голль" не находится в сердце Парижа, если у кого-то еще имелись на этот счет какие-либо сомнения. А потому добрались до него мы только к вечеру.
— Билетов на этот рейс на завтра уже нет, — на ломаном английском произнесла тётка за стойкой азорской авиакомпании "Сата". — Только через два дня.
— Ой... — прослезилась Светкина подруга. — Да как же я полечу одна?..
— Ну, летите вдвоем, — тут же нашелся я. — А я прилечу двумя днями позже.
— Тебе это точно не в лом? — признательно подняла ресницы моя королева.
"Теперь ты точно успеешь на тест в Легион... — сообщил мой двойник. — Только не в Обани, а в Париже.
Вот она вода, и вот она дырочка — если кто-то еще не понял метафоры.

Мы взяли билет для меня на рейс двумя днями позже, затем переписали мой старый билет на Светкину одноклассницу, а дальше...
Дальше Светлана затусила с подружкой по Парижу и у меня было достаточно времени, чтобы добраться в центральный вербовочный пункт Легиона в Фонтэне-су-Буа, сдать на контроль документы и перечитать при входе в канцелярию все информационные листки, среди которых обнаружились и напечатанные по-русски.
Наврав что-то про обязательства в отношении родственников, с которыми я оказался в Париже, я выговорил себе первый тест на вторую половину дня отлёта девиц на Азоры. К тому времени из Интерпола на меня уже должна была поступить справка. После первичного теста мне, правда, нужно было улетать, но я обещал вскоре вернуться, если командиры сочтут это уместным и допустимым.
Офицер-вербовщик был видимо недоволен моими "обстоятельствами", я же сам как будто нарочно расставлял себе препятствия на пути к контракту и чувствовал себя при этом "пудель-воль", как выражаются немцы — имея в виду беспричинную радость и взвинченное настроение.

Проводив девиц на посадку, я на такси из аэропорта прикатил прямо в Фонтэне, который, по счастью, тоже лежит к востоку от французской столицы. Без заезда в Париж вся поездка заняла не более двадцати минут.

С первыми тестами вербовщики провозились до самой ночи.
Сначала меня целый час проверяли и ощупывали врачи, затем явился громила в тренерской форме — и следующий час я носился по ярко освещенному спортзалу, плавал по секундомеру в бассейне, прыгал в высоту и в длину, отжимался, подтягивался...
Временами казалось, что всё: сейчас меня с позором выпрут на улицу. Но громила вдруг свистнул в свисток, сложил в пачку заполняемые им листочки и знаками приказал мне отправляться в душ.

Меня покормили ужином и даже дали прилечь после него на какой-то кушетке, но уже через полчаса в комнату, где я спал, явился вояка в белом берете и с порога рявкнул: "Алонс!", разбудив меня и напугав спросонья.
— Вы можете переночевать здесь, — на ломаном русском сообщил он, — а пока прошу следовать за мной на интеллигенц-тест.

Я действительно остался ночевать. Настроение портилось: похоже было, что все сегодняшние тесты я прошёл, и если так же дело пойдет и завтра... "Голодной куме всё хлеб на уме..." — непонятно прокомментировал ситуацию внутренний голос.
 
Мои предчувствия меня не обманули. К вечеру следующего дня вчерашний переводчик притащил меня в какую-то комнатку, поставил перед сидящим за столом офицером — и приготовился переводить.
Офицер, отложив наконец бумаги, встрепенулся, вскочил из-за стола, по-военному насупил брови и принялся выкрикивать какие-то фразы, не слишком заботясь о том, успевает ли переводчик. Он говорил, похоже, на каком-то боевом диалекте, во всяком случае ни одного их двух сотен слов, уже известных мне по-французски, я в его речи не узнал и не различил.
Предварительное тестирование я прошёл успешно, сообщил мне легионер в берете. Легион принимает во внимание мои особые обстоятельства, не позволяющие окончить тесты. Нынешние результаты действительны один год, после чего они аннулируются. В течение года я могу явиться снова для прохождения тестов, но мне предстоит пройти заново проверку здоровья и физической подготовки.
Я пробормотал, кивая, "мерси боку", подслушанное у мушкетёра Боярского, и был выпровожен моим переводчиком за пределы форта.
И снова, как и вчера, в небе уже светили звёзды. До конца нашего отпуска оставалось чуть больше недели, и назавтра мне предстоял перелёт на островок Сан-Мигель. "Тридцать восьмая параллель, радуйся", — проворчал мой двойник.

В отель на Сан-Мигеле я заявился в шестом часу вечера. Девиц в номере не было, но в углу небольшой комнатки стояла в сложенном виде третья кровать, которую мои подопечные, как видно, удосужились выпросить для меня у администрации.
"Подопечные" — это конечно фигура речи. Еще в квартире у Светы я понял, что рублю сук не по масти, так всё у нее было дорого и добротно — денежки у нашей шефини безусловно водились.
То же касалось и ее школьной подружки: та вообще, как шепнула мне перед отлётом моя пассия, была замужем за большим провинциальным боссом, губернатором или мэром, и денег, судя по шмоткам, не считала.
"Ну и ладно, — решил я. — Посплю на раскладной кровати. Тем более что спать осталось всего четыре ночи". Было, однако, обидно: и перелёт, и отель — всё это устроилось моими трудами и на мои деньги, не буду уж говорить откуда у меня появившиеся. "Суки... — подлил масла в огонь внутренний голос. — Кончай ты скорей с этой Светой. Вон как Людочка по тебе замирает..." И это был тот редкий случай, когда я с ним полностью согласился.

Полночи девицы, явившиеся затемно с шоппинга, шушукались и шумели, а утром, за завтраком, я заметил с прискорбием, что по мне тут не очень скучали: все официанты кланялись дамам совершенно по-свойски, зовя их по именам, а метрдотель даже подошел к нашему столику и, положив ладонь на плечо Светкиной подруги, с многозначительной улыбочкой осведомился всё ли у нас в порядке. Обе красотки странным образом как будто гордились своей шершавенькой связью со слугами — признак глубоко, наглухо засевшего в душах плебейства.
Голосок у Светкиной одноклассницы был нестерпимо манерный, часто свойственный так называемым "привлекательным" женщинам, голосок, как бы прямо намекающий на то, что его обладательница владеет какой-то крайне притягательной штучкой, значение которой просто зашкаливает.
Наверное это так... Тут главное вовремя остановиться: именно из таких дамочек выходят в старости раскрашенные, как арлекины, пугала, вызывающие у окружающих шепотки и пренебрежительные улыбки — привлекательность вообще ненадёжное дело: это у магнита она навсегда обусловлена особой ориентацией спинов, а в прочих случаях — "всё тлен, прах, суета и томление духа", или как там это говорится?
Часть тела пониже заветной штучки украшалась у Жанетты, как звали Светкину наперсницу, дорогущими ботфортами выше колена, отчасти маскирующими коротковатость ног. Это в Сенегале иссиня-черные девицы в браслетах и с обнаженной грудью с младых ногтей носятся с голоду за ускользающей мелкой дичью, развивая ноги — наши же женщины веками и поколениями стояли внаклонку в поле с серпом или тяпкой, руки у них поэтому развиты, а остальное — это уж как повезёт.
— Напишу репортаж об острове, — проговорил я, подтирая кусочком хлеба расползшееся по тарелке недоваренное яйцо какой-то местной птички-эндемика. — Раз уж явился за тридевять... миль, как это говорится.
Мои спутницы согласно закивали.
— Можешь сходить искупаться, — милостиво изобразила внимание моя матёрая пассия. — Вода на мелководье довольно тёплая.
— Да я наплавался, — сболтнул было я, имея в виду свои тесты в Легионе, но девицы уже щебетали о своём и моя оговорка проскочила незамеченной.
— Увидимся в обед, — вежливо возвестил я, поднимаясь из-за стола. — Схожу пока в местное управление по туризму.
— Успеха! — подняла на меня взгляд Светлана. — Ты действительно отличный работник... Хотя и не журналист.
"Ты, блять, у нас зато больно журналистка..." — проворчал я про себя, подменяя на этот раз своего внутреннего двойника.

Светлана конечно чувствовала мою перемену: остаток срока на Сан-Мигеле мы провели практически порознь, о сексе в тесной комнатке не могло быть и речи, а к утру в ней становилось реально душно от дыхания двух взрослых тёток, пропустивших вечером в баре не по одной и не по две рюмочки.
— Кажется, романа у нас не получилось, — шепнула она мне за завтраком утром в день отлёта. — Извини...
За окном едва брезжила заря, сонный стюард кормил нас какими-то вчерашними объедками — было начало шестого. Самолёт улетал в восемь тридцать.
— Ничего, — делано-радушно улыбнулся я моей спутнице. — Питер всё расставит на свои места. — И, подумав, добавил: — Не позднее поздней осени...
— Это романтично, — согласилась она. — И, в общем, не исключено.
"Ха-ха..." — снова дал знать о себе мой двойник.

Из Парижа мы летели раздельно: Света решила слетать на денёк-другой с подружкой на свою малую родину, "проведать могилки", как она выразилась. Билеты они поменяли, мы распрощались, и вскоре я уселся на свое законное место у окошка, заказанное еще в Питере, и через неполных четыре часа уже приземлился в Пулково.

Ленинград, несмотря на своё говнистое европейское нутрецо, порождающее в год тысячи смертей от ножа и суицида, не лишён и некоторых положительных качеств — и в первую очередь это, конечно, наши российские люди, бродящие по его улицам: тётки-хабалки, стоящие на площади перед Варшавским в служебных халатах, грязных вне зависимости от сезона, с тележками коричневых от прогорклого жира пирожков, или же питерский пролетариат из скобарей, движущийся домой со смены в набитом до не могу троллейбусе и готовый в любое мгновение вступиться за свою пролетарскую честь не вполне отмытыми от солидола и копоти кулаками, мигом восстанавливающими вселенскую справедливость на местах. В общем, после Парижа в Питере реально отдыхаешь душой.
Первым делом я, даже не заезжая домой, отправился на канал и, перездоровавшись со всеми, отправил шефу факсом заявку на репортаж по Сан-Мигелю.
"А где фото?" — тут же ответил факс.
"Какие фото? — уточнил я. — Это чисто кабинетная разработка. Фото можно взять с Байкала или Селигера".
"Годится, — ответила электронная машина, выпустив из себя пару сантиметров бумажной ленты. — Готовьте в печать. По готовности покажите Светлане. Где она?"
"Не могу знать, — ответил я. — Кажется, в отпуске. Сейчас уточню".
"Работайте над репортажем, — ответил шеф. — Ничего уточнять не надо ".

Мы порой страшно боимся потерять свою идентичность, отвернувшись от Европы и от Макдональдса, это не говоря уже о "Кенте", "Кемеле", "Мальборо" и "Филип-Морисе" с угольным фильтром и ментоловой капсулой внутри него. Смелее, товарищи! Идентичность не в этом. Она у нас совершенно в другом месте — и этим тоже можно гордиться. И даже нужно.
— Чего привёз клёвенького? — незаметно подойдя сзади, прислонилась ко мне тёплым животом и бёдрами Людмила, когда я склонился было над бумагами, разложенными на столе.
— Клёвенького?! — раскрыл я глаза, стараясь выглядеть убедительно. — Да я под Тихвином не вылезал из болота, копая всю эту мелиорацию. Представь, там местный локальный царёк устроил на малой речке плотину, типа для электричества — и весь бабкин участок реально залило, все тридцать соток.
— Тридцать соток много, — тут же приуныла Людочка.
— А хочешь, сразу после работы поедем ко мне? — предложил я. — И клёвенького купим по дороге: шампусика, тортик с меренгам, всяких ветчинок.
— Правда?! — раскрыла глаза наша волонтёрка. — Ой! Хочу! Хочу!..
Я незаметно ущипнул ее сзади повыше бедра, и мы оба снова с воодушевлением занялись текущей работой, которой всегда полно, когда на тебе журнал и радиопрограммы, а шефиня, то есть главный наш журналист, трусливо взяла себе отпуск и теперь шляется неизвестно где, манкируя творческий порыв масс.

Известно, что Клеопатра делала ежедневные ванны из ослиного молока. Есть также сведения, что ванны в нём имели обыкновение принимать Нефертити, жена Нерона, и австрийская императрица Елизавета Баварская, более известная как Сиси. Они к тому же регулярно натирали кожу хлебом, смоченном в ослином молоке — эффект получался как от нынешнего пилинга, знакомого каждой конкретной красотке. Плиний упоминает, что «ослиное молоко стирает морщины на лице, делает кожу мягче и поддерживает светлой».
Когда я вслух прочёл нашей публике эти сведения, опубликованные в конкурирующем издании, все промолчали, и только Злата Ионовна, никуда не испарившаяся, но день ото дня становившаяся всё прозрачнее, проговорила вполголоса: "Вот как надо покорять мужчин...".
Хромов, поднявшись, поманил меня в сторону туалета и там, сделав страшные глаза, прошипел: "Куда ты девал Светку, душнила? Только не надо врать. Я пробил вас обоих по аэропорту".
"О мой могущественный друг, — закривлялся я. — Светка поехала навестить могилку бабушки и послезавтра наверняка вернётся. И я нисколько ее не испортил...".
"От этого никто еще не испортился, — многозначительно заметил Хромов. — Кроме разве что законченных невротичек".
И мы молча вернулись на свои рабочие места.

Всё так и произошло: через день поутру на службе появилась Света, тут же заметила в углу у кофеварки полупрозрачную Зиновьеву, строго попросила ее "не отсвечивать" и, буркнув на ходу "Привет всем", проследовала к себе в кабинет.
— Вы теперь привидение, Злата Ионовна? — жалостливо поинтересовалась у Радомысльской Людочка.
— Я уже не вижу саму себя в зеркале, — скорбно прошелестела та в ответ едва слышно.
— Хромов! — раздался вскоре из селектора голос нашей шефини. — Я попрошу вас снова привести попа. Это халтура, а не освящение. Пусть переделывает.
И динамик отключился.

А еще через пару дней поутру в студии появились двое мужчин, назвавшиеся Хорьковым и Брюхановым, и сказали, что их прислал "главный" и что скоро должен подъехать Кузя.
— А вот это замечательно, — без выражения и на полном серьёзе отреагировал Хромов.
Хорьков оказался московским театральным художником, а Брюханов режиссёром — и тоже московским. Про Кузю они сообщили, что это балетмейстер из Петрозаводска и что все они трое теперь будут ставить балет в Эрмитажном театре, а мы будем им помогать — так по крайней мере пообещал им наш "главный".
— Я помогать не буду, — тут же грубо заявил Хромов. — У меня эфир каждые два часа.
— Ну, может быть между эфирами? — предположил художник Хариков. Брюханов лёгким и привычным жестом поправил слегка топорщившиеся накладные карманы на своём диковинном костюме из чёрной саржи.
— Нет, — опять возразил Хромов. — Между эфирами я готовлю эфир.
— Московские штучки... — тихонько прошипела стоящая у меня за спиной Людочка. — Посмотрим еще, что это будет за Кузя.

Эрмитажный театр построен не для простолюдинов, с Зимним дворцом он составляет единый комплекс. В нём даже шли пьесы нашей царицы, бывшей принцессы Цербсткой, которая, как известно, отличалась разносторонностью интересов. Фавориты царицы на таких представлениях, сидели, как утверждают, в первых рядах, вместе с прессой и дипкорпусом, а не в царской ложе — так уж решила сама Екатерина: Орлов, Потёмкин или как там их всех называли — в общем театр это непростой и пробиться со своим спектаклем на такую сцену без сговора на уровне как минимум министерства культуры конечно же невозможно.
Помогать постановщикам наш главный назначил меня и Людочку. Нам пообещали прибавку в зарплате, сняли практически все текущие нагрузки — и теперь мы целыми днями носились с Людой по городу, искали залы с покатом для репетиций и заводили знакомства в мастерских театрального реквизита. Стоял поздний апрель, всё вокруг цвело и пахло — грех было жаловаться.
— Ты на мне женишься? — вдруг спросила меня моя помощница и коллега, когда мы с теодолитом и нивелиром закончили проверку поката в зале очередного ведомственного клуба. Помещение требовалось найти небольшое, дешевое, не загруженное постоянными представлениями — а покат должен был составлять какой-то точный угол, сейчас уже не помню какой.
— Давай вначале получше узнаем друг друга, — выдавил я.
И мы стали собирать свои геодезические инструменты.

Второй визит на канал священника Серёжи оказался успешным — Зиновьева истаяла полностью и больше уже не появлялась.
Со Светой за всё это время мы едва ли сказали друг другу полслова вне службы, да и немудрено: в помещениях канала ни я, ни Людочка практически не появлялись, мотаясь целыми днями по городу и организовывая будущий репетиционный план. Раз только меня с утра вызвали на пробу в студию — шефу пришла мысль позволить мне начитать для радио собственный материал.
— Заплевал тут всё кругом своими аффрикатами! — фыркнула Света, когда запись закончилась и Хромов из-за стекла дал нам отмашку "вольно!". Я и вправду произношу смычно-щелевые звуки как бы слегка раздельно — немножко "тсапля" вместо "цапля", — но так говорила мать, так говорила моя бабка — что тут поделаешь?
И я снова оказался "на земле", как выражаются не только менты, но и все, кто считает эту землю своей "по праву" — про это много чего есть у Эрве Базена, певца французской буржуазии.

Кузя теперь появлялся чаще. Это был крепкий осанистый мужичок с палочкой, вообще-то не характерной для хореографов, но надо было знать Кузину биографию, чтобы понять что ему позволено много больше, чем остальным: родители Кузи были всеобще известные в балете люди с заслугами, и это давало определенные бонусы.
Людочкой Кузя заинтересовался сразу и, кажется, не без взаимности — травма ноги женщинам, даже молодым, не помеха — это давно и повсеместно замечено.
— Ты что же, коварная? — спросил я ее через пару дней, когда между ними уже начались какие-то перешёптывания.
— Он тоже, конечно же, хочет только одного... — тут же поняла она мой вопрос. — Этого-самого. А я хочу семьи и детей, не говоря уже про любовь. Козлы вы все, мужики, просто козлы. Не понимаете своего счастья... — И она, строго подобравшись, уверенным шагом зарысила вперед, к очередному заводскому клубу, где нам обещали правильный покат.

Наконец, зал для репетиций был найден, договор аренды подписан, нам с Людмилой выписали немалую премию, а наутро следующего дня в студии появилась стайка балетных: шесть или семь девиц чуть старше двадцати, тощеньких и лёгких, как сильфиды, но, в отличие от этих мифических созданий, весьма нездорового вида, с какими-то голубыми тенями под глазами и с неприятно режущим глаза подобострастьем, с которым они смотрели в рот своему хромому хореографу.
— Накормить бы их заварными эклерами, — шепнул мне из-за спины Хромов. — И с девками можно, мне кажется, делать всё что угодно...

— Под вашу неусыпную опеку, Алик, — проговорил Кузя-балетмейстер, кряхтя поднимаясь со стула, когда недлинный разговор с балетными был закончен. — И под вашу, Людмила, естественно.
Людочка зарделась.
— Едете сейчас с товарищами в зал, — продолжил он, обращаясь к балеринам, — осматриваетесь, пробуете покат. Вот вам для пробы сумка с пуантами. — Он указал на спортивную сумку у себя под стулом. — Записываете ручкой на бумаге, то есть письменно, все замечания... Вы всё поняли, вороны?
Девицы мрачно закивали головами.
— Ручка в сумочке у кого-нибудь имеется? — решил додавить персонал балетмейстер.
— У меня имеется, — пискнула одна из сильфид.
— Молодец! — похвалил Кузя. — А теперь гэть отседова! Алонс! Алонс!

На улице девицы мигом переменились как по мановению волшебной палочки: они припрыгивали на ходу, задирали и передразнивали прохожих, хихикали, как младшеклассницы на большой перемене, и принимали нелепые позы, изображая, по-видимому, сцены из будущего спектакля, строившегося на "Детском альбоме" Чайковского, включавшем и "Игру в лошадки", и "Марш деревянных солдатиков", и "Похороны куклы" — девицам реально было над чем повеселиться.

Не нами замечено, что у балетных неважно с эрудицией и общим образованием, как это иногда называется. Ну что же? Кого на кого учили... Если у тебя по восемь часов в день репетиций и постоянно болят все суставы, и это с шестилетнего возраста — то как-то не до химии, к примеру, и не до истории Пунических войн. И это не что-то новое, турбокапиталистическое — тяжелою жизнь у сильфид была всегда, даже при царском режиме, который нынче некоторые так расхваливают. И как результат — артрозы и опустошённость. Не зря же названия улиц в Семенцах уже как минимум столетие запоминают по дурацкой считалке "разве можно верить пустым словам балерины": Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская и Бронницкая, которую местные, то есть семенцовские, произносят вообще-то с одним "н", а не с двумя.
Кстати, некоторые балерины вообще мечтают только об одном: чтобы их поменьше хватали. Из чего сам собой напрашивается вывод, что хватают их всё-таки много. Разве что в кордебалете, или "кордЕ", как это называется у инсайдеров, можно еще как-нибудь схорониться, но как только тебе доверили плясать какую-нибудь незначительную горничную или, к примеру, пастушку — всё, сливай воду: каждый мужик по сюжету непременно схватит тебя за тело, причём порою в таких местах, что и упоминать их неприлично. И что же, что партнёры в балете в основном инакоориентированные? Намного ли от этого легче?
"Это моё тело — и не надо мне его без конца хватать..." — так закончила свой монолог одна из сильфид, с которой нам оказалось по пути после осмотра зала с покатом.
— Если бы не мамаша, не родители, — продолжала она, — я бы не оказалась конечно в этом болоте. И куда мне теперь, спрашивается? Четырнадцать лет всажено в эти движения, в эту спину, в поворот головы. Блять...
На глазах у неё показались слёзы.
— Читала недавно "Маленький цветочек багрового внука", — снова затараторила она, уже улыбаясь. Я насторожился, вспоминая, как на самом деле это называлось у Аксакова. — ...Так там этот внук в лодке на переправе через Волгу со страху прячется в колени матери... — Она изо всех сил расширила глаза, изображая страх. — То есть не в колени, конечно — в коленях не спрячешься, а... ну, ты понял, в общем, куда он прячется.
— Поедем ко мне? — перебил ее я.
— Подожди... — отмахнулась она. — Ну и вот: короче, свой страх он прячет у мамки в бёдрах... — Она подняла кверху указательный пальчик, по форме и виду еще умилительно юношеский, подростковый. — А у меня даже этого нет! — Слёзы снова показались у неё на глазах. — Мать так гордится моей карьерой — прям как какая-то дурочка, прости Господи. — И она известным движением закатила кверху глаза, взметнув ресницами там, что я щекой почувствовал ветерок.
— Ты услышала насчет "поедем ко мне"? — повторил я свой вопрос. — Хватать тебя вообще не буду.
— Ой! Ври-ври, врунишка... — Она заулыбалась во весь рот. — Ладно, можешь хватать... Только чур поедем на такси.
— Або натюрлихь, Маргарита Павловна, — закривлялся я. — Знаешь, какое у меня постельное бельё?.. Шикарное!
— Хвастунишка, — всё улыбалась она. — Вот я проверю...
И тут мне на пейджер пришло сообщение.
— Ой, французский, — прощебетала сильфида, с детской нескромностью заглядывая в текст на моём приборчике.
— Подожди-ка секунду, — остановил я ее. — Это важно. Давай ненадолго присядем.
Мы уселись вдвоем на бульварной скамейке, Анастасия тут же прижалась ко мне боком, потом принялась тереться об меня спиной, а затем улеглась вдоль скамьи, дрыгая и суча ногами в узеньких брючках и в весьма симпатичных туфельках без каблука и используя моё бедро как подушку; я же достал из внутреннего кармана маленький французский словарик, который еще с Парижа постоянно таскаю с собой, и принялся разбирать пришедшее мне сообщение.


Глава 2. Снова Париж

В сообщении значилось, что первого мая в гавань с дружественным визитом на две недели войдет какой-то французский эсминец, что на его борту будут в числе прочей команды трое вербовщиков Легиона и что при желании и возможности я смогу там продолжить контрольные тесты, если соблаговолю заранее появиться в консульстве и получить там особый пропуск, якобы как представитель прессы. "Везде махинации, — раздражённо подумал я. — Вот если бы этот текст показать комитетчикам — что стало бы с "дружественным визитом" эсминца?"
Репортаж с французского военного судна — это был настоящий журналистский успех. Но я решил не звонить Светлане пока у меня на руках не окажется пропуск.

Автору часто снится как будто бы он слегка левитирует — без фанатизма, конечно, а не как птицы или, к примеру, козявки: какие-то мухи и мотыльки.
Мухи вообще, по моему мнению, настоящие пассионарии безгласной природы, наравне разве что с лососем, плывущим тысячи миль по океану, чтобы сдохнуть затем на нересте в какой-то малозначительной безымянной камчатской речушке. Ни семейных альбомов, ни мемуаров у них нет и в помине, а жажда жизни всё же имеется, да еще и какая.
То же и мухи. Эти даже без всякого нереста носятся у тебя под носом или же просто туда и сюда по комнате, чешут самозабвенно свои хрупкие лапки, обгаживают зеркала, жрут очевидную дрянь — а потом, через несколько дней, просто гибнут без славы и почестей, прометавшись неделю по воздуху непонятно зачем... А уж их битьё головой о стекло — это, по-моему, вообще предел проявления законов эволюции.
...Но оставим животных.
Обычно автор идет по какой-то дорожке внутри приятного сквера, а затем вдруг немного наклоняется вперёд, делает еле заметное движение мышцами ног и крестца — и "воспаряет", как это говорится, то есть повисает невысоко над землёй, как это делал Коровьев на Патриарших прудах у Воланда.
Высота полёта у автора ограничена: он редко и только с трудом добирается до уровня проводов на столбах, то есть примерно до третьего этажа знаний, и там сразу начинает беспокоиться, что его может ударить током.
Свойство это не кажется ему во снах какой-то диковиной, оно давно стало привычным и органичным. Иногда автор прогуливается по парку в компании, и если кто-то из собеседников его раздражает, он предлагает внезапно: "А может быть полетаем?" и тут же приподнимается невысоко над землёй. Лица у присутствующих вытягиваются, но автор улыбается окружающим приятной мягкой улыбкой и вскоре снова опускается на землю. Все продолжают любезно беседовать.
Сонник Ванги толкует свободный полет над землей как повышенную ответственность за судьбы близких людей. Сонники Нострадамуса, Миллера, Фрейда и Цветкова в один голос сообщают о духовном росте, успехах в карьере, о лидерстве — и только исламский сонник указывает на появление новой жены. Самому же автору кажется, что у него непорядок с позвоночными дисками и именно их нейронные сигнальчики наводят в мозгу фантастические видения.

В постели Анастасия показала себя так же непосредственно, таким же подростком, каким была и на улице вместе со стайкой сильфид: ей всё было так интересно, что временами она забывала о простых движениях, характерных для плотской любви, и принималась болтать, хохотать, щипаться и щекотаться.
— А почему он багровый, ты знаешь? — прощебетала она, когда мы уже немного вспотели.
— Кто? — удивился я.
— Ну, внук... Помнишь, я тебе говорила?
— Заснул, может быть, на пляже, — пришло мне в голову, — ну и обгорел на солнце.
— Аа-а... А почему у него маленький цветочек? — продолжала она. — Мне просто не у кого спросить: мама посменно скользящим графиком в лаборатории на пивзаводе, а папа шофёром в таксопарке, им всё это вообще не интересно. Как и нашим девочкам. Не Кузю же спрашивать...
— Ты, наверное, просто читала с конца, — предположил я.
— Да, — подтвердила она. — Я всегда так читаю.
— Там в конце у Аксакова сказка, и она называется "Аленький цветочек". А вся эта книжка — про детство Багрова-внука, через чёрточку. Багров — это его фамилия, этого мальчика-персонажа.
— Ну вот теперь мне всё ясно, — со светлой улыбкой произнесла она, одной рукой почёсывая себе плечо, а другой нос. — Нас заставляют читать всё это старьё, чтобы вживаться в образ.

— А можно я быстренько сделаю об тебя секс? — осторожно улыбаясь, спросила она, возвратившись утром в одной маечке из уборной. — Еще ведь не очень поздно, мы не опаздываем? — Она мельком взглянула в окно на косое рассветное солнышко. — Это правда быстро, ты даже ничего не почувствуешь. — И она ужом ввернулась ко мне под одеяло.
"Отличная будет тебе супруга, — прокомментировал ситуацию внутренний голос. — Вы хотя бы предохраняетесь?"

— Ну и пожалуйста, — процедила Людмила, когда мы случайно оказались рядом у кофеварки, а всё прочее население канала как раз горячо обсуждало что-то в помещении для записи.
— Что "пожалуйста"? — изобразил я удивление.
— А то! Я что, не заметила, думаешь, как вы отстали от нас вместе с этой Анастасией — или как ее там?
— И ничего мы не отстали, — попытался я отшутиться.
— И не думай, что с тобой было прямо уж так интересно, — продолжала она. — Света вообще говорит что ты бесперспективный, понял?
— Всё в деснице Господней, — повторил я свою поговорку, вспомнив про эсминец и левитацию.

Приближались майские.
Пропуск на судно давно лежал у меня в кармане, сильфиды вовсю репетировали в нанятом нами зале — надо было снова брать отпуск хотя бы на две недели, чтобы без помех пройти тесты на эсминце.
— Десять дней максимум... — строго проговорила Света, связавшись насчет моего заявления с нашим невидимым шефом. — И приготовься — с середины мая у нас начинается хозрасчет. Вот, познакомься: это Лиза Фавнова, экономист и бухгалтер из отдела культуры. Она за всем у нас тут будет следить.
Из дальнего угла кабинета мне непринуждённо, но и без особого интереса кивнула шатеночка лет к тридцати с уложенными по бокам головы волосами — ее я в полумраке Светкиной комнаты просто не заметил.
"Вполне в твоём вкусе, — тут же сообщил мой двойник. — Загадочная".
"И ничего загадочного..." — неслышно проворчал я в ответ.
— А что это за хозрасчет? — уточнил я скорее из вежливости.
— Это когда гонорары рассчитываются от продаж номера и от числа включений в эфире, — грубо ответила Света.
— Ну... — протянул я. — И в номере, и в эфире несколько материалов сразу идут блоком... Как же определить, чей именно материал дал продажи и рейтинг?
— Не беспокойтесь, — тихо, но отчётливо заверила меня экономист Лиза. — Всё это мы со временем посчитаем. Метод Эбра... слышали про такой?
— И Кадэбра, — добавила Светка и кивком указала мне на дверь.

"Эбра...кадэбра..." — завертелось у меня в голове, когда я снова уселся за свой стол и углубился в бумаги. "Да это абракадабра! — тут же пришло само собой озарение. — Просто в английском произношении. Они издеваются надо мной, сучки..."
Мне лично французский, в котором я еще новичок, гораздо приятнее английского, даже при всех лишних галльских письменных буквах. Ну и что же, что "Хеннеси" читается по-французски просто "анси"? Зато он вкусненький и отлично идет на деловые подарки партнёрам.
Про неприятность употребления английского, кстати, отзывался еще Гончаров, хронист фрегата "Паллада", которого царь направил в Восточную Азию осмотреться. Англичане тогда царили там как какая-нибудь саранча и задавали тон везде — где надо и где не надо. "...Всюду этот образ английского купца носится над стихиями, над трудом человека, торжествует над природой! — вот как выражается про британцев литератор в своей хронике. И добавляет: — Сволочь эти aceи!" Так называли англичан тогдашние матросы от употребляемого беспрестанно в английской речи "I say" — "Я говорю, послушай". "Я разрезал плод, — продолжает Иван Александрович, — под красною мякотью скрывалась белая, кисло-сладкая сердцевина, состоящая из нескольких отделений с крупным зерном в каждом из них. Прохладительно, свежо, тонко и сладко, с легкой кислотой. Это мангустан, а по английскому произношению "мангустэн". Англичане не могут не исковеркать слова". Так что "тайтэник" вместо титаника или же Светкина и Лизина "эбрэкадэбрэ" — это всё в тренде с древних всремён, деваться от этого некуда, можно лишь замкнуться в себе и презирать внутренне британское глумление над звуками.

Елизавету, как вскоре выяснилось, прислали к нам из отдела культуры не столько в связи с нашими скорбными выручками от радио и журнала, сколько из-за Кузиного спектакля, который в мэрии был на особом контроле. До этого Лиза служила бухгалтером в театре у Додина и, видимо, хорошо там продвинулась — во всяком случае Хромов уверял, что видел ее даже на сцене, в спектакле "Скамейка" — правда, в какой-то бессловной роли статистки.
У Фавновой была немного искривлена шея, но это нисколько не уменьшало подвижности ее поясничной области, как мы довольно скоро выяснили в ходе совместных экспериментов. Как дошло до это этого дело... — но к плотскому я еще собираюсь вернуться немного ниже.
Вообще Фавновы и Феноменовы — птицы как бы одного помёта, это я сообразил сразу. Маша Феноменова имела у нас полставки музредактора, служа на самом деле полный день в Капелле, кажется тоже музредактором. А кем еще прикажешь служить молодой привлекательной женщине, окончившей в консерватории дирижёрское отделение?
Машин абсолютный слух поражал воображение: иногда, к несчастью довольно редко, она появлялась у нас на канале, и если в этот момент по радио вдруг звучала какая-нибудь пустяковая песенка, которую мне самому охота было потом сыграть, я всегда просил жалобным голосом: "Маша, пожалуйста..."
Маша подхватывала со стола какую-нибудь страничку, ручку — и вот уже в руках у меня оказывалась гармония песенки, записанная изящной цифровкой, причем с такими, как говорится, субдоминантами, которые не придут в голову подворотенному гитаристу, любимцу гопоты, даже если он сперва хорошенько побьётся ею о замызганную кирпичную стенку.
Маша вообще была вся сплошная гармония — это я выяснил для себя давно и окончательно. Конечно, встречаются порой интересные девушки и без диплома консерватории, но с дипломом гармония как-то надёжнее, и проявляется она буквально во всём, даже в чистке картошки, если внезапно доходит дело и до этого. Так вот: гармония в Лизе почти сравнивалась с Машиной гармонией, несмотря на диплом Финэка — тоже, в общем-то, престижного и вожделеемого многими питерского вуза.

Утверждают, что все необычные фамилии — цветочные, рыбные, греко-мифические и прочие — указывают на то, что в прошлом ребенка подкинули или же крестили из иной веры и поп давал такому крещёнышу фамилию по своему разумению и фантазии. Фавны — сугубо мифические существа; как еще объяснить Лизину фамилию, если не поповским произволом? Естественным путём — из названий деревень или речек — она никак не могла возникнуть.

Всю внешнюю сторону правого бедра Лизы покрывали шрамы — следы довольно глубоких порезов: и давних, и сравнительно свежих.
— Это чего? — спросил я однажды, когда мы, потные и липкие, отдыхали от наших спортивных занятий.
— Режу себя, когда депрессняк реально зашкаливает и не на что больше отвлечься, — спокойно пояснила она.
— Можешь приезжать ко мне, — предложил я. — Будет тебе альтернатива.
— Ловлю на слове, — улыбнулась Елизавета, и мы опять подкатились друг к другу поближе.
— Тебя вероятно уволят, — продолжила она, прижимаясь. — Хромов считает, что как техперсонал ты не нужен. А Света, наоборот, хвалит тебя как репортёра.
— Боже, как страшно жить, — с глумливой ухмылочкой процедил я, и мы вернулись к нашим "простым движениям", как назвали однажды в песенке это занятие девушки Тату, кажется Юля и Катя — или же Лена, но опять-таки Катина.

Следующие две недели, то есть мой якобы отпуск, прошли ураганом, не оставляя свободными ни одной минуты.
Эсминец — не такой уж большой пароход, но всё же на нем размещается около трёхсот человек команды, так что местечко для продолжения тестов для меня и легионских вербовщиков на корабле конечно нашлось. Были и еще претенденты на договор с Легионом, но нас строго разводили в стороны, чтобы мы не смогли узнать и запомнить друг друга: анонимность у легионеров если не норма, то вполне массовое явление. "Познакомитесь в бою, — проворчал в ответ на мой вопрос один из вербовщиков. — Когда подпишете контракт".
Все трое наших кураторов сносно говорили по-русски, да и среди команды, с которой я вовсю завязывал контакты в связи со своим репортажем, то и дело попадались понимавшие русский — к "дружественному визиту" моряки-французы серьёзно подготовились.
К началу второй недели материал по эсминцу был практически собран, а все возможные на борту военного судна тесты сданы — к некоторому моему недоумению.
— Годичный срок активации вам никто не изменял, — сообщил мне главный вербовщик. — Результаты у вас хорошие, но решения принимаются, конечно, не здесь, на борту, а в Обани или в Париже, в Фонтэне-су-Буа — туда вам и надлежит явиться.
Мы распрощались, и я поехал домой переваривать случившееся и обрабатывать собранный о моряках материал. А вечером без предупреждения отправился к Светке и позвонил ей уже прямо в домофон.
— Заходи уж, раз явился не запылился, — ответил динамик у двери в подъезд.
Я поднялся в лифте на Светкин этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта, хозяйка чем-то бренчала на кухне.
— Садись на диван в гостиной, — послышался ее голос. — Я сейчас.
На журнальном столике лежала раскрытая книга. "В.Н. Пипуныров, — прочел я, взглянув на обложку. — История часов с древнейших времен до наших дней". "Вот она всё-таки непростая, эта ваша шефиня", — недовольно хмыкнул внутренний голос.
— Чего надо? — грубо спросила Света, появляясь в проёме двери.
— Хочу уяснить себе перспективы... — туманно ответил я.
— Перспективы херовые, — честно созналась моя бывшая пассия. — Нас реорганизуют, эфира будет всё меньше. — Она грустно улыбнулась. — Но это тебя не очень касается, даже наоборот: печатного материала потребуется больше, а ты неплохой репортёр, как я тебе уже не раз говорила. Хоть и без журналистского образования.
— Мерси, — сделал я двусмысленную гримасу. — Тогда, может, попробуем еще раз?
— Что попробуем? — не поняла она.
— Ну... Париж и всё прочее, — радушно заулыбался я.
— Ты что, срубил где-то денег на стороне? — недоверчиво воззрилась на меня Светлана.
— Не в деньгах счастье, — без запинки ответил я.
— А в чём, котик? — презрительно скривила она губы.
— Ну... — слегка растерялся я. — Может быть, в благочинии? Помнишь, как у Некрасова, в "Кому на Руси жить хорошо"? Кстати, если осовременить — то это готовый цикл передач: хочешь по радио, а хочешь печатно.
Света открыла рот.
— А еще у меня есть репортаж с французского эсминца, понятно?
— Блять... — прошептала она. — Да ты реально классный работник. Я в тебе не ошиблась.
— Ну, то-то же, — довольно ухмыльнулся я. — Так как? Попробуем? Раз уж я всё равно здесь.
Дальше писать становится неудобно, и так этот текст перегружен деталями плотского настолько, что читатель может себе что-то подумать. Говорят, кстати, что общая тревожность бытия, перемены в социуме и всякая бытовая неразбериха именно и способствуют возрастанию либидо — так, дескать, природа защищает нас от банального вымирания.

— Не дождались даже поздней осени, как планировалось, — шутливо проговорила Света, когда мы, закончив с плотским и ополоснувшись затем под душем, снова сошлись в ее кухне. — Но теперь ты всё же иди. Не надо форсировать. Это ни для чего не полезно.
— Как скажете, королева, — бодро ответил я и отправился в прихожую собираться.
— Репортаж по эсминцу мне послезавтра на стол, — попрощалась она со мной в прихожей и даже чмокнула меня в щёку.
"Ну и зачем тебе Легион?" — хмыкнул внутренний голос, когда я нажал на кнопку вызова лифта.

...Незаметно пролетели май, прохладный не по сезону июнь, и наконец наступило лето — по-питерски душное и влажное. Вечерами на неделе я ездил с Лизой на залив или же попросту к Петропавловке, и мы грелись там на вечернем солнышке, а в выходные с середины субботы встречался с Анастасией на Финляндском, и мы уезжали до понедельника к моим родственникам, на дачу, где были по большей части предоставлены сами себе — владельцы настолько боготворили балет, что стеснялись лишний раз заговорить с Настей, так что порою за них даже бывало неловко. Официально я на все выходные уезжал в Тихвин к бабке — якобы последствия разлива воды из-за плотины на речке всё еще требовали моего регулярного там присутствия.

Прошли генеральная репетиция и премьера на эрмитажной сцене. Кузя справился с постановкой спектакля в рекордные сроки: видно, они его давно уже репетировали.
Нас с Людочкой на премьеру конечно не пригласили: зал в дворцовом театрике вмещает всего двести с небольшим зрителей, а в Питере слишком много престижной публики, чтобы вспоминать о каких-то там кнехтах, всего лишь нашедших для труппы зал для репетиций, требовавшийся буквально на пару месяцев.
— Не расстраивайся, котик, — проговорила Света, вызвав меня по селектору к себе в кабинет. — Меня тоже не пригласили, если тебя это как-то утешит. Да и не слышала никогда, чтобы ты интересовался балетом... — ну, помимо Анастасии.
— Я и Анастасией-то не очень интересуюсь, — подыграл ей я. — Там нечем интересоваться...
"А ты предатель... — тут же влез внутренний голос. — Тебе в Легионе за это достанется".

В конце июня неожиданно уволился Хромов, скоропостижно и без объяснения причин. На эфир, которого стало совсем немного, взяли на полставки приятную девушку, и вскоре всё на канале снова потекло по-прежнему.
Хромова я вскоре встретил на Невском, на переходе у Гостиного двора.
— Какие люди!!! — заорал он.
— Люди всё те же, — в тон ответил я. — А вот ты раздобрел и заматерел.
— Тружусь теперь в ритуальных услугах, — пояснил он. — Ценят за строгий вид и проникновенный голос.
— Отправляешь трудящихся в последний путь? — хмыкнул я, поражаясь непредсказуемости человеческой судьбы.
— И не только, дружок, — заулыбался Хромов. — Утешаю их близких... отличные встречаются тётки.
— Да ну! — удивился я.
— Для таких у меня всегда в кармане пакетик с разовыми соплевиками. Салфетки пахнут ландышем или фиалкой, а внутрь вложена моя визитная карточка.
— И что? — всё еще не понимал я.
— Вот тебе и "что"! — осклабился он. — Недели не проходит, чтобы какая-нибудь не перезвонила — то типа забыла зонтик, нельзя ли поискать, то требуется совет по жизни и не к кому обратиться...
— И что ты? — заулыбался я хромовской неутомимости.
— Да полно у нас зонтиков оставляют. Всегда находим несчастной что-нибудь подходящее — по ее вкусу.
— Даже не сомневаюсь... — закивал я. — А что же Катя?
— Давай, чувачок, про это сейчас не будем, — тут же посуровел он. Затем зажёгся зелёный, Хромов рванулся на переход, а я отправился дальше, в Капеллу — в наплечной сумке у меня лежало кое-что вкусненькое для дирижёрки и музредактора Маши.

— А меня сократили... — вдруг прохныкала мне в трубку Анастасия, когда я, закончив на канале утренние делишки, как раз собирался на обед. — Представь: спектакль так попёр, что в него теперь просятся артистки из первых составов. Отказать им Кузя не может, и нас всех постепенно выдавливают...
— Ты где сейчас? — уточнил я. — У меня как раз обед.
— Ой, это было бы здорово! — оживилась она. — Может, ты что-то придумаешь. А то я вся буквально в соплях...
Мы договорились встретиться в "Катькином садике", и я бодрым шагом отправился туда, подхватив с лотка по пути пару хот-догов, которые тогда только начали появляться и как вновь вводимый на рынок продукт стоили копейки. "А сдачу-то, мужчина!" — прокричала мне вслед продавщица. В ответ я только махнул рукой.

Меня можно спросить, откуда у меня денежки — это при моей-то зарплате звукооператора на малозаметном радиоканале и вовсе не частых гонорарах за репортажи.
Отвечу: время от времени я продаю золотые монеты.
Бабка в Тихвине у меня действительно существует, пусть и слегка двоюродная, и дому ее не менее сотни лет, а то наверно и больше.
Дом завещала ей в шестидесятых какая-то дальняя родственница, бабка была тогда крепкой, весёлой тёткой кровь с молоком — в общем, поэтому, когда я нашёл у нее в погребе этот полупрогнивший сундучок с царскими червонцами, я ничего не сказал ей: завещание родственницы касалось строения, а не запрятанных в нём кладов — текст я сам видел и тщательно прочитал, чтобы успокоить свою совесть.
Не следует думать, что высокая цена николаевского червонца это такое уж большое его достоинство, как раз наоборот. От каждой сделки с такой монеткой пахнет реальной опасностью, даже кровью, поэтому начал я тогда весьма осторожно: просто сообщил Песьеловскому, что нашёл под скамейкой в парке монетку и предложил поискать на нее покупателя.
Феликс уже тогда крутился где только можно, и сделка состоялась довольно быстро, хотя и пришлось нанять двух быков для охраны и заплатить им из вырученных денег. В общем, если кто-то в связи с полётами в Париж или еще там куда-то подумал, что у меня подпольная нарколаборатория или вообще что-нибудь криминальное — то это не так.
Про монетку я, кстати, наврал тогда, что нашёл ее именно в Катькином садике, к которому сейчас приближался со своими хот-догами.

Мне показалось уже, что я различаю среди пешеходов у входа в сквер стройную фигурку Анастасии, когда у меня на поясе запиликал пейджер.
"Это Легион", — уныло подумал я — и оказался прав.
— Садись, питайся, — предложил я ей, когда мы нашли в сквере пустую скамейку.
— А поцеловать? — заулыбалась сильфида. Глаза у нее были заплаканы.
— Ешь пока что вражескую сосиску, — продолжал я. — А я посмотрю сообщение. Это важно.
— У тебя всегда всё на пейджере важно, — заныла она, откусывая приличный кусок. — А Настюша — неважно...
— Ешь, не мешай, — нахмурился я.
"Приказом Командования Легиона сокращена продолжительность отсрочек по не заключенным договорам добровольцев". Дальше стоял номер приказа и дата его выхода. "В Вашем случае крайний срок явки для подписания контракта 15-е августа сего года".
— Блять... — пробормотал я. И продолжил, повернувшись к жующей Насте: — Ты говоришь по-французски?
— Естественно! — зачавкала она. — Единственное, что я еще умею помимо этих прыжков по сцене.
— А не хочешь метнуться со мной на на пару недель в Париж? — предложил я, откусывая от своей сосиски.
Ресницы ее распахнулись.
— А разве такое можно? — Она реально растерялась от моего предложения.
— Можно, — респектабельно подтвердил я. — Шенгенская виза, надеюсь, у тебя тоже имеется?
— Ну да, — закивала она. — Нам всем открывают на случай какой-то подмены с гастролями заграницей.
— Это деловая поездка, — продолжал важничать я. — И будет логично, если не только я буду работать, но и ты обойдёшь там все известные труппы и попытаешься трудоустроиться.
— А жить мы будем на что? — вдруг погрустнела она. — И где?
— Не бойся, — улыбнулся я. — Я тебя пригласил, я тебя и кормлю. Ты в общем-то классная, если я тебе еще про это не говорил.
— Не говорил... — эхом подтвердила она.
— Есть у кого спросить про парижские труппы?
Она радостно закивала головой.
— Есть. У нас одна девочка как раз недавно оттуда вернулась, пять лет там скакала по разным площадкам.
— А чего вернулась? — забеспокоился я.
— Семейное что-то, не знаю, — легко отмахнулась Настя. — Недвижимость или деньги.
— А может быть из-за пенсии, — предположил я. — У вас же рано выходят на пенсию, а для этого нужен стаж — и не парижский, а здешний.
— Тоже возможно, — согласилась моя очаровательная спутница.
Обед подходил к концу, мы успели еще заскочить на Невском в кафешку, чтобы запить хот-доги, а затем, расцеловавшись на зависть спешащим мимо прохожим, помчались каждый по своим делам.

Монет у меня в тайнике оставалось еще немало — о деньгах беспокоиться было нечего. В остальном, однако, положение представлялось совершенно не радужным: я не хотел вступать в Легион и в то же время опасался упустить этот шанс, я понимал, что без постоянной работу скоро начну вызывать подозрения, и понимал, что навечно монет из погреба мне не хватит. Надо было на что-то решаться. "Может быть, рассказать всё Хромову?" — подумал я, озираясь.
— Только не Хромову! — прозвенел в ответ приятный женский голос, и передо мной из обтекающей нас по Невскому публики во всей своей революционной стати образовалась Злата Евновна Лилина, она же Бернштейн, Радомысльская и Зиновьева.
— Только не Хромову, — повторила она. — Уже поверьте моему опыту бывалой подпольщицы.
— Не подействовало попово заклятье? — поддержал я наш внезапно возникший разговор.
— Я убеждённая атеистка, — хмыкнула Зиновьева. — Мне поповское пенье до одного места.
На вид ей было чуть больше тридцати пяти, меньше чем Светке. Платьице сарафанчиком с пёстрыми крупными цветами и с узкими лямками, из-под которых выглядывали вторые лямочки, поуже и полузаметного телесного цвета, стройные икры, округлые и аппетитные коленки, летящая на ветру прическа — на революционерку оборачивались прохожие, и это было приятно.
— А вы неплохо у нас адаптировались, — наконец выдавил из себя я, всё еще не в состоянии взять правильный тон.
— И с Легионом вы напрасно так паритесь, — не слушая, продолжила Лилина. — В день подписания контракта вас собьёт машина и вам будет не стыдно отказаться наконец от этих ваших мальчишеских планов. — Она уверенно кивала головой в такт собственным словам. — Смело поезжайте в Париж. И берегите Настеньку, она чистая, хорошая девочка. Хотя и простолюдинка, конечно.
— Как вас можно найти, Злата Ионовна? — проговорил я, весь как-то внутренне подбираясь.
— Я вас сама найду, когда это будет нужно, — ответила революционерка. — У меня на вас еще большие планы.
— А куда вы сейчас? — вдруг неделикатно сорвалось у меня.
— В гороно, конечно, куда же еще? — Она улыбнулась, сделала мне прощальный салют ладошкой — и вскоре растворилась в толпе спешащих по Невскому петербуржцев.
— Большие планы... — хмуро передразнил я ее вполголоса. — Это, что ли, как у мифической Зинаиды на поэта Чердынцева? Тогда я, наверно, не против...
Обед давно кончился. Я опаздывал в студию.

Дверь в кабинет Светланы стояла открытой, а сама она просматривала какие-то листики, разложенные перед ней на столе, и бормотала: "Непотопляндия... Спел голубельную... Голень — голенище, кисть — кистище...".
— Ты что? — озабоченно спросил я.
— А ты что? — тут же подняла она на меня начальственный взгляд. — Опаздываешь с обеда чуть не на полчаса... Решил уволиться?
— Да, — просто ответил я.
— Скатертью дорога, — грубо ответила Света. — Я была о тебе лучшего мнения.
— В чём же лучшего, королева? — покрутил я головой. — Считала, что я вечно буду сидеть здесь на незначительной должности за копейки, состарюсь, а потом выйду на пенсию? Да с чего бы?!
— Извини, — тут же поправилась она. — Просто без тебя мне станет реально тяжелее работать. Девки пока еще совершенно не самостоятельны.
— Понимаю... — кивнул я.
— И куда же ты собираешься? — поинтересовалась Светлана.
— В Париж ненадолго, — ответил я. — Есть там одно дельце...
— Я могу чем-то помочь? — На лице ее появилось странно-серьёзное выражение.
— Конечно, — тут же подхватил я эту идею. — Командировка мне, понятно, не светит — но было мило иметь какое-то приглашение из Франции. От культурного фонда или что-нибудь в этом роде.
— Возможно, удастся сделать даже командировку, — задумчиво проговорила она. — Но не от нас, а от управления культуры.
— Ого! — я даже потёр руки от удовольствия.
— Не обольщайся особенно, — продолжала моя королева. — Это будет максимум на неделю, а уж когда ты вернёшься — это твоё дело... Не забывай про ноябрь: ты мне кое-что обещал.
— Замётано! — бодро воскликнул я. — С первого ноября переселяюсь к тебе на всю зиму. То есть до женского дня восьмое марта.
— Пиано... — осадила она меня, улыбаясь. — Обойдёмся без фанатизма. В феврале у меня горный курорт в Швейцарии с... — Она замялась. — В общем, тебе совершенно незачем знать, с кем именно едет кататься на лыжах твоя божественная начальница.
— Ты реально крутая, Светка! — почти искренне поддержал ее я.
— Я тебе не Светка, чудище, — снова улыбнулась она. — А теперь пошёл вон работать. Гэть! — как выражается наш хромой хореограф. И кстати... — Она пролистала у себя на столе несколько бумаг. — С августа увольняется Феноменова, и у нас нет теперь музредактора. — Она подняла кверху указательный палец. — Да и твой уход будет безусловно заметен и пробьёт брешь в текущей работе. Так что пока поищи кого-то на полставки музредактора и на полную ставку редактора литературного — можно двоих по полставки, чтобы было повеселее. И креативные чтобы были люди — ты меня понял?
— Будет сделано, моя королева! — в обычной моей ефрейторской манере отсалютовал я Светлане, развернулся на каблуках и направился к своему столу — звонить Песьеловскому.

С Лизой мы иногда сталкивались на работе, но появлялась она редко и ненадолго и кинуться из-за стола за ней следом мне мешала какая-то внутренняя скованность, незнамо откуда взявшаяся. А может это была неловкость из-за Анастасии, про контакты с которой Лизе наверняка настучали другие балетные. Странно: отслеживать возможных Лизиных воздыхателей мне самому даже не приходило в голову — но парадигма у женщин иная, это давно доказали специалисты.

— Готово дело, — проговорил в трубку Феликс. — Сразу четверо, включая консерваторского музыканта, всё как ты и просил. Люди проверенные, настоящий кошер, как в песенке про Антошку.
— В каком смысле? — удивился я.
— Когда и куда их подогнать? — перебил меня Песьеловский.
— Сейчас, — ответил я. — В смысле, сейчас согласую с начальством и перезвоню.

Креативщики должны были появиться к одиннадцати.
— И кто они? — настороженно скривилась Светлана, в полдесятого, как и положено начальству, появляясь на канале.
— Аранжировщик и с ним какие-то литераторы, — пояснил я. — Как мне сказали — Рыжий, Пыжий и Конопатый... Убил дедушку лопатой.
— В "убил" у тебя по метру ударение выходит на "у" — неужели не чувствуешь? — скривилась она. — Немыслимый моветон! Заводские частушки...
— Это не у меня, — возразил я. — Это из мультика.
— Вот именно, — процедила Светлана и исчезла за дверью своего кабинета.

— Пришли! — осторожно постучал я в ее дверь ровно в одиннадцать: креативщики явились все разом и минута в минуту.
Лидировал среди них очевидно рыжий, с обильною сединой, потрёпанный дядька в шляпе и с сизоватым носом винного пьяницы. Его сопровождала троица таких же потрёпанных мужичков, одетых хотя и с претензией, но в целом напоминавших завсегдатаев полуподвальной распивочной-автомата, которых в те времена по городу открылось не перечесть.
— Проведите товарищей в звукостудию! — послышался из-за двери строгий начальственный голос.

Света успела основательно напудриться в кабинете и нарумянить щеки, ибо вплыла в студию настоящей красоткой.
— Не нужно вставать, — величаво приподняла она руку, усаживаясь во главе длинного стола — единственного внушающего уважение предмета меблировки у нас на канале, служащего обычно для предварительной вёрстки полос журнала.
— Представьтесь, пожалуйста, — проговорила она, одёрнув под столом юбку на коленях и строго оглядывая присутствующих.
— Исай Незабудкер, — важно представился Рыжий. — Аранжировщик со стажем, выпускник Римского-Корсакова. — И он слегка склонил голову набок, как бы приготовляясь слушать. — А что тут у вас?
— У нас тут, знаете ли, звуки, — напустила форсу Светка, возбуждаясь от обилия мужчин. — И музыка.
— Звуки это хорошо, — закивал головой Незабудкер. — Звуки это восхитительно.
— А вы, граждане? — повернулась к троице начальница.
— Романист Серафим Промежуткин! — гордо представился Конопатый. Всё лицо у него было в кавернах и рытвинах. — Свободный публицист.
— Поэты-почвенники Аминодав Азалиенберг и Мозес Бирнбаум-Грушенштамм, — в один голос, но в терцию продекламировали Пыжий и некто, кому Феликс не подобрал прозвища.
— И в чем же, простите, состоит почвенность ваших текстов? — делано заинтересовалась начальница.
— Во всём! — уверенно и снова в терцию отрапортовали поэты.
— Прочтите нам что-нибудь, — предложила литераторам Света.
— Пожалуйста, — заулыбался Пыжий.
— Минуточку, — подхватил почвенник без прозвища и, вскочив и выставив вперёд по-ленински руку, продекламировал:

В лугах, в раздолье сочных трав
Стада кочуют тучных крав...

— Это пахнет Херасковым, — мрачно отреагировала Светлана.
— И Сумароковым, — поддержал ее я. — Приблизительно каменный век.
— О нет! — уверенно возразил Грушенштамм. — И именно сейчас, когда руководством страны взят курс на единение и национальное самоопределение в одном флаконе, такие штуки идут на ура. Этот стишок взяли в тридцать четыре издания по всей нашей необъятной родине. И примерно от половины я уже получил гонорар.
— Вас на кривой кобыле не объедешь, — уважительно, хотя и отчасти иронически проговорила Света.
— Нет, — подтвердил литератор без прозвища.
— А вам не тесно будет у нас вчетвером? — поинтересовалась она.
— Нисколько! — горячо воскликнул Незабудкер. — Вот если б еще добавить полставочки... — Он принялся нахально подмигивать Светлане. — Ну, чтобы все четверо были, так сказать, наполовину трудоустроены. А так мы и появляться можем у вас только раз в месяц, к зарплате — это уж как вы, уважаемая, прикажете. Ведь надо же где-нибудь числиться... а то могут возникнуть вопросы.
— И налоги на незарегистрированную индивидуальную трудовую деятельность, — понимающе продолжила моя начальница.
— Золотые слова, — согласился Незабудкер.
— До конца месяца прошу ежедневно являться ко мне по очереди с одиннадцати до часу по одному, — строго проговорила шефиня, поднимаясь. — Порядок визитов установите сами. Вопросы трудоустройства — это непростые вопросы. Благодарю за посещение. Завтра в одиннадцать жду на собеседование первого. Проводите, Алик, товарищей к выходу.
Все задвигали стульями, поднимаясь.

— И как они тебе? — неприязнённо подняла бровь Света, когда я, закрыв дверь за креативщиками, снова вернулся в звукостудию.
— Можно ожидать чего угодно, — пожал я плечами, — но скорее всего ты найдёшь с ними общий язык, мой приятель за них поручился, а он пока что еще ни разу меня не подводил.
— Вот именно что пока что, — скептически скривилась она и крикнула в открытую дверь студии: — Екатерина! Подайте сюда, пожалуйста, два кофе.
— Гоняешь персонал? — одобрительно ухмыльнулся я.
— Строю... — кивнула она.
Мы помолчали.

— По тебе пришло добро от французов, — наконец снова заговорила она. — Видимо, этот проект их реально припекает и они рады любым свободным рукам. То есть, извиняюсь, голове...
— Что за проект? — без особого интереса уточнил я.
— Что-то про Аду Лавлейс, первую программистку. Ты что-нибудь понимаешь в компьютерах?
— Пишу иногда программки на бейсике для приставки, — важно кивнул я.
— Ну вот... — продолжала Светлана. — Там у них какой-то клубок, французы такое любят. Эта Ада — дочь лорда Байрона, но пошла не в поэты, а в математики, писала какие-то алгоритмы.
— И при чём тут французы? — удивился я.
— Вот это и есть их, так сказать, галльская изюминка: они пытаются доказать, что ничего бы она не изобрела, если бы не труды Лапласа. А он как раз математик французский и даже маркиз.
— Маркиз де Карабас, как в "Коте в сапогах", помнишь? — подсказал я.
— Вот-вот, — поддержала она. — В общем, обычные франко-британские тёрки: кто умнее и краше...
— И величе... — поддакнул я.
— А что подтянули наших — это тоже понятно, — продолжала Света, — так выходит нейтральнее и как бы объективней: типа это не мы друг на друга роем, а "российские учёные доказали...". Так что ты теперь "российский учёный". У тебя, кстати, какое образование?

— Кулинарный техникум, — грустно пошутил я. — Люблю готовить... типа, знаешь, "кузин де ля рюс".
— Короче, — продолжала она. — Едешь завтра в их консульство и получаешь бумаги для изучения. Там будет ждать тебя атташе по культуре.
— Ого! — Мне стало зябко между лопатками.
— Когда ты сможешь выехать? — строго уточнила она.
— Скоро, — бодро ответил я. — Билеты у меня на десятое.
— Отлично! — Шефиня была очевидно довольна тем, как разварачиваются события. — И не подведи меня, — проговорила она. — Я их заверила, что ты страшно зубастый журналюга.
— Так оно и есть, любимая, — во весь рот заулыбался я.
— Не шути с этим словом, — сейчас же нахмурилась Светлана. — Надеюсь, до ноября ты вернёшься...
— Або натюрлих, Маргарита Павловна, — ответил я расхожей фразой из модного тогда фильма, ни к чему, в общем-то, не обязывающей.

Дальше всё завертелось как в калейдоскопе.
Атташе выдал мне помимо пачки страничек об Аде телефоны и адреса в Питере, по которым я носился, готовя данные для своего парижского расследования, вплоть до восьмого августа, когда вечером наконец ко мне с громоздкой дорожной сумкой явилась Анастасия, я отключил пейджер и телефон — и следующие сутки мы только любились и нежились, набираясь сил перед нашим тревожным вояжем в неизвестное: самое позднее четырнадцатого я должен был появиться в вербовочном центре Легиона, у Насти же были назначены две или три встречи с балетными импрессарио.

О предсказании Зиновьевой насчёт аварии в день подписания контракта я, понятно, не забывал ни на минуту — смешно не верить предсказаниям инкуба, который умер от рака лёгких в двадцать седьмом году, задолго до массовых репрессий, и которого потом изгоняет с канала священник, и это через шестьдесят лет после смерти, после чего инкуб в полном здравии и изящно одетый шествует по Невскому на службу в горотдел народного образования, как будто бы без привидений там не хватает штатных работников.
И всё же автоавария на парижской улице со мной в качестве пострадавшего как-то не занимала меня всерьёз — как будто я и сам уже принадлежал отчасти к инкубам, которым, понятно, телесные повреждения по барабану. Порой мне даже казалось, что злополучный автомобиль может проехать меня насквозь — и бояться этого нет никаких оснований.

Мы с Настей на диво благополучно добрались до Парижа, и одиннадцатого утром, оставив ей немного денег, я отправился прямым ходом в Фонтэне-су-Буа, в Легион. За Настю я не боялся — несмотря на юный возраст и как бы герметизм ее балетного стиля жизни, чужой столицы она нисколько не испугалась: читала вывески, пока мы ехали вечером из аэропорта, сравнивала парижские улицы с Питером и без умолку болтала на местном наречии с каким-то пассажиром в автобусе, готовым слушать ее рефлексии парижского неофита. Эта самостоятельность была даже приятна: она развязывала мне руки и освобождала от множества мелких забот о моей юной подруге.

В Легионе меня приняли суховато и очень по-деловому. Сперва я просидел минут пять на скамье в каком-то предбаннике, затем появился не знакомый мне дежурный офицер, который пригласил меня внутрь комнатки, заставленной громоздкими мониторами и картотечными ящиками — а еще через пять минут я уже снова оказался свободен, если можно так выразиться, поскольку в кармане у меня помещалась бумажка в формате открытки, из которой следовало, что окончательное собеседование, результатом которого может стать подписание контракта, назначено на одиннадцать утра четырнадцатого августа.
И я поехал обратно в отель.

На ручке двери нашего номера висела картонка "Не беспокоить", и Настёна, как оказалось, еще нежилась в постели. В номере было душно.
— Ты встаешь уже или как? — вполголоса поинтересовался я.
— Залезай ко мне, — тоже негромко пригласила она. — Утром самый полезный секс, не знал?
— Знал, — хмыкнул я и отправился в ванную ополоснуться.

Под душем я, случайно взглянув на свою ладонь, заметил, что у меня дрожат пальцы. "Долбаный Легион", — прошипел я, но потом припомнил предсказание Зиновьевой, Настю, которая ждала меня в тёплой широкой кроватке недешевого номера, нанятого французскими заказчиками — и дрожь моя успокоилась. "Всё в деснице Господней", — повторил я свою любимую мантру.

В эти неполных три дня мы много гуляли по городу. У заказчиков меня никто особенно не задерживал: мне вручили стопу документов в рекламном портфельчике из плотной ткани с какими-то логотипами и попросили "разобраться" и наметить план "решерше", то есть расследования. Настю на эту встречу я взял с собой, и она болтала с французами чуть ли не как родная — без нее бы, понятно, я только мычал и блеял.
Дважды я провожал свою сильфиду на встречи с продюсерами, назначенные еще из Питера, и дожидался ее потом у входа в какие-то ампирные особняки, потягивая кофе в кафе неподалёку и разглядывая прохожих. Мужчины постарше шагали мимо чуть ли не поголовно в беретах строгого тона, у зрелых женщин на шее непременно красовался изящный платок или пёстрый шарфик, остальную публику было не отличить от нашей питерской с Невского и его округи — если бы не журчащая речь, в которой я всё еще улавливал и узнавал лишь отдельные звуки, да и то неизвестно те ли.

Все эти дни я не брился, чтобы на собеседовании в Легионе выглядеть побрутальнее, всё еще рассчитывая произвести впечатление.
И вот наконец этот день наступил.
— Буду за тебя молиться, — прошептала мне Настя в дверях номера, ласкаясь и нежничая. — Чтобы у тебя всё получилось...
Что именно у меня должно получиться, она не знала — я вообще неохотно делюсь сокровенным, хотя по этим страницам и может показаться обратное.
Мысль о Зиновьевском предсказании не покидала меня с самого пробуждения, да и ночью я спал беспокойно и поднялся более вялым, чем это прилично легионеру. "Блять, — думал я. — А ведь весь этот геморрой — это твоё собственное изобретение, твой, так сказать, личный проект. И никто, кроме тебя, в этом не виноват".

Я велел таксисту остановиться в Фонтэне на бульваре Верден возле арабской кафешки "Велар", на вывеске которой посетителям обещали халяль и кофе от пуза — с утра я не завтракал, и в животе у меня заметно урчало.
Была половина одиннадцатого.
"Пройдусь пешком", — решил я. До форта, в котором располагался Легион, оставалось не более четверти часа ходу.
Запах у арабов внутри кафе оказал на мои нервы неожиданное воздействие: я едва успел спросить кофе с каким-то сладеньким пирожком — и тут же кинулся в уборную, оставив на стойке купюру в десять франков.
Вообще все эти "сердце ушло в пятки" и прочее, включая поносы, внезапные сопли, затруднения дыхания — всё это не что иное как блуждающий нерв, или Nervus Vagus, как его иногда называют. Достаточно сесть куда-нибудь вольно, расслабить икры и как следует пошевелить туда и сюда стопами — и "нервус вагус" успокаивается.
Так и вышло со мной в этом случае: через пару минут я уже вернулся из туалета, в три глотка выхлебал кофе и, подхватив салфеткой арабский пирожок из слоёного теста, снова оказался на улице.
Помню еще, что о Зиновьевой я совершенно не думал.
Но вот, как в кошмарном сне, сперва из створа авеню де Нойли донесся какой-то металлический скрежет, оттуда послышались тревожные гудки, а затем показался и перст Провидения — какой-то замызганный бусик, который с лохмотьями шины на правом переднем колесе нёсся, высекая из асфальта снопы искр, прямиком на перекрёсток. У водителя за лобовым стеклом, судорожно вцепившегося в руль, лицо побелело от ужаса, безумные глаза лезли из орбит.
Помню, я еще успел куснуть от своего пирожка и по пальцам потёк малиновый сок фруктовой начинки.
Дальше был удар и резкая боль в ноге, которую нервус вагус тут же переправил мне прямо в мозги.
Очнулся я от боли в подбородке, который упирался в пыльный и шершавый асфальт. Из носа и чуть приоткрытого рта выдувались большущие кровавые пузыри. "Значит, дышу..." — подумал я оптимистически и хотел было подумать еще о чём-то важном, но снова размяк и вырубился окончательно.


Глава 3. Шиномонтаж

В машине скорой помощи я быстро очухался, и в приёмный покой меня вкатили уже в полном сознании.
С час продолжались рентгены и манипуляции с ногой, которая оказалась сломанной, да и физиономия у меня после встречи с асфальтом была теперь вся замотана бинтами. В Легион по моей просьбе позвонила дежурная сестра, и меня наконец отвезли в палату и подвесили там ногу на крюк.
Контрольная проверка не заставила себя ждать: уже через час в палате появились два озабоченных легионера, сделали фотоснимки, забрали у врача копии моих документов — и отбыли восвояси.
Было самое время позвонить Насте, но как и откуда, я пока что сообразить не мог.
— Вам, может быть, нужно еще кому-нибудь позвонить? — на чистом русском улыбнулась мне молоденькая медсестричка, ставя на прикроватный столик поднос с обедом.
— Какая удача, что вы, нежная фея, проведали бедного пострадавшего, — тоже заулыбался я моей внезапной удаче. — В отель надо передать сообщение на имя Анастасии и сообщить адрес этой больницы. — Я назвал отель, номер комнаты и фамилию моей спутницы.
— Анастасия шикарное имя, — не без зависти заметила сестра, всё записав в свой блокнотик. — А меня зовут просто Лаура.
— Лаура тоже шикарное имя, — заверил ее я. — Жаль, что я так малоподвижен.

Около трёх в дверях палаты показалась Настя, и тут же у меня запищал пейджер.
— Только не говори, что я должна подождать, — кинулась она ко мне, обхватила за шею, обслюнявила свободные от бинтов места и только потом уселась на стул у кровати, вся встревоженная и подтянутая.
— Прочти-ка, что мне там пишут, — не подумав, попросил я.
— Что "процедура приема в связи с дорожной травмой средней тяжести замораживается на неопределенный срок", — прочитала она. — Какого приёма? — Она дочитала сообщение до конца и добралась до отправителя. — Легион?!! Ты собирался вступить в Легион?! — Ресницы ее распахнулись шире некуда. — Бессовестный! А как же я?
— Тебе тоже в любой момент могут предложить роль в Челябинске, и ты поедешь туда как миленькая, — попытался отвертеться я. — Или же во Владивостоке.
— Но я не буду ползти с автоматом по джунглям где-нибудь в Сомали, — строго возразила она. — Там же везде крокодилы...
— Иди я тебя поцелую, — предложил я. — И давай не ругаться. С Легионом, похоже, всё уже кончено.
— А я еще молилась за тебя, чтоб у тебя получилось... — Она продолжала хмуриться.
— Вот и намолила, — улыбнулся я. — Всё получилось.
— Но ты правда не расстраиваешься? Ну, из-за Легиона.
— Не очень-то было и надо, — бодро ответил я. — Терпеть не могу крокодилов.
И мы снова кинулись обниматься и лизаться.

В больнице меня продержали ровно три дня.
— Не всё встало на место как нужно, — проговорил французский доктор, рассматривая на свет рентгеновский снимок, — но тут мы бессильны: ногу надо резать, растягивать, ставить штыри — а на всё это у вас нет медицинской страховки. Рекомендую по прибытии на родину незамедлительно показаться хирургу.
— Суки, — прошипела Настя, когда мы вышли из помещения на улицу. — Хорошо хоть костыли подарили.
— Не вышел номер с Парижем, — согласился я. — Зиновьева оказалась права.
— Какая Зиновьева? — забеспокоилась Настя.
— Неважно... — Я вовсю вертел головой в поисках такси. — Ты, кстати, вполне можешь остаться в Париже и продолжить трудоустройство.
— Ты что?! — возмутилась она. — Ты хочешь меня обидеть? Я теперь от тебя никуда — по крайней мере пока ты не выздоровеешь.
Я молча кивал головой, довольный — не знаю уж чем я был так доволен.
— Я же привязчивая как собачонка, — продолжала Настя. — Неужели ты еще не заметил?
И мы снова поцеловались.

Такси привезло нас в отель, портье заохал, закатывая глаза на мои костыли, и высказал множество соболезнований. Затем я улёгся в номере досыпать после ранней побудки в больнице, а Настя поехала в аэропорт менять нам дату вылета. Надо было еще появиться в конторе заказчиков материала по Аде Лавлейс, но этот вояж мы решили отложить на завтра.

...Через три дня нас снова встречал Питер — усталых, но довольных, как это говорится.
Настасью тотчас завертело: сперва она кинулась к родителям, потом по халтурам и подработкам, и первую неделю я почти ее не видел, поскольку ночевать у меня слишком часто она стеснялась, не желая объясняться с "предками", как она их называла. Да и было чего стесняться: странноватый мужчина, выпускник кулинарного техникума, на двенадцать лет старше и плюс на костылях и с ногой, которая определенно срасталась криво — это я просто чувствовал, хотя и не видел: гипс мешал визуально сравнить мои нижние экстремитеты, как их называют специалисты.
— Найди мне хирурга подоброжелательнее, — попросил я в телефон Песьеловского. — Сломал ногу в Париже, и там сказали, что, похоже, срастается криво.
— Найду конечно, чувачок, но с ортопедией ты должен решить сам для себя, — задумчиво проговорил Феликс. — Я был свидетелем такой истории у одного своего родственника. Это геморрой чуть ли не на год — со всем этим костоправством, штырями и штативами. Сейчас у тебя просто гипс, а так из него еще полгода во все стороны будут торчать железки с винтиками, так что опасно станет ходить по улице — где-нибудь непременно зацепишься.
— Найди-найди, — решил настоять я. — И с ним я всё это детально провентилирую.

Травма и длительный обморок, вероятно, как-то подействовали мне на мозги, во всяком случае я стал замечать, что ночами, во сне, часто теперь говорю по-грузински. "Сулелури цховреба...", бормотал я с каким-то горестным выражением, но потом речь становилась свободнее, яснее, и я уже не помнил что именно говорю, как это и бывает во сне. На прочие жизненные проявления организма новая фишка, однако, не повлияла, и постепенно я свыкся с нею, как свыкаешься с новыми брюками или ботинками.

Настю взяли на пробу педагогом в какой-то балетный класс для маленьких, завалили уроками — но в целом она была даже довольна, что нет больше собственных репетиций до десятого пота и можно немного прибавить в весе.
— Много ли человеку надо? — жуя, бормотала она и один за другим поглощала птифуры, которые я заказывал для нее с доставкой из "Севера", если мы имели возможность провести вечер вместе. — Настюша хорошая... Настюша кушает... Алик хороший, купил балерине пирожных... — И она запивала лакомство калорийной пепси-колой или же сладеньким чаем.

Света ждала, когда я вернусь на канал, и поторапливала, звоня не реже раза в неделю.
— Я не вмешиваюсь... — говорила она. — Это твоя нога, и тебе решать, насколько ей быть прямой. Просто напоминаю, что ты и хромой мне дорог и нужен.
— Приятно слышать, — улыбаясь, отвечал я.

Наконец Феликс нашёл мне блатного хирурга.
— Мужик — светило, — сообщил он по телефону. — Просто вручишь ему в конвертике сотку, и он распишет тебе всё как по нотам. А если решишься ломать ногу — положит тебя к себе в клинику. Но об этом поговорим уже после, отдельно. — Он замолчал.
— Ты знаешь... — задумчиво проговорил я, поблагодарив. — Рылся недавно в своих бумагах... и неожиданно обнаружил монетку.
— Какую же? — живо заинтересовался Песьеловский. — Неужели царский червонец?
— Точно! — горячо подтвердил я.
— Ты их наверно нашел тогда несколько... — предположил он, — ну, под скамейкой в Катькином садике. Просто потом напился на радостях в стельку и забыл сколько их было.
— Да, — принялся я кивать как будто бы в видеотелефон. — Так, наверное, всё и произошло.
— Так может быть оптом? — предложил Феликс.
— Да нет никакого опта, — пошёл я на попятную. — Просто одна монетка.
— Ну... — не стал спорить он, — хозяин барин... Я позвоню. — И положил трубку.

Доктор оказался приятным дядечкой лет около пятидесяти в дорогих очках с золотой оправой, добротных брюках, торчащих из-под халата, и очень дорогих ботинках. "Мастер-класс", — одобрительно подумал я про контакты Песьеловского.
— Посмотрим, что там у нас... — солидно проговорил он, прикрепляя на стекло с подсветом мой рентгеновский снимок из Франции. — Фрактура клауза... фрактура комминута... — Он поводил пальцем по снимку, а затем шепнул что-то симпатичной ассистентке моего возраста, стоявшей всё это время молча и навытяжку, в то время как ее грудь...
— Прошу вас пройти сейчас на рентгенчик, — прервал мои мысли учёный хирург, — а затем мы пощупаем вас, так сказать, мануально. И примем соответствующее решение. — Он улыбался мне как дорогому племяннику.
"Деньги и связи буквально творят чудеса", — думал я про себя, следуя за ассистенткой доктора по длинному коридору. Она, конечно, заметила, куда был направлен мой взгляд в смотровой у хирурга, и теперь выражала спиной и осанкой полную неприступность... ну, разве что оставляя крохотную искру надежды.

Результаты осмотра оказались, как я и ожидал, не вполне утешительными.
— Без операции вы всю жизнь будете хромать, — кивая головой для убедительности, сообщил мне хирург. — Это не слишком страшно, скелет со временем сам найдёт, как скомпенсировать гандикап, но пару лет минимум вам придется ходить с палочкой.
"Хендикэп, чучело..." — молча передразнил я его, достал из кармана конверт с баксами — и мы распрощались почти как родственники, воздержавшись разве что от взаимного лобызания.
"Нахер эти эксперименты... — думал я в такси по дороге домой. — Еще неизвестно, как оно будет от операции. Как бы не сделать хуже".

Ходил я по-прежнему с костылём, но на ногу уже можно было опираться — да и вообще мне почему-то казалось, что инцидент, который предсказан демоном, не должен оставлять последствий, что это как-то не кошер, что высшие силы не станут париться и сбивать кого-то машиной не до смерти, если уж наметили причинить ему вред. "Да и с чего бы? — думал я дальше. — Поведение у меня в целом хорошее... с чего бы вдруг высшим силам мной интересоваться?" И тут же, почти не заметив этого, заговорил про себя по-грузински.

Из дома я позвонил в балетную школу Насте и сообщил ей о своем непростом решении.
— Не могу сейчас, миленький, — прощебетала она в трубку. — У нас собрание с родителями... и вообще скандал. Приеду после работы прямо к тебе.
Затем я набрал номер Светланы и рассказал ей про свои опасения насчет операции.
— Мне твоя хромота пофиг, ты знаешь, — горячо поддержала меня она. — Я ценю тебя не за ноги. Давай-ка сходи к ортопеду, запишись на оздоровительную гимнастику — и марш-марш! — максимум через пару недель жду тебя на работе. Ты всё понял? — Слышно было, как величественно она нахмурилась.
— Фигли тут понимать? — легкомысленно проговорил я.
— Ну, то-то же, — улыбаясь, завершила нашу беседу Светлана, и мы тепло попрощались.

Вечером, когда Настя, устроившись под пледом на диване в гостиной и временами задрёмывая, досматривала по видику какую-то киношку, мне неожиданно позвонил Хромов.
— Представь, — странным голосом начал он, — вчера после смены, когда я уже переоделся в своё уличное, вдруг появился Зиновьев и стал просить меня отыскать ему его Злату. Совсем потеряли гордость революционеры... Сам весь полупрозрачный... а после нашего разговора вообще истаял до невозможности. Так и остался висеть у меня в комнатке под потолком — знаешь, типа как дым, когда сильно накурено.
— Чего ее искать? — удивился я. — Она в гороно, где ей еще быть?
— Честно? — восхитился мой товарищ. — Вот ты уважил, чувачок! Вот это уважил! С меня стол... ну, то есть поляна.
— Послушай... — продолжил я. — А еще кто-нибудь не появлялся? Ну, из этих, с Финбана третьего апреля... из доисторических.
— Был один похожий, — припомнил мой бывший коллега. — Назвался Абрамом, искал шиномонтаж... Но знаешь, я сразу его опознал: пальто такое ратиновое, теперь таких нет, воротник смушковый. И на голове пирожок из каракуля, вроде казачьей папахи. А было начало августа.
— Это Сковно, щетинщик, — догадался я. — Я про него читал. У него жену еще звали Арманд Константинович...
— Константиновна? — попытался поправить меня Хромов.
— Нет. Именно Константинович... Нашёл он шиномонтаж?
— Не знаю, — как-то вдруг сник Хромов.
Мы распрощались вполне дружески, и я положил трубку.

Не быть говном могут позволить себе только сильные люди — так им самим же спокойнее и кроме того этому всегда учил их дедушка, служивший сержантом в морской пехоте. На сколько эта парадигма осмыслена — знает один всевышний, ибо в мозгах у людей сейчас такая неразбериха, что многие психологи уже бросают работу и идут служить куда попроще, типа разливщиком на молокозавод.
Люди же слабые и вовсе не парятся насчет своей собственной подлости, а лишь придумывают себе оправдания и отговорки. Да и что уж такого подлого совершил в отношении меня Хромов? Профессионально высказался начальству о моем неполном служебном соответствии? Так это, в общем, не подлость, да и в друзья он ко мне никогда не просился.
Притушив таким образом неприятный осадок после нашего разговора, я вымыл посуду, оставшуюся после ужина, и принялся за книгу по шиноремонту, которую взял недавно в библиотеке и изучал теперь с не понятным мне самому воодушевлением.
Снова зазвонил телефон. Настя на диване, завернувшись в плед чуть ли не с головой, спала без задних ног, тихонько присвистывая носом. "Устаёт девочка", — подумал я с какой-то не свойственной мне теплотой.
— Давида, пожалуйста, — раздался в трубке без здрасьте и досвиданья знакомый голос.
— Какого Давида, Злата Ионовна? — вкрадчиво поинтересовался я.
— Ах! Алик! — захлопотала она. — Простите великодушно, я вероятно ошиблась номером... — Она помолчала мгновение. — Как ваши делишки?.. — раз уж мы так неожиданно оказались на проводе в этот вечерний час. — И она как-то очень не по-революционному захихикала.
— До сих пор ваш прелестный образ стоит у меня перед внутренним взором, — сообщил я без предисловий и околичностей.
— Оо-о, — протянула она. — Это приятно слышать любой женщине, а мне особенно — если вы понимаете о чём я.
— Не очень, — честно сознался я.
— Но вы ведь, как журналист, наверняка уже навели справки? Дата рождения, дата смерти... что же тут непонятного? Впрочем, оставим эти подробности до личной встречи, которая состоится... — Она на секунду задумалась. — ...Состоится уже скоро, это я вам обещаю.
И в трубке зазвучали гудки отбоя.

Все неприятности в мире происходят от электронов и атомов, это давно известно. Даже знакомый каждому йод — и тот имеет пять орбиталей, кучу электронов и больше сотни изотопов, называемых в народе "порченый йод". Что же тут удивляться, что йодом мажут открытые раны и вообще всё на свете — электроны так и сквозят из него во все стороны, убивая кругом всё живое.
Суккубы с инкубами, как и прочие демоны — существа неатомарные, они, как считают конкретные эзотерики, сотканы из "тонкой материи", типа как Хари в "Солярисе" у Баниониса, избавиться от которой не было никакой возможности. Там еще есть эпизод, когда какой-то доктор исследует ее кровь под микроскопом — и не находит в ней ничего: ни тромбоцитов, ни каких-нибудь кровяных телец, ничего. Вот она, тонкая материя! — микроскоп ей до одного места, как говорится об этом в фольклоре, и всё держится на одних лишь глюонах, которые в микроскоп не увидишь. Турки вон и вообще называют инкубов карабасанами, что даже по звучанию неаппетитно, а у турецких женщин вызывает ночные грёзы непристойного характера, не проходящие порой даже по пробуждении. При этом считается, что турецкий инкуб сидит на груди у спящей женщины, вызывая у той удушье и даже временный паралич.
"Может, грузинский у меня во сне из-за этого? — спросил я сам себя, захлопывая книжку про демонов, которую взял в библиотеке заодно с шиномонтажом. — Или же это колдует Зиновьева, использует меня, так сказать, в своих целях. Типа "у меня на вас большие планы...""

Зиновьева позвонила через три дня и предложила встретиться в кафе возле моего дома.
В назначенное время я подхватил в прихожей костыль и заковылял вниз, теряясь в предположениях и догадках.
— Видите ли, Алик, — начала Лилина, приняв привлекательную позу. Перед ней на столе одиноко торчал стакан с минералкой.
Я заказал кофе, птифуры, к которым пристрастился с Анастасией, и обратился, как это говорится, в слух.
— Сулиашвили, конечно, тоже уже умер, — продолжала она, — но что-то в последние годы его жизни пошло не так, и на тонком плане его следы оказались для нас недоступны. В общем... — Зиновьева конспиративно окинула взглядом немногочисленных посетителей кафе.
— Супруг вас нашел? — вдруг перебил ее я.
— Да-да, — отмахнулась она. — Так вот... По ряду причин решено реинкарнировать его в вас, если вы не возражаете...
— Кем решено? — удивился я. — И что если я как раз таки возражаю?
— Это неважно, Алик, — чуть подняла она ладонь. — Вы всё равно ничего не почувствуете. Ну... или почти ничего.
"Где-то я это уже слышал", — подумалось мне.
— Зато ваша нога непременно выправится, — продолжала Лилина. — Причём безо всякого хирургического вмешательства.
— Вы это точно знаете? — всё еще сомневался я.
— Зуб даю! — по-революционному воскликнула Злата и выставила в обворожительной улыбке свои прекрасно сохранившиеся зубы.
— Ну что ж... — проговорил я. — Реинкарнируйте, если без этого действительно никак...
— А потом вы отожмёте бизнес у Абрама Сковно, согласны?
Я закивал головой, официант как раз подоспел с моим заказом, и мы с Лилиной принялись за птифуры, в целом вполне довольные друг другом.

Разговор вскоре забылся, пролетела третья неделя по возвращении из Парижа, и в понедельник я на такси, вооружённый своим костылём, отправился наконец на работу — дольше испытывать терпение Светланы мне не хотелось.
На канале было непривычно шумно: в звукостудии бубнили голоса, Люда с Катей, как угорелые, носились туда и сюда со стопками отпечатанных листов, даже Хромов откуда-то взялся здесь снова, но сидел в углу у стола нашей вечно отсутствующей секретарши снобом и неторопливо прихлёбывал кофе.
— "...Посадка в Персии, с таможенного склада, — раздалось из студии уже в полный голос, -
Они в сераль попали Ахмадинежада
И там увидели, как рвут премьера в пух
Его советники Барух и Ибн-Барух".
— Это еще что? — поинтересовался я.
— Почвенники готовят материал к эфиру, — пояснил Хромов. — А сам я... ну, просто заглянул, проходил мимо. Так что не парься.
— Да я и не парюсь, — повёл я плечами.
— Ты у Светки в фаворе, все козыри у тебя, — заключил он, одним глотком допил кофе, решительно поднялся с места, кивнул на прощание мне и нашим волонтёркам и отбыл в неизвестном направлении — наверно, поехал на кладбище в свою отпевальную.

— Приветик, сладенький, — проворковала Света, когда я прикрыл за собой изнутри дверь ее кабинета. — Заждалась тебя...
— Болел, — с деланым унынием пояснил я. — То есть болею.
— Ничего, — бодро произнесла она. — Скоро всё наладится. Ты прямо сейчас хочешь включиться?
— Как скажешь, любимая, — промямлил я.
— Я просила тебя уже не шутить с этим словом, — тут же нахмурилась начальница. — Значит так... — Она поворошила на столе какие-то бумаги. — В среду тебя вызывает к себе шеф.
Я настороженно приподнял брови.
— Когда и куда подъехать, я сообщу тебе завтра вечером по телефону. — Лицо ее приняло официальное выражение. — И поздравляю... это большая удача для каждого. Особенно для выпускника кулинарного техникума, если ты и его не придумал, как свою справку из кинотеатра. — Она чуть выставила вперёд подбородок и прищурила глаза, изображая проницательность. — Ну... шучу, шучу...
— Не смешно ни грамма, — проворчал я уже в дверях. — До завтрашнего звонка...

Мир полон несправедливости. Автору в его собственной реальной жизни пару лет довелось поработать преподавателем на курсах для взрослых, и некоторые из студенток, со временем становившиеся его тёплыми знакомыми, не раз пеняли ему, что у доски, мол, он постоянно поправляет себе... ну, в общем, поправляет что-то в брюках и смотреть на это буквально неприлично.
Сперва автор от таких сообщений терялся и куксился, находя у себя всю мыслимую симптоматику тяжелого эксгибициониста, а затем стал сам приглядываться к аудитории и к стайкам курсанток, курящих в перерыв на лестнице.
Результаты этих наблюдений превзошли все авторские ожидания: то одна, то другая студентка, не обращая внимания на присутствующих, поддергивала себе то лямку лифчика под свитером, а то и вообще поправляла резинку трусов под платьем или юбкой — и всё это с совершенно невинным видом, автоматически, как это говорится, нисколько не беспокоясь о последствиях, то есть о вызывающей эротичности этих манипуляций с одеждой.
И где же тут, спрашивается, равенство полов? То, что положено Юпитеру, также должно быть положено бычку — иначе о справедливости не может быть и речи.

— У меня после секса отрыжка, — пожаловалась однажды Анастасия и в подтверждение характерным судорожным движением выпустила воздух из желудка. — К чему бы это?
— Может, в "Севере" что-то подмешивают в птифуры? — предположил я.
— Или я беременна... — предположила она. — Вот мама обрадуется!
— Мы предохраняемся, Настя, — строго возразил я. — Не выдумывай ерунды.
Тут зазвонил телефон, и Светлана сообщила, куда и когда мне следует явиться на встречу с шефом.

— Найди мне гинеколога хорошего, — попросил я Феликса, когда мы встретились с ним по поводу золотой монетки.
— А чего его искать? — хмыкнул Песьеловский. — Нугзар Семёнович, клиника на Костюшко. Весь город возит к нему своих тёлок... и жён. Недёшево — зато, как говорится, последняя инстанция. Устрою тебе с ним встречу. А ты, выходит, обрюхатил-таки свою балерину?
— Сам не знаю как это так получилось, — промямлил я.
— Вот мать-то ее, наверное, обрадуется... — загадочно предположил Феликс, как будто подслушивал наши с Анастасией интимные разговоры.

Настал день встречи с моим не виданным доселе высоким начальством. "Английская наб., д.20, кв.7", прочёл я на бумажке, на которой со слов Светланы записал адрес, и вызвал такси.
— Масонская ложа? — задорно ухмыльнулся таксист, останавливаясь у неброского серо-кремового трёхэтажного здания на набережной. — Поосторожнее тут... за домом следят.
— Спасибо, — без выражения поблагодарил я. — Мне вроде по делу.
— Так и всем "по делу", — хмыкнул шофёр и, убрав в карман деньги, дал газ.

На мой звонок мне открыла изможденного вида девица, у которой сквозь юбку и блузку просвечивала буквально вся её анатомия.
— "Назначено", — негромко назвал я указанный мне Светланой пароль.
— Сюда, пожалуйста, — проговорила девица, отдёргивая какую-то штору в полутёмном коридорчике...

На столе в пустом кабинете сидела средних размеров ящерица какого-то неприятного табачного цвета в красноватую крапинку и сосредоточенно лупала на меня глазами.
— Блять... — не удержался я.
— А вот и не блять, — прощелкала она и издала звук, как будто рывком открыли и тут же закрыли скрипучую дверь. — Приятно наконец познакомиться.
— Вы наш начальник? — округлил я глаза. — Геккон?
— И что ж что геккон? — с обидой в голосе прощелкал он. — Уж вам-то грех жаловаться. Работаете по перспективной специальности безо всякого образования — и еще недовольны. Мне, кстати, понравился ваш недавний дебют в качестве модератора. В нём была некая трендовая живость, хотя Светлана и иного мнения. На следующей неделе ваш материал пойдёт в эфир.
Голос у ящерицы был ровный, как у робота, без понижений и повышений — то есть без "эффекта Ломбарда", как я выяснил позднее. Человек и многие другие коммуницирующие животные в условиях шума повышают не только громкость, но и тон издаваемых звуков. Гекконам шум в этом контексте по барабану — ну, или до одного места, как говорит Зиновьева, да и наша Света теперь уже тоже.

— Как вы относитесь к лимерикам? — прощёлкал ящер, прерывая затянувшееся молчание. — Как ответственный за Левоуральский регион я настаиваю, чтобы все ведущие сотрудники регулярно упражнялись в написании лимериков по канонической схеме.
— Я не ведущий сотрудник, — грубо возразил я. Когда меня застают врасплох, я вообще обычно хамлю, чтобы как-то выиграть время.
— Уже ведущий, — без запинки ответил геккон. — И попрошу приступить к упражнениям в ближайшее время, во всяком случае не позднее следующей недели. Выходные можете беззаботно провести с вашей Настей. Она, кстати, и в самом деле беременна.
— Хорошенькое дело... — пробормотал я.
— А что же вы хотели? — без выражения ответило животное. — А теперь идите. У меня всё.
— Писать развёрнуто? — уточнил я, останавливаясь в дверях. — Или предпочтительнее краткие формы?
— Краткие предпочтительнее, — ответил зверь на столе. — Сейчас время такое... динамичное.
— Может быть, приведёте что-нибудь в качестве примера? — решил я внести окончательную ясность.
— Конечно, — прощелкал ящер, поднимаясь на задние лапы и опираясь на хвост. — Вот: "Кухарка из Европы боролась против жопы — в Америке и в Азии, — кухарка из Европы..." На злобу дня, так сказать. Этого будет вполне достаточно.
— Ясно, — кивнул я. — То есть в контексте ленинских тезисов...
— Верно, — ответил ящер. — Демократическая революция в опасности, вы это сами прекрасно понимаете.
Я, пятясь, вышел из кабинета и бесшумно прикрыл за собой дверь.
— На выход сюда, — мрачно указала мне путь полупрозрачная девица.

Глухо ухнула, захлопываясь за мной, дверь квартиры, и я со своим костылём поковылял вниз по замызганной, но безусловно видавшей лучшие времена лестнице.

Едва я снова вышел на набережную, как двое мужичков неброского и неприметного вида, пялившиеся на подъезд с противоположной стороны проезжей части, неспеша отвернулись к реке и занялись наблюдением невской волны за литой чугунной решёткой. И тут же, как по волшебству, из-за угла с Замятина вывернуло такси с зелёным огоньком.
"Действительно следят", — проворчал я про себя и замахал таксисту рукой.

— Это теперь твой кабинет, — растворила Светлана дверь в небольшую клетушку, когда я наутро с костылём появился на работе. Бывший склад плёночных материалов был полностью расчищен и вымыт. Кроме стола с настольной лампой, стула и канцелярского шкафа с папками в нём пока ничего больше не было.
— И тут... — она указала на табличку с наружной стороны двери.
На табличке стояла моя фамилия, а понизу красовалась надпись "Зав.эфиром".
— Звучит торжественно, — закивал головой я, пряча дурацкую самодовольную ухмылку.
— Допоздна не сиди, — продолжала Светлана. — Ночами тут хоронится Зиновьева, это уж такой тебе довесок. От Высших Сил, как это называется.
— Как так хоронится? — не понял я.
— Ну... висит себе такая под потолком, — пояснила начальница. — Полупрозрачная.
— Порядочки... — хмыкнул я.
— Они в таком состоянии совершенно безвредны, — заверила меня Света и тут же продолжила: — И насчет ноября придётся спустить пока что на тормозах... высшим силам это почему-то не в жилу, было уже специальное разъяснение.
— Где... было? — закрутил я носом. — Какая-то новая форма связи?
— Просто видения во сне, — пояснила моя бывшая королева. — Строгие и детальные. А у тебя что, таких еще нету?
— Нет, — выпятил я вперёд нижнюю губу.
— Ну да, — закивала она. — Ты же совсем недавно инициирован... — Она задумчиво посмотрела в потолок, собираясь с мыслями. — Да и этот грузин, которого сквозь тебя выпускают... это тоже может иметь значение.
— Откуда ты всё это... — начал было я.
— Кстати, ребёнок у Насти не от тебя, а от грузина — ну, чтобы ты с этим не очень парился...
Тут на канал ворвалась четверка креативщиков, по помещению мигом распространился тяжёлый дух разливного портвейна, и нам со Светой пришлось прервать этот поучительный разговор.

— Алик! Да я и сама ничего не знала! — запричитала Настя, когда я пояснил ей положение Сулиашвили. — И никакого грузина в глаза себе не видела. Даже обидно, честное слово. Это, наверное, мне за грехи... — Из глаз ее закапали слёзы. — За обжорство. И мама так обрадовалась... — Она сморщила лицо и приготовилась зарыдать по-настоящему.
— Маме это наверно без разницы, — проговорил я. — Ей лишь бы внука понянчить.
— О! — приободрилась моя сильфида. — А ведь и правда... Про грузина мы можем ей даже не говорить.
— Не только можем, но и должны, — нахмурился я. — Ну... в смысле не говорить. Ведь он умер уже лет несколько как... и умер восьмидесятилетним. Зачем твоей маме такой зятёк?
— Правда, правда... — закивала Анастасия. — Да что же за наваждение такое?! Сперва спектакль этот дурацкий, с которого меня выжали, потом уроки с детками дни и ночи без продыху, а теперь еще здрасьте... детки от демонов, не к столу будь помянуты... И кстати: мне звонила Зиновьева.
— Тебе?!! — выпучил я глаза.
— Именно мне, — подтвердила сильфида. — Сказала, что мне предложат серьёзную роль, но надо будет ехать во Владивосток...
— Блять... — нахмурился я.
— Да, — продолжала Настя. — Но чтобы я не боялась, спокойно рожала и ехала танцевать. А она, мол, всегда будет рядом, поедем со мной во Владивосток и будет сидеть с ребенком сколько потребуется.
— До восемнадцати лет... — предположил я.
— А ты не хочешь поехать во Владивосток? — подняла она на меня глаза, снова полные слёз. — Я же поехала с тобою в Париж, помнишь?
— Я теперь зав.эфиром, милая, — печально проговорил я. — Меня сегодня повысили и теперь, конечно, уже никуда не отпустят. Будем звонить друг другу по вечерам... ничего не поделаешь.
— Ага-а, звонить... — протянула она. — Знаешь, как оттуда наверное дорого?
— Мы справимся, — ответил я бодро, и мы обнялись, думая каждый немножечко о своём.

Боже, как быстротечно и неостановимо время! Казалось, еще только вчера юный Аксаков восторгался Херасковым и Сумароковым, трижды в неделю обедал у адмирала Шишкова, играл там и тут в дворянских домашних спектаклях — и вот он уже в кабинете Державина, и тот в колпаке и в зелёном домашнем шлафроке; Аксаков читает Державину его же стихи, мэтр хвалит его за воодушевление и дружбу с Капнистами и тут же поминает Пушкина, который вот-вот вкатится на отечественный поэтический небосклон новой звездой, и почтеннейшая публика забудет и Хераскова, и Сумарокова, и даже Державина — а о Блоке и Бунине еще никто и не слыхивал, Серебряного века нет пока и в проекте... что уже говорить о Сковно и шиноремонте. И только риккетсии и микоплазмы кажутся вечными в этом круговороте молекулярных структур, как это, наверное, называется.

— Он открылся, — без предисловий сообщил мне Хромов как-то утром по телефону. — Шиноремонт в двух шагах от нашего кладбища.
— Сейчас буду, — тоже без лишних слов ответил я приятелю и, пользуясь своим новым статусом ведущего сотрудника, с коротким "Я ненадолго отъеду", не обращенным ни к кому конкретно, покинул помещение канала, прихватив с собой вместо костыля только лёгкую полированную палочку-трость.
Такси на Литейном подкатило почти сразу, я удобно уселся сзади, назвал шофёру адрес на Шафировском и принялся было глазеть в окно, когда запищал пейджер.
"Не забудьте чеснок. Зиновьева", — стояло на табло серенькими буквами.
— У ближайшего гастронома остановите, — приказал я шофёру.

Шиномонтаж Сковно на Шафировском было не проглядеть.
— Подъезжайте прямо к залу прощаний, — велел я водителю, указывая на территорию крематория.

Хромов курил у входа.
— Поедемте, — окликнул он кого-то, заглянув внутрь помещения, и вскоре мы втроём, включая священника с какой-то коробкой, снова сидели в такси, а еще через пару минут уже барабанили в двери конторы шиноремонта.
— Открыто, — послышался изнутри сдавленный голос.

Сковно сидел за столом конторщика всё в том же чёрном ратиновом пальто, о котором рассказывал Хромов, на голове его восседала пирожком каракулевая шапка с отворотом.
— Давай, — с порога заявил Хромов владельцу гешефта, указывая на дверь. — Проваливай отсюдова.
Я вытащил из кармана связку чеснока, священник, открыв свою таинственную картонку, достал из нее широкогорлую банку с крышкой и особую метёлочку, обмакнул последнюю в банку и принялся размашисто брызгать святой водой направо-налево, бормоча про себя что-то вроде молитвы.
Сперва Сковно сидел за столом неподвижно и как бы не поддавался на наши манипуляции, но потом от его фигуры кверху пошел пар, а сам он начал заметно просвечивать...
Через пару минут от былого владельца за столом не осталось и следа.
Деловитый Хромов тем временем нашел в кладовке складную лестницу и, подхватив со щита пожарный топорик, в несколько ударов сбил с вывески над конторой фамилию бывшего щетинщика. "Шиномонтаж", стояло теперь на вывеске — лаконично и строго.
— Готово дело, — удовлетворённо закивал головой мой приятель.
Священник, держа подмышкой свою коробку, широким жестом перекрестил контору и вывеску, затем водителя, который сунулся ему на глаза с просительным выражением — и скоро я уже снова высаживал моих добровольных помощников у крематория. Тут я расплатился за помощь с попом и моим приятелем, приказал просветлённому поповым благословением таксисту ехать на Литейный, и мы отправились в обратный путь.
"Отжал", — сообщил я, снова явившись на службу, оператору пейджерной связи, сообщив номер Зиновьевой. "Отлично, — пришло через минуту ответное сообщение. — Вами очень довольны".
Ну что тут дальше рассказывать...
Может показаться, что всё это нелепые выдумки, но повесть писана по реальным событиям и я не раз сверял по своим дневникам, которые веду с момента своего водворения в Петербурге, и даты, и имена, и локации описываемых здесь событий.
У Насти уже заметно пузцо — по плану ей в феврале рожать. И приглашение танцевать Жизель во Владивостоке ей тоже пришло, трудовой договор на год с небольшим подписан, в марте ей следует быть на месте и приступать к репетициям.
Со Златой у нас тоже всё наконец получилось, как оно к тому и шло — и это, сознаться, весьма неожиданное впечатление, когда партнёр твой в постели полупрозрачен и видна, так сказать, вся динамика процесса... но вещи эти сугубо личные и о них незачем трубить во всегласье, как выражается волонтёрка Людочка, которая с момента нашего с ней расставания смотрит на меня исключительно с укоризной. Но ничего: теперь от персонала меня отделяет дверь кабинета с вывеской "Зав.эфиром", Кате и Люде я с октября оформил по полставки, и они теперь будут получать зарплату. Из креативщиков остались только двое почвенников, с Незабудкером и Промежуткиным пришлось расстаться, пользы от них было немного. Теперь всю их работу делают сами девочки; штат у нас всё-таки ограничен и геккон строго следит за нашим бюджетом.
Шиномонтаж записан в муниципалитете на моё имя — так что всё постепенно устраивается. Настя со Златой заказали контейнер во Владивосток, чтобы не испытывать там нужды в личных вещах и пеленках, которых грудным деткам требуется такое множество.
Шиномонтаж взял по договору аренды Хромов и нанял туда для работы троих или четверых демонов по указанию Златы. Руководить ими просто: они беспрекословно выполняют приказы, как джинны и пери из восточных сказок, а Хромов тем временем продолжает свои отпевания, и авторитет его в кругах ритуальщиков постепенно растёт, во всяком случае его часто рекомендуют в траурных случаях людям влиятельным и небедным.
Про бабку и николаевские червонцы я, кстати, наврал, извиняюсь.
Денежки эти от кайзера, и назначались они на проведение октябрьского переворота в Петербурге — ну, тогда, в тысяча девятьсот семнадцатом. В вагон в Готтмадингене меня посадили тайком, задолго до отправления, и я ехал в специальном ящике над потолком туалета — так придумали наши учёные, а им подсказали знакомые железнодорожники.
Подслушав, что надо, про деньги, я выбрался из тайника, когда сопровождающие нас прусские офицеры отправились в Хаттингене за продуктами для пассажиров, пробрался, переодевшись монахиней, в их пустое купе и мигом нашел там кайзеровскую заначку.
В схроне моём под самой крышей вагона мне, понятное дело, досталось и приключений, и неудобств — но всё рано или поздно кончается, кончились и мои мытарства: на берегу Балтики меня встретили и подхватили сильные руки товарищей... а дальше в памяти у меня что-то вроде провала. В любом случае Провидение уверенно вело меня, крепко держа за руку, пусть порой и в бессознательном состоянии: я заново родился на Сахалине, рос и взрослел, а когда подошло время, спокойно и точно, как по наитию, разрыл тайничок у забора во внутреннем дворике питерской Капеллы, в котором хранились блестящие золотые монетки, и с тех пор финансирую из кайзеровского запаса проекты, на которые указывает мне всё то же Провидение. При чём здесь Давид Сократович и как он заделал ребёнка Анастасии я, если честно, не понимаю: в поезде мы виделись с ним лишь однажды, да и то не дольше минуты — это когда я в наряде монахини вышел из туалета и отпер своим ключом купе кайзеровских офицеров.
Наверное, я тоже инкуб... как и Зиновьева. То есть она по признаку пола должна, наверно, считаться суккубом, но всё равно непонятно, почему неверно сросшаяся у меня нога теперь выглядит совершенно нормальной и с палочкой я хожу уже более по инерции, чем действительно по нужде. Да и вообще многое мне неясно. Наверное, дело тут в развитии науки: сейчас кругом такие технологии, что человеку неподготовленному порой делается дурно, а спросить совета, в общем-то, не у кого — не к геккону же записываться на приём с такими вопросами. Вообще говорят, что где у энтропии флуктуации — там же и жди чудес, что это, дескать, с рожденья известно каждому конкретному инкубу. Не знаю... С повестью надо как-то закругляться, а то конца ей не видно — так же как и самой жизни. Что ждёт Анастасию со Златой на Дальнем Востоке? Каков собой родится ребёнок? Следует ли планировать с ноября переезд на квартиру Светланы, как это было задумано?
В общем, одни вопросы. И на канале с моей новой должностью столько всего навалилось, что иногда я сижу в кабинете буквально до ночи, а потом звоню Насте и сообщаю, что останусь ночевать тут поблизости, в небольшом дешевеньком пансионе, оборудованном в частной квартире. Домой мне добираться больше часа, да час потом утром, а проку от меня дома после вечерних посиделок немного — не больше, чем от выжатого лимона. Людочка, кстати, в такие дни тоже охотно остается, чтобы немного помочь, если это будет необходимо... — не безвозмездно, конечно, но это вопрос уже сугубо частный и конфиденциальный.


Глава 4. Кастанеда и прочие

Ни о каком переезде к Светлане до отъезда Насти со Златой во Владивосток не могло быть, понятно, и речи, а к марту зимняя Светина депрессия должна была прекратиться сама собой, без моего деятельного участия.
— Можем просто иногда встречаться, — великодушно кивнула Света, когда мы, закрывшись у нее в кабинете, обсудили эту непростую проблему. — Да и в Людмиле я не хочу растить врага.
— В какой Людмиле? — делано удивился я.
— Да уж в такой... — скривилась она. — Жаль, что Люда хороший работник, а то вышвырнула бы ее давно как драную кошку.
— А где, кстати, и правда наша канальная кошечка? — решил я сменить тему. — Неужели оставила нас следом за своим любимчиком Хромовым?
— Гекконы не переносят кошек, — строго пояснила моя начальница. — Было чёткое указание сверху убрать животное.
— Так он что же, — кивнул я в потолок подбородком, — и здесь у нас тоже бывает?
— Много будешь знать — скоро состаришься, — хмыкнула в ответ Светлана и тоже подбородком указала мне на дверь. — Иди теперь.
— Да я чего?.. — закривлялся я, отступая задом. — Я ничего...

Этим утром черти подняли меня чуть ли не с рассветом, и сколько я ни пытался заснуть снова, пригревшись возле тёплой Насти, сон не шёл.
"Чч-чёрт! — пробормотал наконец я и пошел в прихожую собираться на службу.
С немалому моему удивлению Светлана была уже на работе — ее осеннее пальтецо и модная шляпка висели в передней на вешалке, что тоже было странно, поскольку верхнее она снимала обычно у себя в кабинете.
— Ты чего рано? — спросил я, подходя к ее приоткрытой двери.
— Ты это видел? — И она указала мне на стену в коридоре.
Коридорчик у нас недлинный, но метров пять или шесть в нем есть точно. Понизу до уровня груди идет тёмная лакированная деревянная панель доисторического вида, доставшаяся нам от прежних хозяев, а штукатуренная стена над панелью окрашена по побелке немаркой тёмно-зелёной краской, местами уже лупящейся.
И вот теперь во всю длину этого благолепия красовалась глубоко процарапанная гвоздём надпись корявыми неровными буквами "Светка — кабыла", через "а", и чувствовалось, что росточку писавший был небольшого, а то бы добрался со своим слоганом и повыше — потолки у нас на канале четыре метра с лишним, как и положено в старом фонде.
— Может, это геккон? — глупо предположил я.
— Он и слов-то таких не знает, — со презрительным выражением на лице возразила начальница.
— Ну... — начал я.
И тут лицо ее просияло.
— Это Ленин! — воскликнула она. — Опять небось появлялся тут со своими искрами.
— С какими искрами? — не сразу понял я.
— С какими... — передразнила она. — Когда он материализуется, всегда гаснет свет... в первую очередь в туалете. — Она убеждённо закивала головой, укрепляя себя в своем предположении. — Мы поцапались с ним тогда перед эфиром... и вот теперь он мне мстит.
— Дела... — тоже закивал я. — А из-за чего поцапались?
— И что теперь делать? — не слушая, воскликнула она. — За что нам всё это?
— Можно завесить стену большими листами на кнопках, — предложил я. — Типа у нас серьёзный проект и надо составить графосхему, учесть, так сказать, каждый этап...
— А может, просто поскоблить краску? — с надеждой предложила начальница. — Красили по извёстке... тут только тронь — и вся эта зелёная шелуха полетит на пол.
— Как скажешь, хозяюшка, — проговорил я и направился в кладовку за складной лестницей.
— А Ленин теперь будет должен! — кровожадно выкрикнула Светлана мне вслед.
— Всенепременно, — легко согласился я.

Мужчинам часто ставят в упрёк какую-то полигамность — и это в корне неверно. Дело скорее в разном гендерном отношении к сексу, и ларчик открывается буквально как дважды два: для многих мужчин секс это просто еда, как завтрак, обед и ужин. Для женщин же он обычно причастие, к которому надо готовиться как к таинству. На причастии, кажется, тоже что-то такое кушают, вроде кагора и каких-то лепёшек — но кушают благостно и торжественно.
Никто не станет пенять мужчине, что на обед он день ото дня водворяется в каком-нибудь новом кафе или ресторанчике — и это конечно же правильно. Другое дело, если кафе расположено за тридевять земель и он тратит на это время, отрывая его от семьи — тогда это чересчур и пахнет изменой, разводом и разделом имущества.
А сами любовницы?! Они уверены, что объект заглотил наживку и скоро его можно будет стащить из семьи и устроить с ним собственное гнездо с причастиями. Куда там! Любовниц обманывают так же часто, как жён, не испытывая при этом ни угрызений совести, ни сожаления, ни брезгливости — в точности как у Набокова в его "Казни": "Марфинька нынче опять это делала"... Никакие призывы к чести и долгу не помогают: мужчина лишь раздражается, хотя и старается не подавать виду. Это не полигамность, этому вообще нет названия.
Светлане мои похождения конечно без разницы — она и сама в каком-то смысле мужчина и охотничий дух ей безусловно свойствен. Но вот Людочка... Для нее "отношения" — это как раз таинство и причастие, это думы, и грёзы, и страсти, а не тупая похоть, с которой мужчина поглощает лангет в кафешке через дорогу, запивая его дешёвым пивом, чтобы на следующий день заказать себе почки в сметане и рюмочку кальвадоса в столовой мясокомбината, куда у него есть добытый по блату пропуск.

— Зайди, — коротко вызвала меня Света по селектору.
Перед ней в каком-то немыслимом для наших широт светло-кремовом тропическом костюме, в пёстрой рубашке-апаш и в запылённых замшевых сапожках с небольшими шпорами сидел симпатичный мачо с усиками и умильно щурился на Светку.
— Аа-а! — приветствовал он меня как старого знакомого. — Алик!.. То есть, эскюзе муа, Давид Сократович!
Я было промолчал, но потом в мозгу у меня что-то щёлкнуло и я выпалил без запинки:
— Аа-а! Карлос-Чезаро-Сальвадоре Аранья, погонялово Кастанеда... Какими судьбами?
— Ну зачем вы так? — тут же насупился он, и крылья его носа задрожали. — Я вам в отцы гожусь...
— Не надо, — не задумываясь отказался я. — У меня уже есть отец — полковник в отставке, между прочим.
— Я тебя курил... — продолжал настаивать Аранья.
— И это тоже лишнее, — возразил я. — Света, вчерашний блок запускаем в эфир? Через час плёнка должна быть на станции...
— Да-да, — рассеянно кивнула она, увлечённая своим гостем. — Отвези сам или вели отвезти Людочке.
— И усов вы раньше отродясь не носили... — проворчал я уже в дверях. — Прячетесь от кого-то?

— Видал? — улыбнулась мне Людочка как-то косо, то есть углом рта. — Мало нам было горя с призраками, теперь еще этот... Кончится тем, что научит нас всех скакать по верхушкам деревьев, жевать кактусы или кидаться в бездну в целях духовного обновления.
— Тональ поменяет с нагвалем, а девок всех перечпокает, — поддержал я ее, тоже улыбаясь. — На радио плёнку повезёшь сама или тебя подменить?
— Ну уж нет! — приняла боевую стойку Людмила. — В смысле не перечпокает, вот ему! — И она показала шиш в сторону Светиного кабинета. — Я сама отвезу... работай спокойно, и так зашиваемся...

— Чего ты на него вызверился? — с усмешкой поинтересовалась Светлана, заходя получасом позже ко мне в кабинет. — Ревнуешь?
— Ему семьдесят лет, Света, — с укоризной ответил я. — Он или в гриме, или колдует. Или тебя потянуло на... ну, не знаю на что.
— Вот то-то же, — продолжила она. — Сначала подумай — потом говори.
— Но то что он аферист — это точно, — не желал сдаваться я. — Даже Ленину никогда не приходило в голову утверждать, что он учился живописи в Милане и его дядя, бразильский министр, оставил ему дом в пятьдесят шесть комнат.
— Зато этот появляется через дверь, — возразила моя царственная начальница, — а Ленин материализуется как-то по проводам, так что потом на канале везде замыкания.
— Ну... тоже верно, — любезно согласился я. — Во всяком случае ему незачем набиваться ко мне в папаши. Я за батю своего руки ему отобью.
— Верю, — улыбнулась Света.
— Так чего он припёрся?
— Говорит, у нас тут всюду разлит нагваль. Он почуял — и тут же на самолёт.
— Ага, — хмыкнул я. — Ловить рыбку в мутной воде... в нашем российском отечественном нагвале.
— Остынь, — ласково осадила меня начальница. — У вас с Людмилой полно работы.
— Это факт... — покорно согласился я. — А с гекконом они, наверно, споются — у них в Соноре, похоже, вообще все животные это переодетые колдуны.
— Как будто мы можем что-нибудь изменить... — печально проговорила она и оставила меня одного.

...Но мы совершенно забыли об Анастасии.
Беременность у моей сильфиды протекала как по маслу, как будто бы она родилась не балериной, а настоящей земной женщиной, предназначенной для воспроизводства.
— Прибавила семь килограмм, — сообщала она. — Это ребёнок уже такой тяжёлый?
— Это ты жрёшь как не в себя, любимая, — улыбался я, поглаживая ее по спинке, на которой лопатки и рёбра уже совершенно скрывались под слоем питательного жирка.
— Жиреет спина, представь? — удивлялась она. — У кого что...
— Не парься, — утешал ее я. — У сильфид это нормальное явление.

Вот разве что зубы у Насти реагировали на изменение гормонального фона, и она даже как-то привыкла таскаться каждые две-три недели на контроль через весь город, куда-то на Ветеранов, где ее принимал самолично зав поликлиникой с подозрительной фамилией, хотя у нас рядом, во дворике на Чайковского, уже пару лет успешно драл гражданам зубы кооператив "Эфа", и каждый из нашей команды имел там кого-то в знакомцах и даже в приятелях. Но с Гражданки, где мы вдвоём проживали с сильфидой, то есть почти из Девяткино, тащиться, сказать по правде, что до Чайковского, что до Ветеранов — разница небольшая, тем более что и настины девочки, то есть балетные классы, располагались где-то по Кировской линии.

Зубов и волос у человека с возрастом становится меньше, а ума больше, это научный факт. Три "восьмёрки" почти одну за другой мне выдернули еще до тридцати, четвёртая же, левая сверху, как-то не уродилась — а то бы пришлось, наверное, выдирать и ее. Зубы — это вообще лишний стресс, если смотреть на ситуацию в целом, то есть философически: птицы, к примеру, прекрасно живут без зубов, а летучие ящеры как раз поголовно все вымерли, и это не может не настораживать. В принципе, и балеринам зубы тоже без надобности — из зала, даже из первых рядов, реально не различишь, свои у сильфиды зубы или это, к примеру, металлокерамика.

— Зайди ко мне, — вызвала меня Света по внутренней связи. — Начальство вызывает на конференцию.
— Что еще за конференция? — хмурясь, спросил я, входя в ее кабинет. Работы на новой должности у меня было реально невпроворот.
— Явился зав.эфиром? — послышался из динамика вопрос геккона. — Тогда приступаем. — В коробочке селектора что-то защёлкало и загремело — видимо, ящер устраивался у себя на столе поудобнее и собирался сказать речь. — Хватит вам мяться в троллейбусах, — продолжал он, — и обременять общественный транспорт. Журналист должен быть мобилен и динамичен... как, например, ящерица.
Мы оба молчали.
— Со следующей недели по вторникам и четвергам вы оба плюс Кастанеда отправляетесь на шофёрские курсы. Машина марки "Ауди-80" на канал уже выделена, хотя и не совсем новая — осталось получить права. Приезжаете во вторник без четверти шесть вместе с Карлосом прямо туда и обращаетесь к Геннадию Юрьичу, он начальник автоклуба. Выходите на "Ветеранов" и дуете до конца проспекта, до Пионерстроя. Найдёте, не маленькие...
— А Кастанеда нам там зачем? — уточнил я.
— Его мексиканские права у нас недействительны, — пояснил геккон. — Пусть переучивается — чтобы был как все. И вы там следите за ним, чтобы он не того...
— А он может "того"? — делано удивилась Светлана.
— Ещё как! Это же Красносельский район...
— И что? — уже всерьёз удивился я.
— Проследим, конечно, — примирительно произнесла моя начальница, закрывая дискуссию, и мне вспомнилось немецкое слово "бешвихьтиген", которое в шестом классе училка заставила меня писать на доске после урока триста раз — уж не помню за что... Глагол этот означает успокаивание животного — мягким ровным голосом, непринуждённой позой, поглаживанием... если животное, конечно, не крокодил и не ящер, этих гладить нельзя.

Занятия на автокурсах кончались в десять вечера, народ, вырвавшийся на волю от семьи и домочадцев и проживавший по большей части поблизости, не отказывал себе в удовольствии потусить в "детское время", как называлась часть суток от двадцати двух до полуночи, и если не удавалось совратить на попойку кого-то из преподавателей, то есть остаться бухать в натопленной и уютной автошколе, то компания самых стойких проезжала две остановки на тридцать седьмом до ближайшей кафешки, либо же брела к ней пешком, передавая по кругу прихваченную на занятия бутылку сухого — а за ней вторую, и третью... — народ во всю российскую ширь проживал свою законную отлучку из семьи.
До центра мы со Светой доезжали порой к полуночи, ехать домой ни тому ни другому смысла уже не имело, и мы коротали ночь в пансиончике, лежавшем от помещения канала всего в паре сотен метров. Не думаю, что Люда за нами следила, но взгляд ее выражал теперь что-то такое — и я ждал грозы, и слёз, и объяснений... откладывая их насколько возможно.
— Вот и получилось у нас почти как с переездом ко мне, — заметила мне однажды Светлана, когда мы рядком сидели в полупустом вагоне метро Кировско-Выборгской линии, направляясь с периферии к центру. — Никакой зимней депрессии, представь?
Я сонно покивал головой.
— И дело не только в курсах, — продолжала она. — Дело еще и в тебе...
— Мы опять потеряли на эскалаторе Кастанеду, — напомнил я. — Это входит у нас в систему, геккон будет недоволен...
Достаточно поднять статистику, и становится видно, что рекордсмены по болезни Альцгеймера и вообще по сенильной деменции это наши соседи финны. Немало их и среди питерских жителей, пусть и в третьем-четвёртом поколении — это, как по мне, еще хуже. В общем, давно замечено, что по улицам Питера шатается множество престарелых граждан довольно-таки не в себе — с рассеянным и даже растерянным взглядом, что-то бормочущих себе под нос, одетых небрежно, как будто в беспамятстве или в большой спешке. Это не значит, конечно, что молодые питерцы здоровы на голову, даже наоборот: раннюю деменцию тоже никто не отменял.
В общем, вся эта публика, и стар и млад, буквально тянулась к Карлосу, когда мы не теряли его у метро и ехали с курсов в центр вместе, втроём.
— Чего их так к тебе тянет, Карлос? — поинтересовался я в один из вечеров, когда сиденье в вагоне напротив нашего оказалось, несмотря на поздний час, буквально облеплено страждущими: мигающими в потолок, бормочущими, пускающими слюни и обтирающими их о полы пальто и тёплых плащей с подстёжкой — шла середина ноября и до первого питерского снега оставались считанные дни.
— У нас в группе числятся Гневзоров и Грозенбаум, — не в тему сообщил Карлос. — Я подсмотрел в журнале, когда в классе никого не было. Один врач скорой помощи, а другой — диктор на телевидении.
— С этим надо как-то навести мосты, — заметила практичная Света и поудобнее уселась на сиденье.
— Не надо, — ответил Кастанеда. — Я его курил... Кроме того, они с начала занятий еще ни разу не появлялись.
— Заняты, наверно, — хмыкнул я, чувствуя, как пары выпитого после занятий алкоголя волнами расходятся по вагону. Болезные на сиденье напротив зашевелились.
— Ослабленные чуют сокрытое, это для них обычная вещь, — наконец соизволил ответить на мой вопрос Карлос. — Кроме того, от меня пахнет койотом, это мой териоморфный двойник. Вы меня еще не видели в полнолуние, вот погодите...
— А что в полнолуние? — поинтересовалась Света, выныривая из полудрёмы.
— Вою, бывает, просто страшно, — радушно пояснил маг. — Кровь у неподготовленных стынет в жилах, а волосы стоят дыбом как... — Он задумался, полуоткрыв рот в поисках сравнения.
— Мы поняли, — прервала его поиски никогда не лезущая за словом в карман Света. — Так выходит, что альцгеймер позволяет приблизиться к вечности?
— Еще как! — убедительно закивав, воскликнул Карлос. — Хотя названия явлений это не более как шелуха, пустые слова, бирки.
— С диагнозами у докторов вообще полный атас, — подхватил я. — Понятно, что это всего лишь знак, символ, и в книжке есть подробное клиническое описание болезни, но эти латинские понты... типа фибромиалгии... Фиброс — связка, миос — мышца, алгос — боль... Болезнь, выходит, называется "связкомышцеболие", во как! — Я заговорил в голос, всё более распаляясь. Старички на сиденье напротив беспокойно заёрзали. — Это как типа приходишь к врачу, жалуешься на боль в локте, а он тебе такой: "Ха! Так это у вас острый локтит!"
— Или писит, — неожиданно пошутила Света, захихикала и осмотрелась по сторонам.
— Ну, типа того, — легко согласился я, и мы снова стали задрёмывать, что было не очень разумно, поскольку уже объявили "Нарвскую" и легко можно было проехать нашу "Чернышевскую", а затем закатиться прямиком до конечной, на Просвещения, что уже случилось однажды, и нам с Настасьей пришлось тогда устраивать Свету и Карлоса на ночь.

Сюжет "Кому живётся весело, вольготно на Руси" к 175-летнему юбилею Некрасова нам запретили, велев "не обострять", но мы со Светой решили всё же готовить отдельные очерки о счастливчиках, не объединяя их в цикл. "Отдельные — готовьте, — прощёлкал в телефон геккон. — Это не возбраняется".
— Понял? — прошептала Света, выключив громкую связь и прикрывая ладонью трубку. — Иди работай. И... — Она на мгновение задумалась. — Попробуй связаться с Гневзоровым — может быть хоть ему живётся сейчас весело и вольготно...

Хмуро ползли зимние месяцы. Улицы чистили как обычно, то есть протаптывая на тротуарах в снегу узенькие дорожки для пешеходов, и я искренне радовался, что у Насти начался декретный отпуск и ей не нужно больше таскаться по урокам.
— Скоро в Швейцарию... — задумчиво вспомнила вдруг Светлана. — Даже не знаю, лететь или нет... Как раз под экзамены в автошколе.
— Подкинь монетку, — легкомысленно предложил я.

Наконец наступил февраль. В небе тут и там уже мелькали какие-то птички, воробьи стайками выпархивали из раскрытых дверей гаражей, складов и пакгаузов, из которых валил пар, клевали что-то полезное в сугробах и с гололёда или с восторженным гамом исследовали обильно меченые собачьим калом торцы тротуаров, а затем скоренько возвращались обратно — в тёплые помещения. На опушенных снегом ветках в скверах тут и там важно восседали красноноски, в стрельчатых окнах костела надрывали глотки рассевшиеся в оконницах черняки. Чувствовалось приближение весны, дни стали длиннее и солнце в безветренный день уже заметно грело.

— Ты во сне разговариваешь по-грузински, — сообщила мне Анастасия однажды утром. — Всё "цховреба" да "цховреба"... Я знаю, это значит "жизнь" — у нас в труппе был один грузинский мальчик. Они что, используют твоё тело?
— Кто использует? — делано удивился я.
— Ну... рептилии, — неуверенно произнесла она.
— Просто начал учить грузинский, — фальшиво улыбнулся я. — Вот он и прёт наружу ночами.
— Ой, это же наверное трудно! — распахнула глаза моя пузатенькая сильфида. — Там везде такие крючочки... типа как в вермишели или в рожках.
— Я тоже сперва так думал, — успокоил ее я. — Но на самом деле просто не надо слишком форсировать, тогда грузинский зайдёт как миленький.
— Это как? — удивилась она.
— Ну, берешь, например, какой-то известный стишок, — начал объяснять я. — Типа "Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя...".
— Это что за стишок? — удивилась моя нежная подруга. — Про погоду? "У природы нет плохой погоды"?
— Это неважно... — отмахнулся я. — А потом просто вставляешь на место русской грузинскую букву. И читаешь стишок много раз, типа когда едешь в метро.
— Ого, — раскрыла она свой ротик.
— И так постепенно заменяешь все буквы, одну за другой, на грузинские. И алфавит легко выучивается, поняла?
— Да, — улыбнулась она. — Покажи-ка такой стишок.
Я полез в карман и достал наугад одну из лежавших там карточек.
— Видишь? Вот тут заменена грузинская "р" — ну, правда, перевёрнутая, но это неважно. — "Бу;я мглою небо к;оет, вих;и снежные к;утя ", стояло на карточке. — И учим стих наизусть... Ясно?
— Да, — заулыбалась Настя, как будто причастилась светлого чуда.

— Найди-ка и пригласи мне в студию ****щикова, — приказала мне Света наутро. — Это какой-то музыкант.
— Может, Ревеньщикова? — уточнил я.
— Может и так, — легко согласилась она. — Мы должны быть в тренде у целевой группы. Он еще что-то там сочинил про старого Козлодоева....
— Это в тренде, — согласился я. — А что, есть уже новый Козлодоев?
— Вот бы еще заманить к нам Сотского... — мечтательно продолжила Света, не слушая. — И чтобы он спел. Помнишь, как там... — Она наморщила лоб, вспоминая. — "Ну и беда мне с этой Нинкою, она спала со всей Ордынкою..."
— Молодец, — бесцветным голосом одобрил я. — Я тогда пойду?
— Иди-иди... — ответила начальница, погружаясь в свои мысли, но тут из звукостудии вынырнула Катя, и Свету как подменили.
— Вы, Катя, ходите как рекламный стенд в магазине, — вдруг зашипела она. — Смотрите: у вас тут и Адидас, и Прада, и Дольче-Габана выглядывает... Вам не стыдно являться в таком виде на работу? Или вы подписали с ними контракт на рекламу брендов?
— Светлана Джабраиловна! Вы хотите чтобы я уволилась?! — тут же полезла в бутылку Катя.
— Нет, Катя, нет... Я хочу чтобы вы не ходили на службу как рекламный щит. Неужели вы сами не понимаете, как это мелко и стыдно — профилировать себя марочным тряпьём? Разве у вас нет других достоинств?
— Вам виднее, — насупилась бывшая волонтёрка.
— По службе мы встречаемся с разными людьми... — продолжала проповедовать Света, — и важно, чтобы с любым из них у нас возникали отношения доверия. А это значит, что ваша одежда должна быть не вызывающей, а простой и строгой. И конечно же чистой. Но даже пятно от кофе на блузке не так раздражает людей, как все эти лейблы.
— И мульки, — добавил я.
Катерина подняла на меня взгляд.
— Да-да, — закивал я головой. — Я не поддакиваю начальству... но придерживаюсь того же самого мнения. На броневике у Финбана вы выглядели эффектно, но просто прикиньте, сколько народу из публики пялилось на ваши флуоресцирующие кроссовки вместо того чтобы слушать что именно вы говорили.
— Ну... — замялась Катя, — тут я, пожалуй, согласна.
— Всё! — заключила Светлана. — Разбиваем понт. За работу!

— Хромов просил тебя позвонить и заехать, — негромко сообщила Катя, когда Светлана скрылась за дверью своего кабинета и мы остались одни в коридорчике.
— Рад, что вы снова вместе, — ровным голосом произнёс я. — Чего он сам не позвонил?
— Не очень-то мы и вместе, — с горечью проговорила Екатерина... и вдруг прижалась ко мне, уткнувшись носом мне в грудь и обхватив за шею. — Боже, Алик, почему всё так сложно в жизни?..
— Рептилии кругом, вот и сложно, — улыбнулся я, высвобождаясь из ее объятий. — Ты звони, если совсем прижмёт. Не стесняйся...
— Я наверное позвоню, — еле слышно ответила она. — Но это уже когда уедет Анастасия. А пока потерплю. — И она, развернувшись, уверенным шагом двинулась обратно в звукостудию.

Затащить знаменитость на интервью на малозаметный локальный радиоканал это как поймать золотую рыбку: все они с амбициями и понтами, эти знаменитости, и надо поднять кучу материала, чтобы найти крючок, на который их можно подцепить. Время идеалов давно кончилось, миром правит практический интерес — и всё же у каждого из нас в глубине души остаётся нереализованной грёза из детства: стать пожарником, забраться на Эверест, съездить к однокласснику в Кузьмолово. Вот эту грёзу обычно и требуется отыскать у "селебрити", как называют знаменитостей англосаксы. Это я к тому, что выполнять Светины поручения насчет знаменитостей было крайне затруднительно. Конечно, первым делом я звонил агентам этих медийных персон — но там всегда отвечали одно и то же: тема не интересна, интервью не будет, соединить по телефону не можем. Так что задания эти висели на мне порой по несколько месяцев мёртвым грузом — и ничего не получалось: наша новая медиа-буржуазия быстрёхонько научилась себя защищать.
На "бу" вообще начинается множество неприятных слов, не только буржуазия... — бутират, бустилат, булимия наконец. Впрочем, и раньше вряд ли было намного лучше. Мать, помню, всегда повторяла мне: "Читай классику...". Потребовалось много лет, чтобы сообразить, что классика писана либо помещиками, никогда не знавшими голода, либо же сытыми буржуа, если говорить о зарубежных авторах. А природа вообще-то проста: не знаешь голода — не знаешь жизни, и никакие книги тут не помогут, они только задурят мозг или душу, и с твоим классическим багажом любой жулик зажмёт тебя в угол и выжмет как тюбик с пастой — если, конечно, есть что из тебя выжимать.
По фильмам и сериалам видно, что лихих людей обычно ловят на кладбище, у могилы родителей. То у тех годовщина смерти, то день рождения, и вот лихой человек, объявленный во всероссийский розыск, является потихоньку на кладбище, чтобы пообщаться с предками, а там его ожидает засада, и только счастливое стечение обстоятельств позволяет ему иногда избежать ареста или даже чего похуже, если команда была, к примеру, стрелять на поражение.
Такие приемчики я тоже использовал, но не у всех интересных каналу людей родители были мертвы, а выяснить даты их рождений и адреса проживания было непросто без доступа к милицейской базе. Да и как можно представить себе такую встречу? Караулить знаменитость у подъезда его родителей в день их юбилея, а затем ухватить ее за рукав и предложить интервью в заштатном журнальчике? В общем, работа у меня не такая простая, как может показаться по этим страницам, где всё сплошь одни шуточки и какой-то юмор.

— А почему ты Джабраиловна? — спросил я Светлану, заходя поутру к ней в кабинет. В коридоре работали маляры, перекрашивая исцарапанную Лениным стенку, на канале пахло сыростью и олифой.
— Это долгая история, — тут же нахмурилась она. — Джабраил — это Святой дух в исламе. Они в Троицу не верят. — Света устремила задумчивый взгляд в окно, за которым с зимнего неба сыпалась какая-то мелкая белая крупа. — Еще его называют Амин аль-Вахи, или Рух аль-Кудус, или даже Тавус Малаика, то есть ангел-павлин.
— А ты-то тут при чём? — удивился я.
— У меня не было отца... в физическом смысле, — как-то очень серьёзно ответила она. — Не уверена даже, что меня рожали... ну, в привычном значении этого слова: мать до сих пор девственна как незабудка, это выяснилось недавно при медосмотре. — Она потянулась к бумагам на столе. — Давай лучше займёмся делами... Я всё же решила лететь в Швейцарию, экзамены на права буду сдавать со следующей группой, уже договорилась. Так что на две недели ты остаёшься на канале за главного.
В дверь осторожно постучали.
— Войдите, — с каким-то облегчением откликнулась моя начальница.
Дверь распахнулась. На пороге топтались почвенники, о чём-то препиравшиеся между собой.
— Ты заметил, как они похожи? — едва слышно шепнула Светлана.
— Может, родственники? — предположил я.
— И не спрашивай меня больше про Джабраила, — шепнула она. — Я же не спрашиваю тебя откуда у тебя деньги...
Я важно кивнул, соглашаясь.
— Слушаю вас, господа... — обратилась она к поэтам. — Доспорите на своих рабочих местах.
Почвенники втиснулись в кабинет и уселись за столом для совещаний.
— У нас тут это... — начал Азалиенберг.
— Да, — поддержал его Грушенштамм.
— Что — это? — невольно скривилась Света.
— Репортаж "Розы от пингвина", — сообщил первый.
— Пьеса-скетч "Зимние барышни", — добавил второй.
— Названия хорошие, звучные... — одобрила поэтов Светлана.
— Только надо бы авансик, — делая особые знаки телом, закривлялся Аминодав.
— Небольшой... — подчеркнул его приятель. — Соточку гринов на представительские цели.
— Оставьте материал на столе, я посмотрю, — проговорила наша начальница, принимая неприступную позу. — Идите пока, работайте.

К чему все эти авторские сентенции про буржуазию? При чём тут Ленин с его вагоном, с которого началась эта повесть?
Всё просто: пока сам этого не коснёшься, не можешь себе даже представить, как изменяется жизнь, когда ты из простого служащего, какого-то там "зав.эфиром", превращаешься вдруг в дельца.
Но всё по порядку...

— Алик, там к вам какой-то немец упитанный, — вполголоса сообщила Катя, заглядывая ко мне в кабинет.
— Не Гёте? — пошутил я. — Запускай его.
Через пару секунд в кабинет ввалился плотный бош угрюмого вида с каким-то патлами на голове и с вишнёвым чирьем на шее, пока еще набиравшем силу для грядущего прорыва.
— Я только что из "Интуриста", — проговорил он на ломаном, но вполне сносном русском. — Моя фамилия Вебер, Клаус-Гюнтер Вебер, вам должны были позвонить.
— Садитесь, — указал я на стул перед моим столом и нажал на селекторе кнопку Светланы: — Скажи... звонили из Интуриста?
— Ой, да. Забыла тебе сказать, — ответила она. — Зайди на минуточку.
— Вам придется еще немного подождать в приёмной, — насупился я и с удовольствием указал немцу на дверь.

Про немцев говорят разное: и хорошее, и плохое. Их успехи в механике и химии, а также их трудолюбие и дотошность меня сейчас не интересовали, поэтому память тут же потащила наружу всё, что в ней зацепилось плохого о потомках Арминиуса, накостылявшего две тысячи лет назад в Тевтобургском лесу непобедимым римским когортам. "Пошлость как образ жизни...", писал о немцах Набоков, "Немец и так пошл, а флиртующий немец пошл втройне", предварял Набокова Гоголь столетием раньше... "Так-так..." — бормотал я про себя, входя в кабинет моей начальницы.
— У него какое-то элитное брачное посредничество, — без предисловий начала она, — и он явился в "Интурист" требовать поддержки. Почему его послали к нам, я еще разбираюсь, это пока загадка.
— И что мне с ним делать? — поднял я брови.
— Послушай его, — предложила она. — Заставь его выговориться. Максимум что мы можем сделать — это дать ему пять минут эфира... И помни: питерские невесты не продаются... по крайней мере задёшево.
— Ясно, — кивнул я и, тихонько прикрыв за собой дверь, отправился в приёмную за Клаус-Гюнтером.

Время подходило к полудню.
— Вы не желаете перекусить? — предложил я. — Тут у нас совсем рядом пельменная.
Немец закивал головой.
— Выбор блюд минимальный, — продолжал я, — то есть шпроты из банки, икра кабачковая — тоже из банки — и плюс сами пельмени. Зато с ними просто раздолье — и со сметаной, и с перцем, и с уксусом... а главное, что вы тут же сможете ощутить питерский, так сказать, дух — причем не как турист, а как конкретный инсайдер.
— Инсайдер карашо, гут, — лаконично согласился Вебер. — Я хочу понимать всё.
Чувствовалось, что ни иронии, ни юмора он пока что не понимает — и я решился на время обуздать свою живость. Мы оделись в прихожей и выбрались из тёплого знания на промозглую зимнюю улицу.

— Россия — великая страна, — начал Вебер, когда мы уселись за стол в забегаловке.
— Согласен... — кивнул я.
Стол был весь в разводах от мокрой нечистой тряпки и локти ставить на него не хотелось. "Хорошо, что у него чёрное пальто, — подумал я. — Сдаст его в химчистку на родине — и как будто бы ничего и не было..."
— Мои клиенты — состоятельные люди, — продолжал Клаус-Гюнтер. — И они желают встретить в женщине-спутнице ум, образование и обаяние. — Он уже проглотил пять шпротинок, от которых на блюдце остались ядовито-жёлтые масляные следы, и теперь подтирал хлебной корочкой со второго блюдца остатки кабачкового пюре, следы от которого больше сползали в оранжевую часть спектра. — Русские женчины зинд зэр хюбш, есть очень красивые, привле... как это?.. привлекательные, — пояснил он свою интенцию.
— Тут не поспоришь, — согласился я.

Мы проговорили минут сорок. Уборщица давно унесла со стола подносы с пустыми тарелками, буфетчица из-за стойки поглядывала хмуро и косо, стараясь расслышать обрывки нашего разговора.
Вебер рассказал мне всё... или почти всё, присовокупив к рассказу еще с десяток их местных баек о взаимоотношениях полов, о каких-то Вольфганге и Клаусе, работниках "Юнион Ароматикс", в шахтах которого военные прятали боеголовки, об их ссоре из-за Хельги и о том как Вольфганг, войдя в раж, уже принялся проталкивать ручкою швабры ядерный боезаряд поближе к основному заряду в надежде вызвать цепную реакцию и отомстить Клаусу и особенно Хельге, с которой дружил с третьего класса, и как только чудо, а точнее лишние гайки, оказавшиеся внутри военной боеголовки, позволили предотвратить ядерную катастрофу.
— У нас вы ничего такого не встретите, — сочувственно проговорил я. — Но с этим разоблачительным материалом вам лучше обратиться на телевидение...
— Потом телевидение, — замотал головой он. — Вначале радио, так сказал "Интурист". Пусть вам напишут ваши радиослушательницы, которые интерессирт ан немецки мушчине. — И добавил, вероятно для убедительности: — Интерессирт зинд.
— Аллес кляр, — кратко ответил я, исчерпав разом значительную часть своего немецкого словарного запаса. — Мы сделаем с вами небольшое интервью, пустим его в эфир, а затем обсудим результаты, когда наберется достаточно откликов.
— Нужно согласовать "Интурист", — замычал Вебер. Видно было, что он устал от русского, что ему охота прилечь и что чирей его крайне болезнен — немец держал теперь шею как будто бы на отлёте, опасаясь коснуться ею чего бы то ни было.

— Зайди, — раздался по селектору Светин голос, как будто она сквозь стены почувствовала, что я вернулся со встречи с немцем.
— В субботу улетаю, — продолжила она, когда я вошел и прикрыл за собой дверь. — Веди себя хорошо. — Она важно нахмурилась. — Руководи так, как будто бы это я. Тебе ясно?
— Ты много лучше руководишь, чем нежели я...
— Следи за языком, — тут же одернула меня начальница. — Мы всё же медийная организация. Плёнку с немцем можешь готовить, но в эфир без меня не пускать — "Интурист" наверняка захочет проверить.
— Ясно, — покорно ответил я, и Светлана вернулась к своим бумагам.

В среду я слегка в мандраже явился в ГАИ на 6-ю линию на экзамен, быстро и без ошибок сдал карточки на автомате, а потом, проехав с инспектором три или четыре квартала, присоединился к другим счастливцам, получившим отметку "сдал".
До выдачи прав оставалось еще больше часа, и часть народа отправилась в кафе поблизости подкрепиться и клюкнуть из-под полы чего-нибудь горячительного: день выдался морозный и все мы сильно намёрзлись, ожидая своей очереди на сдачу вождения.

До своего кабинета я добрался около трёх, распаренный от волнения и водки.
На столе у меня, в мое отсутствие всегда идеально пустом, лежали ключи от машины и серая книжечка техпаспорта.
— Звонили из дирекции, велели тебя поздравлять, — улыбнулась Людмила, просовывая голову в дверь. — Голос какой-то странный у начальства.
— Последствия бытовой травмы, — непонятно объяснил я. — Спасибо, Людочка... Иди пока.
"Как можно узнать результаты экзамена в городском ГАИ через час после его окончания? — вертелось у меня в голове. — Или у них там тоже рептилии?"
Время терять, однако, было некогда: следовало отправляться на парковку за домом и принимать под контроль зелёную "Ауди", появившуюся там с неделю назад.
Я снова накинул пальто... и тут зазвонил городской телефон.
— Кисонька... — раздался в трубке Настин голос. — У меня по ногам вдруг как-то всё потекло... какая-то водичка.
— Сейчас буду, — строго пообещал я. — Минут через сорок. Если начнутся схватки — сразу вызывай скорую.
— Хорошо, — пропищала моя перепуганная сильфида и повесила трубку.

"Кисонька..." — передразнивая Настю, ворчал я по пути к Мурино, постепенно привыкая к незнакомой машине. Кондратьевский кончился, и теперь я реально не знал как быстрее: налево и на Гражданку или направо по Пискарёвскому и по Руставели. Взяв наудачу вправо, я не ошибся: улицы были почти пусты, и через четверть часа я уже парковался перед своей высоткой на Черкасова.
Настя сидела в прихожей бледная от испуга и вполне одетая. Перед ней громоздилась заранее собранная больничная сумка.
— Едем в Отто, на Васильевский, — предложил я. — Да?
— Как скажешь, Кисонька, — плаксивым голосом ответила Настя.

Через сорок минут мы уже выгружались у приемного покоя старейшей городской клиники. В этот момент пискнул пейджер — пришло сообщение от Песьеловского. "Вызовешь старшую сестру, сошлешься на Семёныча, — побежал по дисплею текст. — Костюшко не упоминай".
— Ясно, — проворчал я вполголоса.

И всё прошло как по маслу: Настю усадили в кресло и повезли в смотровую, мне на руки дали пару каких-то листочков и велели не занимать на парковке место.
— Раньше вечера не звоните, — басом проговорила суровая медсестра в ватной тёплой жилетке поверх халата. — Всё равно ничего не будет.
— Пейджер вот передайте... — попросил я ее, передавая прозрачный пакет с "Моторолой". И, оседлав моего железного коня, снова отправился на работу — бдеть и руководить, как мне приказала Светлана.

"А ты ведь хлопнул после экзамена минимум сотку... — вдруг сообщил мне мой внутренний голос, едва я отъехал от клиники пару кварталов. — Заешь хоть конфеткой, а то выхлоп наверняка в самом разгаре". "Как же так? — скорбно задумался я, опять выезжая на Кондратьевкий. — Первый самостоятельный выезд — и уже на кочерге".
— Форс-мажор... — успокоил я себя вслух. — Не каждый день подруги рожают... — Но всё же остановился у ближайшего киоска и купил себе пепси и мятных пастилок.

То, что Ауди-80 называют "бочкой", известно каждому.
Про то, что это замаскированный Хорьх, знают немногие — а уж история с названием машины дошла, похоже, лишь до меня одного: я специально опросил кучу народа, когда геккон озвучил нам марку канальной машины.
Название, надо прямо сказать, дурацкое: это перевод на латынь императива "слушай", который в немецкой версии звучит якобы "хорьх", в чём я лично сомневаюсь, и хотя у меня по немецкому в аттестате тройка, но даже я помню, что "слушай" в императиве звучит как "хёре", а не "хорьх". Старикашке владельцу фирмы лингвистический изыск его кнехтов был, вероятно, приятен, и остальное его не интересовало, как оно и бывает всегда при капитализме.
"Надо будет всё это еще раз проверить..." — подумал я, паркуясь в нашем дворике на Литейном.

— К вам доктор какой-то немецкий, — произнесла Катерина, встречая меня в прихожей. — Говорит, что из "Интуриста".
— Час от часу не легче, — хмуро проворчал я, отпирая свой кабинет. — Сделай мне сперва кофе... ну, то есть два — и для него тоже...
Катя молча кивнула и отправилась хозяйничать.

Новый немец был посимпатичнее первого: гладко выбритый и с прической, аккуратно уложенной феном или гелем.
— Я врач из Вюрцбурга, — пояснил он, когда мы представились друг другу. — Специалист по кожным и венерическим заболеваниям.
— Похвально... — не удержался я. — Вот кофе... — Катя как раз внесла поднос с чашками и подходящими к случаю съестными мелочами. — Присядьте, Екатерина, — обратился я к ней. — Вам будет полезно это послушать.
— Вот здесь в рюкзаке у меня гуманитарка, как у вас ее называют, — продолжал он с тяжелым акцентом, но довольно понятно и почти грамотно. — Шприцы, иглы, бабочки для инфузии, стерильные шланги и прочее. Можете использовать всё это как посчитаете нужным.
— Но... — решил помочь я ему.
— Меня интересует общее состояние дел в Петербурге по моей тематике. Клиники, диспансеры, потребность в медикаментах.
— Венерических заболеваний у нас немного... — проговорил я. — Но они сильные.
— Наоборот, — едва слышно ввернула Катя.
— То есть наоборот, — улыбаясь, поправился я. — Заболеваний много, но лечатся они в основном по-дедовски, то есть керосином и марганцовкой, поэтому устойчивых штаммов микробов не возникает и планомерная медикаментозная терапия гарантирует излечение.
Екатерина бросила на меня восторженный взгляд.
— Мне хотелось бы поручить вам составить небольшой, страниц на семьдесят-сто, реферат по этим вопросам, — принял официальный вид гость. — Оплата, если это удобно, наличными.
— Это удобно, — кивнул я. — А сейчас давайте пройдём в студию и составим вместе что-то наподобие пресс-релиза... или меморандума о намерениях, если угодно.
Катя снова взглянула на меня очень по-женски, мы поднялись с мест и отправились в студию.

После работы я заехал в клинику к Насте, но мне сказали, что она уже в родильном зале, и я с каким-то гаденьким облегчением покатил домой на Черкасова.

— Привет, учёный водитель! — шутливо приветствовал меня Кастанеда, вваливаясь поутру ко мне в кабинет.
— Привет, маг и волшебник! — в тон ему ответил я.
— Я не волшебник, — нахмурил брови Карлос. — Я еще только учусь.
— Что у тебя? — перевёл я беседу на деловые рельсы.
— Рекламу принёс, — пояснил он. — Надо бы сделать релиз для радио. Смотри вот... — И он протянул мне нарядную папку.
"Центр эзотерических практик "Мескалин"", стояло на обложке.
— Кто такой Мескалин? — удивился я. — Твой начальник? Почему он сам не пришел?
— Я тебя сегодня курил, — задиристо ответил Кастанеда. — Твоя Настя ночью родит.
— Ну, вот и хорошо, — улыбнулся я. — Сейчас обсудим в студии под микрофон что ты хочешь сказать, но предупреждаю: эфира до возвращения Светы не будет. Разве что его разрешит высшее руководство.
— Оно уже разрешило, — вальяжно заверил меня маг. — Ты готовь себе плёнку со мной и отсылай на согласование, а за добром на эфир дело не станет...
— Ловко у вас всё налажено с животными, — покрутил я головой.
— А то! — довольно хмыкнул Карлос, и мы с ним и с его папкой направились в студию, чтобы наговорить экспромтом на ленту интервью с завуалированным плейсингом таинственного Мескалина.

Едва я добрался под вечер домой со службы, как зазвонил телефон.
— Надя сегодня ночью родит, — без предисловий сообщила Зиновьева.
— Как это вы всё заранее чувствуете, — недовольно хмыкнул я. — И не Надя, а Настя.
— Ой, извини, — захлопотала бывшая подпольщица. — Конечно Настя. Просто думала как раз о Крупской, вот оно так и сказалось. Ничего личного...
— Бывает, — с достоинством извинил ее я.
— В общем, через недельку максимум ее выпишут, и будем отправляться во Владивосток.
— Понятно, — промычал я в трубку, и мы распрощались.
 
Наутро я вместо работы отправился прямо в Отто. Сомнений в провидческих качествах Златы и Карлоса у меня не было, но одно дело предвидеть и совсем другое — знать наверняка.
— Поздравляем, папочка, — с наигранным участием приветствовала меня исполинская в отношении толщины станционная сестра преклонных лет, озираясь по сторонам и ожидая обычной в таких случаях мзды. — Мальчик у вас... — И она повела меня в палату к Насте.
Ребёночка как раз кормили.
Он выглядел совсем небольшим, но было всё равно удивительно, как Настя справлялась носить внутри себя такой громоздкий предмет. Загадочен мир млекопитающих...
Мы обнялись, немного поворковали о пустяках, и я, проделав обратный путь по бесконечным больничным коридорам, отправился на работу — эфир нуждался в своём заведующем.

Зиновьева с немногим своим багажом бывшей революционерки окончательно поселилась у нас, то есть у меня, если уж быть совсем точным, — и я ночевал в пансионе в двух шагах от работы, где меня теперь знал в лицо весь его немногочисленный персонал.
В выходные мы вчетвером погуляли с коляской, открывая для себя пешим ходом незнакомые закоулки Черкасова, Гражданки и Руставели — но ночевать я снова поехал в пансион, "чтоб не мешать привольно расти ребёнку", как я выразился. "Ауди" вела себя как послушная лошадка — да и чего еще следует ожидать от машины-шестилетки от реномированного европейского производителя Хорьха.

— Зайди-ка, — крикнула из-за приоткрытой двери кабинета Света, заслышав в коридоре мои шаги.
— С приездом! — радостно возгласил я, входя к ней во всём зимнем и уличном... и тут же охнул: в углу кабинета на небольшом кривоногом стульчике, явно не предназначенном для солидных посетителей, сидел Ленин, коренастый как гриб, и приглаживал себе ладонью сократовскую лысину.
 

Глава 5. Лиза

— Какое утго, товагищи!.. — вдруг протрубил вождь из своего угла и, привстав со стула, заголосил, размахивая как попало руками:

Как зимний дым белеют мраки,
И утро с розовым лицом,
Гоня зловидные призраки,
Блистая златом, багрецом,
Дыша живительной прохладой,
Белит и горы и поля.
Сребром усыпана земля,
Всеместной полнится отрадой;
Настал приятный первый шум,
Преторглась цепь нощного плена,
И путник, преклонив колена,
Вперил к востоку взор и ум. —
Се солнце, искра славы бога,
Из бездн исходит, как жених
Младый от брачного чертога.

— Это чьи? — осторожно спросила Света. — Неужели ваши?
— Это князь Шаховской, сударыня, — пояснил Ильич. — Помните у Пушкина — "Шишков, Шихматов, Шаховской..."?
— Красивое, — вставил я. — С душой.
— Кстати, о душе, — продолжал вождь. — Еще недавно вы были тут все такие бессеребреники, что приятно было взглянуть. — Он убедительно поднял брови, на лбу собрались морщины. — Но стоило вождю пролетариата ненадолго отлучиться по делам революции — и вот что я вижу...
— А что вы видите? — удивился я.
— Кругом снуют какие-то левые люди от кайзера, рекой течет неучтенная наличка...
Стыдно признаться — но я покраснел, как школьник, и Света это несомненно заметила.
— Мало того, я слышал, — не унимался он, — что некоторые из вас уже начали приватизировать жильё. Знаете к чему это приведёт?
— Нет, — честно сознался я.
— К реставрации! — грозно провозгласил Ильич и поднял кверху палец. — Или вы начитались масонов? "Путешествие младого Костиса от Востока к Полудню" — это прямо про вас, Алик, типа про ваш обратный путь из Владивостока... если вы, конечно, собираетесь возвращаться.
— Устрою на месте мою спутницу и тут же назад, — заверил я.
— Ну... — сразу подобрел Ленин. — Ну, тогда хорошо. А то я немного беспокоился... — Он как бы извинялся теперь за свои подозрения. — Поймите, у нас на вас большие планы.
— Я уже в курсе, — хмыкнул я.
— Иди теперь, — великодушно отпустила меня Светлана. — А мы тут еще немного поговорим. Ты когда летишь?
— Завтра вечером, — ответил я, а затем поднялся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Из звукостудии доносились бубнящие голоса почвенников, готовящих к записи материал.

— "Он в рейс соляркой заправлял свою шаланду, — басил Азалиенберг. —
В пятнадцать лет познал тюремную баланду,
Потом в хоккей играл за местную команду,
«Каховский вестник» его фото помещал".

— "Он оттянул ее в лесок... — отзывался фальцетом Грушенштамм. — Она кусалась без носок. Потом попутный паровоз в Каховку вместе их привез. А из далёкой Мангазеи как раз наехали пигмеи..."
— Вот они всё-таки творческие... — улыбнулась мне в коридоре Екатерина. — С такими не пропадёшь. Включения у нас просто удвоились с их появлением...
Я молча покивал головой на ходу.

Электронную игру "Пасьянс" я завёл себе года четыре назад — одновременно с пейджером. Ну и в самолёте, пока Настя со Златой шушукались о девичьем, посмотрел статистику. Оказалось, что за четыре года я разложил семьдесят три тысячи триста четырнадцать пасьянсов... кто бы мог подумать...
И я принялся за триста пятнадцатый.
Одно время, помню, я добирался с победами до восьмидесяти процентов — это когда у меня бывали периоды вынужденного безбрачия, как я его называю, то есть никого интересного из женщин поблизости не находилось, а затрудняться их поисками не было желания и куража.
В таком модусе пасьянс раскладывается чуть ли не сам собою — вот и выходила одна проигранная игра из пяти; это действительно зачётно.
Но потом в моей личной жизни снова что-нибудь происходило, и тогда уже выше семидесяти процентов я не забирался.
Отсюда мораль: хочешь успеха в делах — воздерживайся... Впрочем, это не мне первому приходит в голову.
До Владика было еще одиннадцать часов лёту, и я решительно не знал поначалу, чем себя занять, но пасьянс вдруг пошел как подорванный, подряд сложились девять или десять раскладов, потом я поглазел в иллюминатор на наружные облака, затем стали разносить напитки, потом Настя кормила младенца, потом все мы четверо немного вздремнули, а когда проснулись, то барышни Аэрофлота уже развозили обед и лететь оставалось всего-то часа четыре. Бедные лётчики! Они, наверно, вообще не выносят такие длинные рейсы.
Наконец нам велели пристегнуться и самолёт неспеша начал снижение.

— Ошибочка вышла, — шепнула мне Зиновьева, когда мы получили багаж, распаковали и собрали коляску и Настя принялась умащивать в ней ребёнка. — Сулиашвили оказался вообще не при чём, что-то там в Высших Сферах напутали... То есть Давид Сократович остаётся, но фамилия его Полихрониди, откуда-то с Кубани, станица Абинская или как-то еще...
— Полезно знать, — коротко заметил я. — А Насте сказали?
— А Насте-то это зачем? — удивилась Злата Ионовна. — Она возится себе с ребёночком, кормит его, агукает — а остальное ей до одного места, я тебя уверяю.
— Ну, тогда хорошо, — согласился я.

Во Владивостоке всё сложилось просто на удивление: для Насти с ребёнком готова была уютная служебная однушка недалеко от театра со всей обстановкой, а через день мы вчетвером уже сидели у хореографа на смотринах.
— Вот либретто и схемы проходов, — радушно подвинул он Насте по полированному столу папку с бумагами. — У вас всё равно еще декрет... изучайте пока. Звоните, когда появится какая-то ясность.
— Спасибо, — заулыбалась моя сильфида, мы поднялись из кресел и отправились восвояси: обживаться и изучать новую Настину среду обитания.

А на четвёртый день я улетел обратно в Питер. Про этот полёт тоже рассказывать нечего: три двухсотграммовые бутылочки красняка у меня были припасены с собой, времена были вольные, про террористов тогда еще и не слышали и жидкости в кабину можно было брать с собой сколько угодно — но шестьсот грамм красного это как раз столько, сколько требуется, чтобы продремать двенадцатичасовый перелет без раздражения и усталости.

Явившись домой, я пошастал по квартире, осваиваясь со своим новым статусом холостяка, закрепил под вечер действие красняка стаканчиком бренди, а утром, как ни в чём не бывало, отправился на метро на службу: машина на время моего отсутствия оставалась на стоянке, чтобы Света или Карлос могли с ней освоиться и поупражняться, если им вдруг придёт в голову такая внезапная блажь.

Светлана в студии готовила интервью с Лениным. За стеклом в операторской уже набилась куча народу — насколько можно назвать кучей население нашего канала.
Я незаметно подошёл к Кате и легко прижался к ее спине животом и бёдрами.
— Отзынь, безбожник, — едва слышно прошипела она. — Мало тебе баб?..
— Сегодня после работы поедем ко мне, — шепнул я ей на ухо.
— Ага... щас... — хмыкнула она.
— Выходим, посторонние! — прикрикнул я на собравшийся в помещении народ. — У вас что, нету своих дел? — И уселся за пульт записи.

Упрёки Ленина в нашем делячестве не были совсем беспочвенны. Приватизация жилья сделалась тогда народным спортом, в ходу были какие-то ваучеры, и Светка, к примеру, уже давно приватизировала свою жилплощадь и даже устроила в ней евроремонт; поэты-почвенники только и шептались о спекуляциях с недвижимостью, и даже Людмила уже подала документы в райсовет на свою микроскопическую однушку, в которой, помимо нее самой, ютилась ее лежачая бабка.
Я, как мне кажется, держался тут дольше всех, веря в торжество социализма, но однажды об этом узнал Песьеловский и чуть ли не силой вытребовал у меня доверенность на приватизацию квартиры на Черкасова.
Так же прав Ленин был и в отношении неучтённого нала, который некоторые называют чёрным. Конечно, многие заказчики рекламы совали нам наличные деньги и мы скромно прятали их в ящик стола. С появлением немцев суммы сбора "за знакомство" выросли сразу впятеро: и элитный брачный посредник Вебер, и венеролог из Вюрцбурга сунули мне незаметно по крупной купюре в марках в мой нагрудный карманчик, в котором вообще-то следовало бы находиться носовому платку... но насморка у меня никогда не бывает... в общем, чёрный нал регулярно притекал теперь в наше ведомство, и Света, с которой я конечно делился, стала посматривать на меня иногда вроде как с уважением, хотя заслуги моей в нежданных приходах валютной налички не было никакой.

— К вам новый немец, Алик, — проговорила Людмила, заглядывая ко мне в кабинет. — А старый... — ну, этот брачный посредник, — тоже сидит дожидается. И строит мне глазки. Чирей у него на шее уже лопнул.
— Здорово, — одобрил я рачительность природы и процитировал из школьного курса: "Драй таге вар дер фрош нур кранк..." — Люда беспомощно моргала глазами. — Учи матчасть, — бодро порекомендовал я. — И запускай сперва нового. А старому предложи кофе и что там еще в буфете у нас имеется.
— Сникерсы, — сообщила Люда. — И питьевая сода.
— Ну вот, — улыбнулся я. — Кофе ему со сникерсом... но тогда без сахара. Нечего жировать, в стране перестройка...

— Меня зовут Жгутхофер, Вольфрам Жгутхофер, — представился на ломаном русском новый представительный немец с благородным серебром в шевелюре, видимо очень гордый своей фамилией. — Я бизнесмен и торговец. И только что из "Интуриста".
— Замечательно, — ободрил его я. — И что вас к нам, так сказать, привело?
— Я занимаюсь репликатами музейной мебели, — пояснил он. — Бюро, комоды, кровати, кресла... А у вас в Петербурге, я слышал, полно таких мастерских с замечательными опытными работниками.
— Это вопрос непростой... — загадочно проговорил я.
— Понимаю, — тут же сообразил бизнесмен, и многомарочная купюра достоинством в мою годовую зарплату как бы чудом перекочевала ко мне в нагрудный карман. — В знак приятности полезного знакомства, — прокомментировал эту эволюцию Жгутхофер, обнаруживая более глубокое знакомство с русским, чем мне показалось вначале.
И мы углубились в обсуждение деталей его проекта.
Поскольку Люда уже курировала брачного посредника, а я вёл дела венеролога из Вюрцбурга, мебельщика пришлось поручить Екатерине, хотя я и понимал, что такое кураторство чревато: к работе и посредничеству непременно и весьма скоро прибавятся встречи в фойе валютной гостиницы для обсуждения нетелефонных деталей, потом обеды по ресторанам и посещения театров и ипподрома — риск потерять наших полставочных волонтёрок, соблазнившихся сладкой жизнью, ощущался мной весьма остро, не зря геккон всё же назначил меня заведующим. То же чувствовала и Света — но что, в конце концов, мы могли сделать, кроме как присматривать себе на стороне новых практиканток?

На службе в этот день мне пришлось задержаться, и домой я явился в начале девятого.
У лифта на моем этаже с независимым видом прохаживалась Екатерина.
— А я к тебе, — проговорила она.
— Вижу, — лаконично заметил я.
— Но это не то что ты думаешь, — пояснила она.
— Я вообще пока ничего не думаю, — сознался я. — Для меня ты женщина Хромова, а он типа как мой товарищ. Ну, или скорее приятель.
— Вот и пускай оно так и остаётся, — согласилась Катя. — Пока...
— Ты входи, входи, — предложил я, отпирая входную дверь.

Мы продержались в обозначенном выше статусе недолго, чуть больше часа — пока не кончилась бутылка какого-то левого бренди из ночного ларька, нашедшаяся у меня в секретере.
— Я в душ, — неожиданно объявила Катя, поднимаясь. — А ты стели... Только я очень стесняюсь.
— Я сам стесняюсь... — сообщил я и отправился в спальню менять постельное бельё, предварительно потушив в гостиной верхний свет и оставив гореть только чахлую настольную лампочку.

— Я знаю про Светку, и про Людмилу, и даже про Лилину... — проговорила Екатерина, когда мы после нехитрого завтрака уселись под домом в машину и отправились на работу. — Не думай, что я навязываюсь или пытаюсь перетянуть на себя одеяло.
— Я не одеяло, — попытался пошутить я.
— Просто внутренне я себе это давно уже запланировала...
— И вот оно наконец совершилось... — продолжил я.
— Да, — подтвердила она. — И Хромову об этом ни звука, ясно?
— Ясно, — подтвердил я, и всю остальную дорогу до Литейного мы промолчали, вороша каждый свои собственные мысли.

Я высадил Катю во избежание случайных встреч с коллегами в квартале от работы, у какого-то местного почтового отделения, в которое она, как было видно в зеркало, даже зашла — похоже, огласка наших альянсов ей тоже была не в тему...

На канале всё было на удивление спокойно.
Я тут же позвонил Хромову, договорился к обеду подъехать к нему и занялся обычной текучкой: планами программ, сводками включений и финансовыми отчётами.
Около одиннадцати появился брачный посредник Клаус-Гюнтер, ни с кем не здороваясь недолго пошушукался с Людой и, не прощаясь, отбыл восвояси.
"Как у себя дома..." — с неприязнью подумал я.
— Он меня реально клеит, — сообщила Людмила, заглядывая ко мне в приоткрытую дверь кабинета. — И даже предлагал оплатить мне ваучеры на квартиру, прикинь?
Я молча покивал головой.
— Но я не хочу с немцем... — нахмурившись, заявила она. — Чего он лезет?
— Немцы всегда лезут, — назидательно заметил я. — Такая уж это нация.
— И что делать? — забеспокоилась Людмила.
— Терпи, — посоветовал я. — Ведь это ты его куратор, а не наоборот.
— Тоже правда, — согласилась моя скромная подчинённая, и голова ее исчезла за дверью.

Мелкий червячок совести точил меня всю дорогу к крематорию: пускать к себе на ночь женщин товарищей это как-то... не по-товарищески, если смотреть в корень явлений.
— Прости, дорогой... — начал я, когда мы слегка обнялись и затем пожали друг другу руки. — Сперва права получал по заданию руководства, потом подружка рожала, потом летал во Владивосток. Вот только сейчас немного освободился.
— Забей, чувачок, — бодро предложил Хромов. — Всё это жизнь, и от нее никуда не деться. Хлопнешь, может быть, сотку для аппетита? — Он указал на початую бутыль дорогого бренди.
— Нет-нет... — замахал я руками. — И так это уже входит в привычку.
— Ах да, ты за рулём, — понимающе закивал мой бывший коллега.
Мы прошли в зал прощаний, где силами местной кухни для нас уже был накрыт столик с харчо и купатами, которые вот-вот должны были подать с плиты, уселись и, отхлебнув по глотку холодного пивка, принялись за обмен новостями, которых, надо заметить, было не так много.
"Вот так проходят месяц за месяцем, — подумал я про себя, — и получается что об этом потом нечего рассказать..."

— Я вот о чём хотел тебя попросить, чувачок, — проговорил Хромов, когда тарелки от первого унесли и мы принялись за купаты. — Тут, видишь ли, у меня материализовалась такая Валя... из тех, что прибыли тогда на Финляндский. И странное дело... — Хромов покрутил головой. — Я прусь от нее как пацан...
— Бывает, — без выражения проговорил я.
— И знаешь... — продолжал Хромов, — как-то неловко получается перед Катей: не звоню ей, а когда звонит она, то я сам чувствую, что говорю не то и что она это чует.
— Так чего ты от меня-то хочешь? — удивился я.
— Присмотри там за ней, чувачок, — наконец прямо сформулировал он. — Вы всё-таки каждый день видитесь...
— Да меня же назначили зав.эфиром! — попытался отвертеться я от его поручения. — Я в иной день из кабинета-то выхожу только на обед да в сортир. Какое там видимся... весь в бумагах зарылся по уши.
— Ну так разгребись немножко, когда просит товарищ, — вдруг разом посуровел Хромов. — Своди ее куда-нибудь в выходные, типа по службе. А я в долгу не останусь...
— Я тебя услышал, — заметил я строгим голосом. — О продвижениях сообщу.
— Вот это другое дело! — И Хромов снова стал приветлив до приторности.

Мы добрались до десерта, болтая о пустяках, походя вспомнили про шиномонтаж, который, как оказалось, успешно жил своей не зависимой от нас жизнью под каким-то арендатором, и наконец расстались, вполне довольные и друг другом, и тем фактом, что декорум окончен и нам больше не нужно удерживать на лице эту маску приятельства, тяготившую обоих.

— Это не Ленин нацарапал на стене про кобылу, а Шендерович... — сообщила мне Светлана, когда я по какой-то служебной нужде оказался у нее в кабинете. — Он сознался. Мы с ним поцапались из-за одной мелочи, когда я была в Москве.
— А этот-то откуда здесь взялся? — удивился я.
— Его Ильич вызвал по своим каналам на стрелку, — пояснила она. — Тот напечатал какую-то хохму, типа "ветхие заветы Ильича", а наш, естественно, возмутился.
— Понятно, — кивнул я. — Одной загадкой меньше. — И рассказал ей историю о Полихрониди.
— Иди теперь, — вдруг заторопила меня Светлана, взглянув на свои недешёвые часики.
Я недоумённо поднял брови.
— Иди к себе в кабинет, — пояснила она. — У тебя сейчас связь с руководством. Будет тебе сюрпризик.

Едва я устроился у себя за столом, как в селекторе щёлкнуло и послышался лишённый каких-либо эмоций голос геккона:
— Зав.эфиром на месте?
— Так точно! — бодро ответил я.
— Для вас неджанчик... — сообщило хвостатое чудовище. — Светлана вскоре нас покидает, переезжает на ПМЖ в Швейцарию. По ленинским местам, так сказать...
— Ого! — не удержался я от комментария.
— Вы назначаетесь заведующим каналом со всеми вытекающими последствиями и надбавками к жалованию. Вам всё ясно?
"Вот так сюрпризик..." — подумал я про себя.
— Я, кажется, задал вопрос... — всё так же без выражения протрещал геккон и скрипнул в конце фразы как дверь.
— А я думал вы самочка... — вдруг ляпнул я, всплывая из своих мыслей.
— Это к делу не относится, — прощёлкал ящер. — В пятницу Светлана сдаст вам дела и еще неделю будет находиться рядом, поддерживая и воодушевляя... Конец связи. — И лампочка на селекторе, подписанная "ВС", погасла.
"ВС" — это Высшие Силы, если кто-то не понял. Такой у нас на канале юмор, во всяком случае у руководящих сотрудников.
Я покрутил носом, ощущая кожей щетину, от которой забыл избавиться утром, и погрузился в раздумья.
Заработок на канале можно было назвать пренебрежительно малым, как выражаются математики про какие-то свои небольшие штучки, и Света жила, конечно, тоже не на зарплату — это было видно по ее гардеробу, каждая часть которого стоила больше моего месячного жалования.
"Все так живут, — утешил я себя мысленно. — У нас перестройка или что?"
В дверь кабинета негромко постучали.
— Войдите, — откликнулся я.
На пороге стояли Людмила и Катя, из-за их спин выглядывали оба почвенника.
— Поздравляем! — нестройно заголосили они. — Хеппи должность ту юу! Нам Светлана только что всё рассказала.
"Да и гарем тут у меня, что тоже удобно, — подумал я, улыбаясь гостям и кивая им головой. — Надо будет набрать еще практиканток на узкие места...", и, не убирая с лица улыбки, знаком отпустил моих подчинённых.

Вот многие говорят, что романы на службе вредят делу, что это "фу", как выражается нынешняя молодёжь...
Ну, может, романы с истериками, сценами ревности и с рукоприкладством делу и вправду вредят, но ровные, прагматические отношения плотского характера не вредят ему нисколько и даже наоборот — способствуют росту мотивации и командного духа в коллективе. Тем более что Люда вдруг вовсю принялась учить немецкий, а у меня самого вообще-то есть женщина во Владивостоке, да еще и с ребёнком, устроенным какими-то высшими силами.
Успокоив себя таким образом, я принялся за работу.

В пятницу мы почти весь день просидели со Светой в ее кабинете — передача дел оказалась совсем не простой задачей.
— Сегодня после работы едем ко мне, — сообщила моя начальница, когда в обед мы вдвоем выскочили перекусить в соседнюю кафешку. — Так что извести заранее всех своих баб, что ты занят.
— Да каких баб? — попытался я изобразить недоумение.
— И не предохраняемся... — продолжила она вполголоса. — Мой новый объект желает деток, а сам... Короче: из него уже песок везде сыплется.
— Будут ему детки, — бодро заверил я.

Каждая женщина, если она не выросла на подножном корму — в лесу или где-то еще, — принимается, едва у нее появляется собственная кухня, готовить, жарить и парить, реализуя таким образом какие-то свои инстинктивные потребности. Не знаю, что там происходило с этим дома у Кати, но у меня в квартире она, едва осмотревшись и разложив в выделенной ей секции шкафа немногочисленные личные вещи и исподнее, тут же принялась за борщи, котлеты и прочее, причём фарш ей приходилось покупать готовый, поскольку завести мясорубку мы с сильфидой так и не озаботились, а заводить ее в отсутствие Насти я считал прямым предательством. "Вкусно?" — с надеждой спрашивала Катя, как если бы она не пробовала еду при готовке и теперь вся надежда была исключительно на меня, и если бы я ответил "невкусно", то вся пища тут же бы полетела в мусоропровод, а сама Катя от отчаяния ввиду своей кулинарной негодности повесилась бы или убилась об стенку. А может быть она слышала что-то про путь к сердцу мужчины через желудок и чего-то от меня добивалась: какого-то нового статуса, который позволил бы ей позабыть Хромова и их наверняка не очень простые отношения.
"Не собес..." — грубо ворчал я про себя, противопоставляя этим Катиным поползновениям рассеянность и невнимание. Мы не слишком подходили друг другу по многим факторам, и связь эта несомненно должна была в скором времени рассосаться сама собою.

Наконец Светлана собрала нас в пятницу вечером на канале на отходную — явились даже Ленин, Кастанеда, Хромов и скромно пристроившийся в углу брачный посредник Клаус-Гюнтер.
Катя при виде Хромова заметно помрачнела.
Я заранее предложил нашей начальнице добыть к событию кислоты, как в былые времена, но это не встретило у нее никакого энтузиазма.
— Старое время кислотой не вернёшь, — философски заметила Светлана. — Да у нас тут и без нее типа как сумасшедший дом. Ленин вон ходит как вообще материальный... из кожи и плоти, прости господи.
— Это факт, — согласился я. — А от Кастанеды реально несёт койотом.
Света взглянула на меня неодобрительно:
— Много ты знаешь про койотов...
— Ну, собакой, — поправился я.
— Это другое дело, — согласилась она.

Ближе к ночи Катя, как и всегда на наших корпоративах, куда-то исчезла, и мы сперва искали ее и в туалете, и под столами, и за диваном в приёмной, но потом кто-то заметил отсутствие Хромова, и поиски сами собой прекратились.

Было полчетвёртого ночи, когда разошлись последние гости и я на такси отправился домой. Небо уже просветлело так, что можно было читать газету. Назавтра работы у меня никакой не было, и я планировал как следует выспаться.
В общем, что говорить... К полудню в субботу, когда я наконец разлепил веки и принялся бродить по квартире, вплывая шаг за шагом в новый день, взгляд мой случайно упал на приоткрытую дверцу "катиной" секции шкафа.
Уже предчувствуя, что сейчас будет, я распахнул ее настежь... — и да, секция была абсолютно пуста.
На средней полке лежал листок бумаги. "Он поманил, и я опять повелась, как дурочка... — стояло на нём. — Прости, и спасибо за всё. Ключи внизу в почтовом ящике. В понедельник я уволюсь".
"Ну, это-то, положим, лишнее, — подумал я. — А вообще мне, наверное, нужен зам, чтобы рулить вот такие вот вещи..."

...И снова неделя полетела за неделей — как в дурном сне.
Если кто-то думает, что руководить СМИ легко, то это ошибка, особенно если твой непосредственный начальник ящер, а в подчинённых у тебя пёстрая публика, занятая по большей части своими собственными проблемами — я не раз добрым словом поминал нашу начальницу, державшую нас в подобающих рамках, и даже звонил ей иногда в Швейцарию, не стесняясь спросить совета — но стесняясь телефонных счетов, поскольку баланс канала быстро стал для меня моим кровным делом.
Выручал Ильич.
Он по-прежнему появлялся на канале спонтанно и всегда до начала рабочего дня, на заре или даже ночью, и материализовывался очевидно из проводов — в дни его появлений в помещениях ощутимо пахло палёной проводкой.
Это был настоящий кладезь цитат и сентенций — не всегда прямо подходящих к теме нашей беседы, но всегда достаточных для того чтобы сменить тему, переключиться, взглянуть на привычные вещи под новым углом. "Революция, Алик, лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться", — любил повторять он к месту и не к месту.
— А у нас разве сейчас революция? — удивлялся я.
— Смотрите на проблему шире, — отвечал вождь. — Материя в галактике находится в постоянном движении, вы и сами это, наверно, уже заметили.
— Ну и? — всегда спрашивал я, поддерживая нашу невинную вербальную игру.
— И если вы хотите что-либо поменять, следует взвесить, есть ли у вас для этого средства, — широко улыбался Ильич. — "Нет масти — не разевай пасти", как говорится в местах отдалённых, которые почему-то называют не столь отдалёнными.
— Действительно... — удивлялся я. — Почему?
Так, растекаясь мысью по древу, мы пускались в философствования о совсем уже отвлечённых предметах — и странное дело: это весьма помогало мне потом в моей беспокойной и отчасти нудной работе. Где-то в иудаике есть нечто похожее на эту схему: типа, если у тебя не ладится в ремесле, то надо пойти учиться, а если не ладится в бизнесе, то стоит податься изучать Тору. И тогда, мол, всё непременно наладится само собой. Не знаю, как с ремеслом или бизнесом, но с управлением радиоканалом это работало — рулить мне становилось всё легче и легче.

Наконец пришёл Первомай, всё вокруг расцвело и благоухало, премьера "Жизели" у Насти была шестого, и третьего я вылетел во Владивосток.

Насти, когда я явился к ним на квартиру, дома не оказалось, зато в доме вовсю пахло другим мужчиной.
— У нее тут завёлся один морячок, — пояснила Зиновьева, заметив мои принюхивания. — Просто я не хотела тебя без нужды беспокоить.
— Балерины моряков обожают, — философски заметил я. — Особенно балерины с детьми неизвестно от кого.
— От Полихрониди, от кого же еще, — уточнила Злата. — Возвращайся себе после премьеры обратно в Питер и ни о чем не думай. Тут за дело взялись Высшие силы, и смертным незачем путаться у них под ногами.
— Сама ты смертная! — обиделся я.
Злата подняла кверху бровь.
— А что? — не растерялся я. — Умерла же тогда в двадцать девятом?
— Ой, ну ты вспомнил тоже... — скривилась она. — Прошлогодний снег.
— Ты, кстати, совсем перестала растворяться в воздухе, — решил я сменить тему. — А мне нравилось...
— Сама удивляюсь, — легко поддакнула она. — Не хочешь, кстати, пройти в спальню, взглянуть как у нас там всё обустроено? Ну... или в ванную.

Три дня я прожил в гостинице, которую заказал еще из Питера, и наутро после премьеры, прошедшей бурно и празднично, как это любят в провинции, уже сидел в самолёте и раскладывал пасьянс на новой приставке, в которую правдами и неправдами ввёл цифры старой статистики, чтобы сохранить, так сказать, преемственность. Точнее, ввёл их какой-то спец по компьютерам, которого сосватал мне Песьеловский.
Двенадцать часов полёта на удивление скоро кончились, в Пулково на специальной недешёвой стоянке меня дожидалась "Ауди", никому на канале, кроме меня, больше не нужная, в Питере ввиду вращения Земли всё еще было утро — и я тупо отправился на работу, чтобы вновь подхватить отпущенные было бразды правления, как это иногда называется.

В студии, как ни в чём не бывало, бубнили почвенники, готовя эфир. Ленина нигде не было, Люда и новая девушка Лиза, взятая на полставки с филфака, склонившись над бумагами, корпели над корректурой.
— Привет, девочки! — бодро воскликнул я, не обращаясь ни к одной в отдельности.
Обе заулыбались.

— "Она на конкурс получила приглашенье, — слышалось из студии, -
И ехать в Харьков она приняла решенье,
И с Розенбаумом в жюри уже сношенье
Несчастной девушке пригрезилось во сне".

— Розенбаума заменить на что-то нейтральное, — тут же приказал я. — Вы что, сами не понимаете?
Лиза подскочила с места и метнулась в студию к почвенникам.
— И что это за "прИняла"? — хмурясь, обратился я к Людмиле. — Ударения правильно ставить разучились или нюх потеряли?
— Виноваты, батюшка... — закривлялась Люда. — Не вели казнить...
— Ну, то-то же, — улыбнулся я и прошествовал к себе в кабинет.

Первым делом я после отъезда за рубеж Светы решил избавиться от обременительных интервью со "звёздами", подготовка которых отнимала у меня прежде столько драгоценного времени. Теперь такие интервью мы просто перепечатывали у коллег по цеху, тщательно искажая факты. Если у конкурента значилось, что знаменитость счастлива в браке, мы писали о трениях в семье и слухах о разводе, если про селебрити было известно, что у него два "верхних" образования, как это тогда называлось, то из нашего текста следовало, что будущую звезду исключили из шестого класса спецшколы для отстающих за домогательства в отношении учителей обоего пола.
Конечно, нам стали предъявлять иски, но геккон как-то всё улаживал по своим каналам и в целом был доволен моими нововведениями.
— Поедете сейчас в Комитет по ТВ и радиовещанию, — прощёлкал он как-то утром в селектор, — найдёте там Геллу Шнуркову... Вами заинтересовались. — Он немного помолчал, видимо собираясь с мыслями. — И не забывайте дуть щёку...
— Что, простите? — забеспокоился я.
— Ведите себя важно и даже надменно, — пояснил ящер. — И оденьтесь с претензией.
— Я вообще-то в джинсах и свитере... — проблеял я.
— Это безобразие! — скрипнул геккон. — Вам завтра же будут отпущены средства на гардероб. А сейчас пулей в "Гостиный" — и оденьтесь как следует, без нищебродства. В средствах вы, как мне докладывали, не стеснены. Расходы вам скомпенсируют. — И кнопка "ВС" на селекторе погасла.
Я нацепил на голову кепку-бейсболку с поддельной надписью "Ай лав Нью-Йорк" и запер за собой кабинет, на двери которого теперь красовалась табличка "Заведующий радиоканалом" с моей фамилией понизу.
— "Вообще-то Нюме больше нравились блондинки, — слышался бубнёж из-за двери звукостудии, —
И некошерные продукты из грудинки.
Он к нам хабар возил из дальней Кабардинки
И по-балкарски як на ридной размовлял".

"Увольнять надо обоих... — подумалось мне на ходу. — Совсем зациклились..."

А потом как-то утром — за окнами уже вовсю шумел июль — ко мне подошла Люда и сообщила, что уезжает в Германию с Вебером.
— Сюрпризик... — проговорил я неодобрительно. — Ну что ж... совет да любовь.
Людмила покраснела и мышкой юркнула вон из кабинета.
"Это приобретает черты апокалипсиса", — грустно заметил я про себя и вызвал по громкой связи Лизу, толку от которой, по правде сказать, пока что было немного.

А потом как-то вечером вдруг позвонила Настя и сразу же принялась ныть в трубку:
— Кисонька, а у меня куда-то пропала Злата Ионовна. Она сперва как-то сделалась прозрачной, а потом — фук! — и исчезла...
— Дела... — проговорил я, не зная что еще тут можно сказать.
— А про этого моряка ты не думай... — продолжала сильфида Жизель. — Это была ошибка.
— Факт, — сухо констатировал я.
— И что мне теперь делать? — снова заныла Анастасия.
— Я переведу тебе денег на няню, — пообещал я.
— Я не хочу няню... — закапризничала она. — Я хочу в Питер, к маме... Ну и к тебе...
— Здрасьте-приехали, — проговорил я. — А заглавная роль в Жизели?
— Да ну ее в жопу! — сквозь слёзы воскликнула моя грация. — Надоел этот Владик уже до чёрта... ветер этот дурацкий с океана. Ты можешь приехать меня забрать? А то я буду тогда просить папу...
— Только не сию секунду, — мрачно ответил я. — Мне надо заткнуть перед этим все текущие дыры на работе. Я тебе позвоню послезавтра... если ты до этого времени не передумаешь.
— Я не передумаю, — строго ответила она.
"И Ленина уже минимум как неделю не видно... — подумал я, положив трубку. — Неужели кончилось наваждение с призраками?"

Наутро я первым делом позвонил в "Мескалин".
— Аллё, — послышался в динамике сладенький девичий голосок. — Эзотерические практики.
— Радиоканал, — представился я. — Карлоса попрошу к телефону.
В трубке зашушукались.
— Маэстро Кастанеды не будет на службе по крайней мере неделю, — ответил мне уже другой голос.
— Он случайно не растворился? — в лоб уточнил я.
— В каком, извините, смысле? — удивились в трубке.
"Он же еще живой, — тут же сообразил я. — То есть не зомби".
— Его отлучка случайно не связана с койотом? — решил я на всякий случай пробить все возможные варианты.
В трубке повисло молчание.
— Я задал вопрос... — повторил я строгим барским тоном.
— Господин Кастанеда отбыл на родину по личным делам. Сведениями о сроках его возвращения мы, к сожалению, не располагаем.
— Всё ясно, — проговорил я. — Благодарю за содействие. — И положил трубку.
И тут на селекторе замигала кнопка "ВС", а из динамика послышался голос геккона:
— Заведующий?
— Он самый, — молодцевато ответил я.
— Плохие новости, — протрещал ящер. — Высшие силы принялись за зачистку, ваш канал в ближайшее время будет закрыт, шиномонтаж переходит на баланс управления коммунальных услуг. Вам всё ясно?
— Более чем... — несколько фамильярно ответил я, хотя в трубке уже гудел отбой.
"Блять, — пронеслось у меня в голове. — Лучше бы я поступил в Легион... Лежал бы сейчас с автоматом где-нибудь в джунглях и точно знал бы, где свои, где чужие".
"И что мне теперь делать с Лизой? — пришла следом новая мысль. — Переманил девушку-студентку с торговой полставки из модного бутика, наобещал золотые горы, карьерный рост... а где они теперь, эти горы?"

Дальше я позвонил Насте, убедился в ходе короткого разговора, что она не передумала, и тут же набрал Хромова.
— Выручай, чувачок, — без предисловий начал я.
— Сам чувачок, — хмуро ответил Хромов. — Чего надо?

К моему удивлению, он легко согласился подменить меня на неделю на канале, взяв у себя в крематории отпуск за свой счёт, и я, довольный явным содействием Провидения, принялся заказывать билеты во Владивосток — туда для себя, и обратно для всех троих.
"А если Зиновьева опять материализуется... — ворчал я, — пусть себе летит как хочет".

Бывают в жизни периоды прухи, когда самые нелепые и безнадёжные делишки улаживаются сами собой — вот так всё и произошло во Владивостоке: Настю легко отпустили со службы, поскольку спектаклей в августе у нее не было ни одного, контейнер для вещей тоже не отнял много времени, хотя и оказался более дорогим удовольствием, чем в свое время в Питере, и к концу шестого дня моего пребывания на океане мы уже сидели буквально на чемоданах в опустевшей квартире, в которой, как казалось, от нас оставались, помимо казённой мебели, лишь Настины занавески.
— Не повезу их с собой, — нахмурилась она. — Не надо мне в Питере этой ностальгии...
"Что же мне делать с Лизой? — думал я все двенадцать часов полета, то и дело отрываясь от своего пасьянса и проигрывая каждую третью игру. — Так с девушками не поступают..." Ребёнок на коленях у Насти мирно посапывал, сама она тоже то задрёмывала, то, проснувшись, принималась шёпотом щебетать, куда в Питере ей непременно нужно наведаться по прибытии. Самолёт тем временем неутомимо пёр в сторону Питера.

— Настёна с ребёнком будет жить дома, — мрачно приветствовал нас в Пулково мой неофициальный тесть. — Поехали, Настя. — И он указал на стоящее рядом пустое такси. Мать Насти смотрела на происходящее с какой-то вселенской скорбью.
Потом он уселся за руль, "Волга" выпустила облако синего дыма, и они так и уехали, а я остался стоять у поребрика, разглядывая кучи окурков и мусора, прибитые к нему ветром.
"Позвоню Лизе", — решил наконец я и направился к ближайшей телефонной кабине.


6. Линия

Неприятно узнавать, что судьба твоя вовсе не у тебя в руках, как ты бессознательно привык об этом думать, а ею рулят какие-то полупрозрачные призраки, или же ящерицы, или — того хуже — мойры, не помню уж как это правильно называется.
Такие мысли бродили в моей голове, когда я готовил себе нехитрый ужин в виде сосисок с горошком из банки.
И тут в дверь позвонили...
На пороге стоял Песьеловский в ветровке с капюшоном не по сезону, и морда у него была прилично побита и исцарапана.
— Наехали... — сообщил он с порога. — Всё бабло отобрали, кучу чужих документов... — Он перевёл дух, как будто бы поднимался ко мне на одиннадцатый этаж пешком. — И твою доверенность на приватизацию тоже.
— Дела... — протянул я.
— Так что завтра с утра дуй в исполком и срочно доделывай всё с квартирой, — продолжал он. — И продавай ее сразу же — а то они ее отожмут, как только разберутся с бумагами.
Он уселся одетым на стул в кухне, расставил ноги, сгорбился и уперся взглядом куда-то в раковину.
"Рыболов... — вдруг сообразил я, кого он мне напоминает. — Рыболов-любитель из интеллигентов..."
— И это... — Он поднял на меня взгляд. — Можно я у тебя переночую?
— Всё так серьёзно? — удивился я.
— Более чем... — ответил Песьеловский и пошёл в прихожую раздеваться.

Утром Феликс отказался вставать и завтракать и попросился пожить у меня некоторое время, как он выразился, а я, подсобрав в кучу свои бумаги по жилью, принялся звонить на работу, чтобы раздать всем задания, а затем успеть появиться в наш местный исполком на Гражданке и запустить механизм приватизации раньше, чем за это возьмутся бандиты.
К счастью, очередь в отдел по недвижимости оказалась совсем небольшой и к двенадцати я, благополучно сдав чиновникам все бумаги, уже мчался на бочковидной "Ауди" по Кондратьевскому в сторону Арсенальной набережной.

На канале царило какое-то недоумение: народ бродил туда и сюда с опрокинутыми лицами, задевая друг друга локтями и очевидно не имея никакой цели.
— Что тут у вас? — грозно набычился я с порога.
— Света вернулась... — растерянно ответил мне кто-то из почвенников.
И тут она сама показалась из дверей моего кабинета.
— Поговорим? — твёрдо предложила моя бывшая начальница, отступая назад в дверной проём.
— Помер, гадёныш — представь? — без предисловий объявила она, когда мы, закрыв дверь, расселись по своим местам: я — на хозяйское, а она — в кресло для посетителей. — Обширный инфаркт... И завещание не успел подписать.
— И что теперь? — уточнил я, скорее чтобы поддержать разговор.
— По закону дом и прочее наследуем поровну мы с его дочерью. С "прочим", понятно, будут проблемы и суд, а с домом всё чётко: полдома мои... — Светлана выпрямилась и выставила вперёд грудь. — Только когда это еще будет...
— А ребёночек? — осторожно поинтересовался я.
— Снял с языка, — ухмыльнулась она. — И не один, а двойня. Ты молодец!
— Знай наших! — глупо заулыбался я.
— И мне нужна будет твоя ДНК, — продолжала моя посетительница. — Просто на всякий случай. А втроём с детками мы там такого отсудим, огого!.. — И она расставила пошире ладони на манер рыболова, рассказывающего о своём улове.
"Опять рыболов... — зафиксировал внутренний голос, напомнив о Песьеловском, оставшемся у меня в квартире. — Этот, конечно, уже принялся искать по шкафам и комодам монеты, дурашка..."
— Так у тебя, наверно, уже брюшко? — предположил я вслух.
— А ты не заметил? — удивилась Светка. — Воспроизводство протекает нормально!.. — И она расплылась в довольной улыбке.
— Ну, дай бог! — туманно выразился я.
— Ты вообще мой фаворит, — продолжила она. — Если иметь в виду исторические параллели.
— Фаворитаризм это фу! — нахмурился я.
— А вот и не фу! — вскинулась она. — Еще какое не фу!
Мы еще поболтали о пустяках, а затем она подхватила сумочку и выплыла за дверь, а я углубился в текучку, потягивая время от времени носом воздух, напитавшийся ее духами.

Не знаю, стоит ли подробно описывать развитие моих отношений с Лизой... они напоминали что-то из Насти, из Люды, из Кати — вот разве только со Светой не было никаких аналогий, что не удивительно: не каждая женщина всё же родится непосредственно от Святого духа, да и по возрасту Света обходила Лизу почти что вдвое.
Вообще в этих аналогиях нету, конечно, ничего удивительного: люди разного пола сходятся в пары с довольно схожими целями... ну, или по зову страсти, такое тоже бывает. А дальше всё развивается по одной и той же схеме: несоответствия сперва не замечаются, потом он или она пытаются что-то исправить, потом приходит фаза смирения, которую тоже не каждый долго выдерживает. В общем, томление духа и суета — вот во что это всё выливается, если любовь или же чёткий коммерческий интерес не застят глаза, давая взамен силы сносить несоответствия и тянуть лямку дальше: просыпаться утром на расстоянии вытянутой руки, дожидаться своей очереди в ванную, терпеть за завтраком запах и вкус не подходящей тебе пищи...
Но не стоит об этом — проблема это не новая и, похоже, скорей нерешаемая, иначе хоть где-то встречались бы пары счастливые, а не имитирующие благополучие.

Настя иногда, предварительно позвонив, приезжала навестить меня с ночёвкой, рассказывала про ребёнка, показывала фотографии... — но либо сексуальность ее после родов претерпела какие-то изменения, либо моряк из Владика крепко засел у нее в сердце или уж не знаю еще где, во всяком случае от былой прелести наших плотских утех остались лишь какие-то малые крохи, и мы оба, конечно, не могли этого не замечать.
— У тебя кто-то есть? — наконец спросила однажды Анастасия.
— Не знаю, — туманно ответил я. — Не думаю. — И поёжился, вспоминая о Лизе.
— Ну, тогда хорошо, — без выражения отметила она. — И спасибо за денежки, что ты переводишь. Родители злятся, конечно, но это понты: вдвоем им хватает разве что на самих себя — меня и Кешеньку им было бы уже не прокормить.
— Кешеньку? — удивился я. — Он же вроде бы был Серёжа?..
— Я переписала... — пояснила она. — Это в честь Смоктуновского... Он был, кстати, на "Жизели" во Владике, представь?
— Кто? — удивился я. — Серёжа?
— Нет, — захохотала она. — Смоктуновский.

Лизу я домой не водил, а когда у обоих выдавались свободные выходные, бронировал номер в гостинице в Сестрорецке. Дома она говорила, что едет к подружке на дачу — да я и был сейчас ее главной подружкой, во всяком случае она делилась со мной такими вещами, что порой мне становилось неловко.
— Только не сболтни сейчас чего-нибудь, о чем будешь потом жалеть, — великодушно прерывал я ее. — Слово — не воробей.
— Да знаю я! — дерзко возражала она. — А кому мне еще это рассказывать? Сучкам на факультете? Так они заняты своими афёрами с мужиками и собирают впрок компромат друг на друга. Я вообще никому еще о тебе не говорила.
— Ну и правильно, — соглашался я. — Вот женимся, тогда всем и объявим.
— Мы не женимся, — хмурилась Лиза. — После диплома я еду в Германию поступать в магистратуру на матлингвистику. Ты же не хочешь ехать в Германию?
— Нет, — честно отвечал я, и разговор сам собою исчерпывался.

...После обеда я позвонил Хромову, договорился о встрече — с бандитами, наехавшими на Феликса, следовало подстраховаться — и к шести подъехал к крематорию.
— Долбаный азот! — крутя носом, приветствовал меня Хромов. — Его вокруг слишком много. Мне кажется, что у меня в лёгких из него образуется азотноватистая кислота...
— Какая кислота? — скривившись, переспросил я.
— Азотноватистая, — повторил он. — Долбаный Вислицениус.
— Это еще что? — удивился я.
— Немец один, — ответил Хромов. — Навязались они на нашу голову, натащил Пётр всякого сброда...
— "Всюду немцы, немцы, немцы, — пропел я на мотив известной песенки ленинских времён. — Всюду немцы, господа..."
— "А без немцев жизнь плохая, — подхватил эрудированный Хромов. — Не годится никуда..." — Он вдруг нахмурился. — Как будем жить, чувачок? Шиномонтаж отжимают, радиоканал у тебя отжимают... Где снискать хлеб насущный?
— Надо что-нибудь замутить, — предложил я.
— Что, например? — заинтересовался мой бывший коллега.
— Есть идея... — убедительно проговорил я.
— Падаю в долю! — обрадовался Хромов. — Делись!
— У них все шутки про говно и про анус, — продолжил я, думая о своём.
— У рептилий? — удивился мой приятель.
— У немцев. Да еще ты со своим азотом. — И я принюхался, пытаясь уловить неприятный запах. — Прямо какой-то трепетный...
— Я не трепетный, — не согласился Хромов. — Я пять лет по контракту отслужил после срочной снайпером.
— Ого! — удивился я. — Тебе бы в Легион...
— Поздно уже, — хмыкнул он. — И я достаточно пострелял в своей жизни, чтобы больше не искушать судьбу. Настоящий Гонсалес...
— В каком смысле? — удивился я.
— Гонсало значит "уцелевший в бою", такое имя.
— Прикол, — снова удивился я. — Типа отсиделся в воронке из-под снаряда, пока всё не кончилось?
— Ну, типа того.
— Не знал про тебя такое, — покрутил я головой.
— Подписка, чувачок, — пояснил он. — Бессрочная подписка о неразглашении... А тебе кто-то встал поперёк дороги, как я понимаю?
— Как ты узнал? — в третий раз удивился я.
— Ты тревожный какой-то, — сообщил он. — Никогда тебя таким не видел.
— Растревожишься тут... — хмыкнул я. — На приятеля наехали бандиты, и теперь у них в лапах моя доверенность на приватизацию квартиры. Впору прятаться за печкой, как Муми-тролль из Мумидола.
— Как профитроль из промедола... — остроумно пошутил Хромов. — И вот представь... сидим мы тут все такие, — опять вернулся он к своим тревогам, — а из галактики вдруг найдёт на нас водородное облако... Ты знаешь, что тогда будет?
— Нет, — сознался я.
— Весь наш азот тут же сцепится с водородом, и наступит хана... один нашатырь кругом или же гидразин, чтобы ракеты заправлять. Только вот кто их будет заправлять, сидя по уши в нашатыре...
— Дела... — покрутил головой я. — Как на вулкане живём.
— Давай телефон своего приятеля, — снова сменил тему Хромов. — Попытаемся порешать с твоими бандитами... Будешь должен... — Он важно ухмыльнулся. — Мороженое пломбир в шоколаде. Две порции.

Есть люди, доброта которых буквально зашкаливает — она у них какая-то как бы нечеловеческая, так что рядом с ними робеешь и стараешься быть тише воды ниже травы.
Я думаю, что это гордыня... ну, или стратегия — в смысле что дома, сами с собой, они всё-таки презирают тех, кого облагодетельствовали, а сами выклянчивают у Всевышнего каких-нибудь ништяков за хорошее поведение: доходную должность, клёвых тёлок или наследство ото всех родственников и даже от посторонних. С чего вот, к примеру, Зиновьева попёрлась за Настей во Владик, причём еще и за свой счёт, не спросив у меня денег? Наверно, вымолила себе за это у Высших сил что-то полезное — типа новую реинкарнацию в молодом теле или что-то еще. Так же и Хромов, наверное: что-то должно было стоять за этой его внезапной готовностью помочь...

— Я решил твой вопрос, — через три дня сообщил он по телефону. — Бандиты оказались знакомые.
— Отлично! — возбуждённо воскликнул я. — Я твой должник по гроб жизни. И Песьеловский тоже. Кстати, заметь, он реально полезный мэн со многими связями.
— Что ж он бандитов тогда сам не смог разрулить — со связями? — хмыкнул Хромов. — За него я, кстати, не впрягался...
— Он не по этой части, — пояснил я. — Он больше по гражданским делам.
— Аа-а, — протянул мой приятель. — И слушай... — Он помолчал мгновение. — Есть, в общем, три реальных темы как выжить в трудных условиях перестройки.
— Ну... — подбодрил я.
— Делать бандитам взрывные устройства — это раз. — Он опять помолчал, давая мне время переварить поступившую информацию. — Потом пельменный цех... это всегда работает. И, наконец, разливать водку по жестяным банкам промышленно. Сейчас венгерские разливочные линии можно взять в кредит или в лизинг. Но водка только под ментовской крышей — это акциз, с ним всё строго.
— Ого! — удивился я.
— Что "ого"? — посуровел Хромов. — Бомбы, пельмени или водка? Выбирай! Или можно поехать на войну...
— Ага-а... — забеспокоился я. — Я уже раз поступал в Легион, и в день подписания контракта меня сбила машина, помнишь?
— Ты тогда поступал в Легион?! — поразился Хромов. — Не знал.
— Да. Все тесты сдал хорошо — осталось только контракт подписать. Всевышний отвёл...
— Тогда едем на войну! — обрадовался бывший снайпер. — Нахер эту водку, от нее только изжога. Думай, короче, одну неделю, я тебя не тороплю.
— Да у меня же хозяйство... — попытался было отвертеться я, но в трубке уже звучали гудки.
"И Ленин куда-то пропал, — горестно подумал я. — Не с кем посоветоваться. Хоть в храм отправляйся к попу Серёже..."
Вообще премудрость Господня непостижима. Зачем вот, к примеру, автору, с рождения наделённому гениталиями в виде колбаски, еще и груди с сосками? Какая ему от этого польза? Типа что ли Адам с Евой родили Авиуда и Салафииля, а потом Ева споткнулась, насмерть разбила голову о неподходящий камень, и Адаму пришлось выкармливать деток самостоятельно, наскоро приспособившись превращать у себя в теле с божьей помощью домашнее пиво и шнапс в питательное грудное молочко?
Всё это похоже на пургу... что бы там ни говорили теологи. И если Еву сделали из ребра Адама, значит груди у первочеловека были изначально. И это реально бесит автора — да и многих мужчин, наверное, из тех кто хоть раз об этом задумался.

Вечером, когда я осматривал в холодильнике свои скудные припасы, в дверь позвонили. "Песьеловский", подумал я и протрубил, шлёпая по полу домашними тапками:
— Иду!..
На пороге с коляской, увешанной сумками, стояла Настя.
— Я поживу у тебя? — утвердительно поинтересовалась она, принюхиваясь.
— Живи, конечно, — с деланым радушием воскликнул я и закатил в прихожую нагруженную коляску.
— Мама замучила... — продолжила Анастасия, когда мы разобрали вещи и, отгородив стульями в спальне на ковре ограниченное пространство, запустили туда ребёнка с игрушками. — Всё пилит и пилит: танцуй, мол...
— Что танцуй? — не понял я.
— Ну чтобы я возвращалась в балет, — пояснила она. — А какой балет, когда театры сплошь закрывают и ни в одну труппу не пробиться? Скакать в корде строем галопы? Нет уж...
"Опять Лизе не позвонил...", — вспомнил я.
И вечер потёк по-домашнему, как текут вечера еще в тысячах семей по всему Петербургу.

— В понедельник поедете в Стокгольм, — прощелкал в селектор геккон, едва я утром появился на работе.
— Чего это в Стокгольм?.. — не удержался я.
— Разговорчики... — тут же взял строгий тон ящер. — Канал еще не закрыт, вы его заведующий, а я ваш прямой начальник. Вечером в воскресенье сядете в таллинский поезд... будет там у вас одно небольшое дельце, — а вечером марш-марш на паром и цугом в столицу викингов. Поступили данные о местонахождении там ленинской заначки. Сам он уже ничего не может... А как начинал, бродяга... как начинал!
"Ленин в твоей весне... — пропел я про себя, — в каждом счастливом дне. Ленин в тебе и во мне...". Настоящий фанат Ильича был этот Лев Ошанин... дал жару этим своим стишком.
— Вы еще тут? — по-своему истолковал мое молчание геккон. — Светлану возьмёте с собой, так веселее.
— А если она... — начал было я.
— Не если, — возразил ящер, и в селекторе зазвучали гудки.
"Значит, заначек было несколько... — подумал я, вспоминая своё путешествие в старом теле под крышей пломбированного вагона. — Ну... это ничего".

— Звонил главный начальник, — сообщил я по телефону моей бывшей заведующей, кажется только что проснувшейся. — Велел нам с тобой в понедельник выдвигаться в Стокгольм.
— Но сперва в воскресенье вечером в Таллин, — рассмеялась в ответ она. — Вот творожка эстонского наедимся!
— И купим копчёных кур, — поддержал ее я.
— Короче... — перешла на деловой тон Света. — С тебя тысяча двести рублей для Внешторгбанка. Меняют на них двести баксов. Невелики деньги, но больно уж сладок тариф. Я сейчас подъеду. Загранпаспорт у тебя с собой?
— Всегда! — браво ответил я.
— Тогда через час жди.

К концу дня моя бывшая пассия снова появилась на канале с визами, баксами по шести рублей за штуку и с билетами в Таллин и на стокгольмский паром.
"С ней и вправду веселее, — подумал я, глядя как ласково и одновременно с дистанцией она щебечет с почвенниками и с Елизаветой. — С такой не пропадёшь... Посоветуюсь с ней насчет водки и пельменей, раз уж нету Ленина..."
Рабочий день как раз кончился, я усадил в машину Лизу и Свету и повёз их сперва по домам, а когда явился домой сам, тут же набрал Песьеловского и заказал ему к выходным подогнать мне с десяток наручных часов "Ракета" Петродворцового завода, которые на ура идут у викингов на подарки и на обмен.
И снова потёк семейный вечер с Настей и ребёнком, и я опять не позвонил Лизе... Впрочем, мы целый день провели с ней вместе на работе.

Поездка в Швецию прошла на удивление без приключений: мы встретились в Таллине с кем было нужно, затем наелись от пуза эстонских молочных продуктов, вечером погрузились на паром, а прибыв поутру в Стокгольм, тут же в гавани получили от невзрачного человечка увесистый железный ящичек древнего вида, который, замотав его в Светкин шарф, упрятали поглубже ко мне в наплечную сумку. Невзрачный швед охотно отдал мне за десяток часов полторы сотни долларов, а на остаток накормил нас в ресторане роскошным шведским обедом, состоящим из квашеной салаки, горохового супа с блинчиками и еще каких-то изысков кухни викингов с непроизносимыми названиями.

Автор вообще за разнообразие в питании — да и во всём остальном, как, наверно, уже заметно читателю по этим страницам. Когда, к примеру, у него кончается упаковка голландского к завтраку, автор не бежит, как подорванный, снова за голландским, а спокойно покупает двести грамм пошехонского или советского — мало ли в продаже сыров! И то же с бренди — его, между прочим, тоже следует разнообразить, а то в организме от одной и той же марки станут накапливаться вредные соли бария или чего-то еще, что производители пихают без меры в свои напитки якобы для вкуса и аромата. Но не на такого напали! Хромов, кстати, живой тому пример: его вон уже беспокоит обычный азот, которым свободно дышат восемь миллиардов людей на планете. Просто у Хромова, очевидно, аллергия от однообразного питания... ну, или от Кати, с которой он в связи уже лет десять с короткими перерывами, как я насчитал по их обмолвкам и недомолвкам.

Настя с ребёнком обрадовались мне как родному.
— А я по тебе реально скучала! — заявила она. — Представь — это всего-то тебя три вечера дома не было.
— Это наверно моя харизма... — предположил я, выкладывая из сумки копчёных эстонских кур.
— Что? — удивилась сильфида. — Ой! Копчёные курочки! Ура!
И семейный вечер снова потёк сам собой, в мелких делах и радостях, быстро заглушая ощущения от трёх ночей, проведённых со Светой, пусть и серьёзно беременной.
Наутро я позвонил Песьеловскому и предложил ему сэкономленные три с половиной сотни зелёных. По самому скромному чёрному курсу сумма выручки равнялась двум моим месячным заработкам на канале.
— Лечу, дорогой! — прокричал он в трубку. — Вези их к себе на работу, я подъеду прямо туда.

В Стокгольме Света посоветовала мне остановиться на водке — это я возвращаюсь к хромовским предложениям.
— Зачётная тема, — уверенно проговорила она. — И ментовская крыша это реальный проход во власть. У ментов везде свои связи.
— Факт, — вынужден был согласиться я.
— А на войну Хромов пускай едет сам, — продолжала она, — если ему так уж охота адреналина. Где у нас сейчас есть война?
— Ой, — махнул я рукой, — про это даже не беспокойся. Где-нибудь да найдётся...
— Ну вот и пускай туда сам и едет, если такой герой, — повторила Светлана. — А на разливочную линию денег я тебе одолжу.
— Ты можешь вообще вписаться соучредителем, — великодушно предложил я.
— Надо подумать, — нахмурилась моя бывшая начальница. — Только я, чур, буду тогда генеральным, а ты при мне типа как фаворит... то есть главный инженер.
И мы оба в голос захохотали, представляя себе празднично освещенный цех где-нибудь в Стрельне или в Малой Ижоре и сверкающую новенькую линию по разливу водки, стрекочущую своими механизмами.

На выходные вечером в пятницу Настя с ребенком поехала к родителям, и я тут же набрал Лизу, рискуя нарваться на ее предков.
— Поедем завтра куда-нибудь? — спросил я.
— Только не в Сестрорецк, — ответила она. — Две девочки нас там уже видели, и теперь по всему курсу об этом сплетни.
— Поехали тогда в Петергоф, — предложил я. — Там фонтаны...
— Некогда мне с фонтанами, — с каким-то раздражением сообщила Елизавета. — У меня семинар во вторник, и там мой реферат. В гостинице я бы еще поработала, но разве в Петродворце есть гостиницы?
— Не знаю. Если и есть, то все доверху забиты приезжими туристами.
— Вот видишь... — укоризненно проговорила она.
Мы поболтали еще немного и наконец положили трубки, оба слегка взвинченные нашей неудачей с выходными.
— Ты дома? — без лишних приветствий спросил я, набрав Светлану. — Можно приехать? — Часы показывали половину одиннадцатого.
— Приезжай, фаворит, — без раздумий ответила она. — Как раз о тебе только что вспоминала. Винца возьми пару сладенького... типа греческого "Имигликоса". У меня рыбы запечённой в духовке целый противень.
— Есть, — по-фаворитски отсалютовал я и, положив трубку, пошел в прихожую собираться.
"Такое уже было... — ядовито прокомментировал дежавю внутренний голос. — Только тогда вас понесло на Азоры".
— А сейчас зато нет! — в голос возразил я. — Обсудим детали по цеху разлива водки — и всё...

В понедельник с утра мне на работу позвонила Катя.
— Ты что, дома меня заблокировал на своем чудо-телефоне? — с укором поинтересовалась она.
Телефон у меня по тогдашним меркам и вправду был с наворотами: со встроенным автоответчиком на микрокассете и с определителем номера, позволявшим блокировать нежелательные звонки.
— А ты как думала? Ты не звонишь месяцами, подруга — а кто меня не любит, тот в один прекрасный день идет нахер с пляжа. Правило Буравчика, оно же закон притяжения отталкивания, слышала?
— Нет...
— Уроки в школе не надо было прогуливать, прогульщица.
— Я не прогульщица. Давай включай меня обратно. Это вообще уже ни в какие ворота...
— А если трубку снимет Настя? Ты об этом подумала?
— И что? С Настей мы знакомы, и она прекрасно знает, что я работала на канале.
— Ну, тоже верно. Включу тебя опять, как доеду до дома.
— То-то же... А то прям как Вилли Токарев... "Я б переехал тебя трактором, но я боюсь судебных факторов...". Что я тебе сделала?
— Ничего плохого, согласен. Но если узнает Хромов, будет жопа.
— Не узнает... Он вчера собрал свои сумки и отправился в командировку, как это у него называется. Но я-то знаю что на войну. Найдёт себе там, поди, новых приключений: пленных мулаток и всёго прочего.
— Мужчина геройством деньгу зашибает, а женщина всё недовольна, — полушутя процедил я.

Вечером в семь Катя была уже у меня.
— Вот, — указал я на блюдо с дюшесами, когда мы уселись в кухне. — Скажешь Хромову, что я приманил тебя грушами. А потом в мешок — и замуж... Пойдешь замуж в мешке?
— И не подумаю...
— А тебя и спрашивать никто не станет. Это по справедливости. Груши ела? Всё! Пожалуйте в койку...
— Я за тем и приехала, — ухмыльнулась она.
— Распущенность какая... — нахмурился я.
— Ну уж какая есть.

— Куда тебя отвезти? — спросил я наутро, когда мы закончили с завтраком.
— До метро, — скромно ответила моя бывшая подчинённая. — Дальше я сама. — Она тщательно протерла подошвы о коврик у входной двери и тут же, сообразив, воскликнула: — Ой, я не в ту сторону вытираюсь...
— Ты и еще много чего делаешь не в ту сторону, — улыбнулся я. — Что это за призывы были тогда с броневика на Финбане? Кастрировать котов... каждому крестьянину по дополнительному...
— Ой, не вспоминай, пожалуйста. Просто нашел какой-то кураж...
И мы шагнули в кабину подоспевшего лифта.

— Готово! — известила меня утром по телефону Светлана. — Дочка моего папика откупила мою половину дома, деньги в течение недели будут здесь. Пора ехать искать место для цеха.
И началось...

Удивительно, что порой можно сделать с заметной суммой свободных денег! За пару дней я с помощью Песьеловского сумел поменять две дюжины царских червонцев, в Володарке, на юго-западном краю города и почти на самом берегу залива, мы нашли заброшенный цех от "Дальсвязи" и договорились о его аренде с последующим выкупом, зарегистрировали в Красносельском исполкоме некое упаковочное предприятие с широкими торговыми функциями, щедро одарили местных ментов — а затем к цеху один за другим стали подъезжать грузовики с оборудованием, подтащились строители из местного стройуправления, на площадке появился подъемный кран, а на крыше здания зашевелились кровельщики, отдиравшие старый высохший рубероид и латавшие грозившие протечкой дыры в перекрытиях. Кругом стояли теперь строительные вагончики, опутанные сетью электропроводки на невысоких стальных столбах, вплотную к цеху каменщики клали корпус административной пристройки.
Безработная Катя, очевидно скучающая по Хромову, сперва выполняла функции сторожихи, ночуя на стройке в специальной бронированной избушке с рацией и пятерыми свирепыми псами, которые ходили за ней как привязанные, потом, когда у строителей началась работа в три смены, она принялась покрикивать и руководить, спрашивая у меня или Светы задание на ближайшее время — было ясно, что и после запуска цеха от Кати нам будет не отвертеться: она была в курсе всего, ее слушались, да и псов ее после запуска производства предполагалось использовать для охраны.
На канале мы со Светой появлялись по очереди раз или два в неделю, и всегда порознь, так что в целом руководство там практически не прерывалось и Лиза с почвенниками худо-бедно писали на ленту программы и выпускали их в эфир, как было и в прежние времена, вот разве что всем троим пришлось теперь дать по полной ставке, что, понятно, напрягало скромный бюджет студии.
К концу сентября зарядили дожди, но нам это было уже без разницы: практически всё было готово: и крыша в цеху, и остекление, и административное здание... — подъехавшие из Венгрии монтажники принялись собирать в цеху разливочную линию.
Настя с ребенком жила тем временем у меня в квартире, так и не помирившись вполне с родителями, Светлане подходило время рожать, у Лизы шёл последний дипломный курс и ей было не до приключений, так что никто, похоже, не вспоминал и не задумывался о том, где и с кем я провожу ночи... — и я проводил их на стройке, в домике-пристройке для администрации, где для нас с Катей уже давно были обустроены уютные кабинетики с диванами и всем необходимым для работы. Тут же, в помещениях будущей бухгалтерии, ночами и днями обретался Песьеловский, у которого обнаружилось юридическое образование, и перерабатывал кипы накладных и счетов в аккуратные папки отчётов для налоговой.
— Пора брать кредит... — сообщил он однажды, когда мы со Светланой поутру навестили его в его комнатке. — Хватит изображать из себя крёзов. Так любые деньги могут однажды кончиться.
— У меня уже кончились, — грустно созналась Света.
Я сам лишь молча покивал головой.
— И надо кого-то срочно поставить на сбыт, — продолжил Феликс. — Пусть заводит контакты, разбирается с трендами, исследует подводные камни. — Он сделал какое-то особенно важное лицо. — Да и спирт пора закупать. Ёмкости на сухую только зазря ржавеют.
— Они алюминиевые, — успокоил я нашего юрисконсульта.
— Так может быть почвенников поставить на сбыт? — предположила Светлана. — Я сейчас созвонюсь с гекконом, узнаю сколько еще осталось жить каналу.
— С каким гекконом? — заинтересовался Песьеловский.
— Это вас не касается, Феликс, — строго заметила она, досадливо морщась из-за своей оговорки, и продолжила: — И периметр вокруг цистерн надо бы срочно огородить забором метров в пять высотой. — Света мечтательно подняла глаза к потолку. — Плюс видеонаблюдение. А на проволоку пустить ток и всех Катиных псов туда внутрь, за забор.
— Верно, — согласился Песьеловский. — Сейчас позвоню в стройуправление, пускай приедут зальют фундаменты под столбы.
— Срочно, срочно... — закивала головой моя соучредительница.

Не могу сказать, что предпринимательский дух мне близок и что я во всём ищу наживы, нет. Если бы монеток в заначке было побольше или можно бы было разом обменять их на деньги и положить в банк, а самому жить на проценты — я бы наверное так и сделал. Но червонцы кончаются, осталось разве что на чёрный день — а он ведь непременно однажды наступит...
Это я к тому, что угар вокруг стройки меня совершенно не радовал, хотя я и старался скрыть свою кислую мину и не раздражать ею коллег и соратников. А может быть я предвидел наезды бандитов и беспредел ментовской крыши — для всего этого не нужно было иметь семь пядей во лбу, как, например, у Ленина, достаточно было моего меланхолического склада характера и свободной минутки для размышлений, а их, этих минуток, было более чем достаточно: я дневал и ночевал на стройке, да и кто попрётся ночью, после сумасшедшего рабочего дня без конца и края, ночевать в Девяткино, через весь город по диагонали — чтобы утром повторить тот же маршрут, только в обратном направлении. Для быта, кстати, всё у нас было давно обустроено: и шикарная душевая на пять сосков, и постирочная с тремя новёхонькими машинами "Привилег" германского производства, и кухня со всеми необходимыми прибамбасами. "Скоро рожу, — замечала в этой связи Света, — пристроим поблизости за забором ясли и детский сад". "И школу-восьмилетку", — улыбался в ответ я.

Однажды на стройке внезапно появилась Людмила — просто приехала на такси: постройневшая, в модненьких шмотках и, кажется, тоже беременная.
— Надоел он своим занудством и жадностью, — пояснила она свой разрыв с Клаус-Гюнтером. — Что немцу хорошо — то русскому смерть.
— Наоборот, — вставил Песьеловский.
— А вот и не наоборот! — злобно огрызнулась Люда. — И вот что... — Она покрутила головой по сторонам. — Давайте я буду у вас заведовать складом... Как раз по мне род деятельности. Где тут у вас хранятся тёплые ватники и сапоги?
— У нас цивилизованное предприятие, Людочка, — широко улыбнулась Екатерина, обнимая давно не виданную подругу. — В ватниках ходят рабочие по двору — и то пока не запущено производство. А там... — Она мечтательно подняла брови. — ...Всех строителей с территории вон, двор — только для моих собачек... ну и вообще кругом будет порядок и благолепие.
— Охрану, кстати, надо будет нанять, — вдруг вмешалась Светлана. — Эх, жаль, Хромов в командировке.
— Я могу с ним связаться по радио, — скромно сообщила Екатерина. — Только чур никому ни-ни...
— Чтобы охрана только не перецапалась с ментами... — мрачно вздохнул Феликс и уткнулся носом в бумаги.

Машины для разбавления спирта и для залива раствора в банки представляли собой как бы маленькие железные комнатки, опутанные кругом шлангами и проводами. Обе "станции", как это называлось в объемистой инструкции, работали под вытяжкой, так что стоящий рядом рабочий мог и не знать, что именно попадает в банки. Да и рабочего, собственно, тут никакого не требовалось
— Чем меньше чужих глаз и ушей — тем лучше, — заметила по этому поводу Света.
— Шила в мешке не утаишь, — хмуро процедил Песьеловский. — Но в принципе я только "за". И подписку взять со всего персонала о неразглашении — со страшным штрафом в случае оного...
— Это мысль, — согласилась моя соучредительница. — А этикетки на банки мы можем клеить сами, в своём кругу. Тогда вообще никто не пронюхает, что именно тут разливают.
— Или можно договориться с оптовиками, что мы поставляем нейтрального вида банки — типа с одним только ГОСТом и номером продукта по ведомости... — и отдельно этикетки. Пусть сами и клеят их перед розницей — нам только меньше мороки.
— А это неплохая мысль, — в первый раз с начала строительства улыбнулся пессимист Песьеловский.

И наконец этот день настал. Зловещего вида спиртовоз-цистерна слил нам накануне в подземную ёмкость семнадцать тонн пищевого спирта, а утром венгры-монтажники явились на службу нарядные и до обеда вводили нас в курс дела: запускали линию, останавливали ее и выполняли еще массу нужных мероприятий по протоколу приёмки-сдачи.
В обед Светлана как владелица линии подписала протокол, венграм предложили обед, заказанный с доставкой из ресторана в городе — потом монтажники уехали к себе в гостиницу и мы наконец остались с нашим детищем наедине.
По помещениям тут и там шныряли Азалиенберг с Грушенштаммом, принюхиваясь и присматриваясь к изящным формам разливочной линии, их и нашей будущей кормилицы.
— Запускай! — взволнованно произнесла Света. — Давай выпустим самостоятельно хотя бы тысячу банок.
— А чего я-то? — попытался я отвертеться от нежданной чести, но все зашикали, загудели — и мне пришлось согласиться.
Мы всем скопом выставили на громоздком маркировщике дату выпуска, сделали пару оттисков на какой-то бумажке, а затем я через весь цех отправился к главному рубильнику.
— Банок не жалей! — подбодрил меня на ходу Песьеловкий. — В Стрельне на станции в тупике целый вагон стоит банок — все наши...
— Людмила! — прокричал я, стоя у рубильника. — Запускаем производство. Для вас это означает непрерывный тотальный учёт...
— Слушаюсь! — по-военному откликнулась Людмила и выставила вперёд грудь в модном немецком свитерке тоньше собственной кожи.
И линия ожила!.. Солидно загудел компрессор, вздрогнули стрелки манометров, защёлкали, как бы проверяя силы, приводные механизмы, забулькала в трубах жидкость.
А затем первая пустая жестяная банка без крышки сорвалась по лотку вниз из стоящего на железных ногах контейнера... и тут же за ней потекли струёй следующие: вторая, двенадцатая, двадцатая, сотая... У дальнего конца линии железная рука уже подхватила из штабеля плоскую громоздкую картонку, быстрёхонько соорудила из нее коробку — и вот поверх первых шестидесяти четырех банок шлёпнулась в ящик упаковочная этикетка и машина заклеила коробку скотчем.
Когда на ленте оказалась седьмая коробка, Света велела мне остановить линию.
— А мы, кажется, умеем разливать водку, — с выражением произнесла она в наступившей тишине.
— Ура! Ура! — раздались нестройные голоса.
— Первую коробку снова вскрываем, — продолжила наша шефиня, — внимательно проверяем всё, что только можно... — а банки разрешаю потом растащить на сувениры.
— А это мне как потом прикажете учитывать? — забеспокоилась Людмила.
— Спишете на бой... — отрезала Света. — Тут всего-то шесть с небольшим литров, в этой коробке.

И понеслись одна за другой рабочие недели, которые только условно можно было назвать таковыми, поскольку разливочной линии выходные и праздники без разницы: она работает не по календарю, а тогда, когда от оптовиков поступают заявки на продукцию.
Я прекрасно понимал, что наша затея напоминает тикающую бомбу — ну, или текущую сучку, на которую вот-вот накинутся кобели со всей округи: какие-то левые поставщики левого спирта с Кавказа, новые поставщики жестяных банок, желающие закрепиться на рынке, и, наконец, просто бандиты, решившие потягаться удалью с нашей крышей.
Да и не так много выходило прибыли с этой нашей затеи... Вообще идея "монопольки", как это было при Романовых, не кажется мне такой уж реакционной: отраву должно производить государство, а не отдавать производство в частные руки — так будет меньше пальбы и прочего криминала. В общем, на производстве мне становилось как-то тоскливо и неуютно. Надо было что-то делать...
И я поделился своими настроениями со Светой, в конце декабря родившей двойню и теперь снова ходившей стройняшкой, стати которой не портила даже заметно отросшая грудь.
— Мы в свободной стране, — скривилась она на мои рефлексии. — Найди себе замену и проваливай на все четыре стороны. Здание так и так остается в твоём владении, денежка за него будет тебе капать.
— Любимая... — с повлажневшими от благодарности глазами проговорил я.
— Не надо всуе, — тут же нахмурилась она. — Теперь у нас с тобой общие дети... — неясно еще, что из всего этого выйдет.
— С Настей вон у меня тоже вроде бы дети, — возразил я. — Что-то не верю я в этого Полихрониди из прошлого века и во всю прочую изотерику...
— Э-зотерику! — тут же поправила строгая молодая мать. — А в святого духа Джабраила ты тоже, может, не веришь?
Мы обнялись, а затем каждый вернулся к своим служебным занятиям, которым, казалось, не предвиделось никакого конца.

Однажды на выходные мы всей командой вышли на отработку аврала: заказ был большой, и водки следовало напаковать чуть ли не двадцать тонн.
Никому не хотелось сидеть в цеху полных два дня, поэтому в субботу линию гнали почти до полуночи.
И вдруг везде замигало электричество, защёлкали люминесцентные лампы, в особой будке в углу цеха зачихал и запустился резервный дизельный генератор.
— Это еще что?! — посуровела Света.
Я скоренько вдавил в гнездо красную кнопку аварийного останова...

Когда мы убедились, что линия снова работает стабильно, и оттащили в сторону получившийся из-за сбоя в сети брак, с балкончика под потолком цеха раздался знакомый картавящий тенорок.
— У вас тут, я смотрю, полным ходом идёт реставрация?..
Ленин саркастически улыбался, покрывая голосом с высоты шум и щёлканье линии.
— Мы просто создаём для пролетариата рабочие места, — попыталась отшутиться Светлана. Катя, стоявшая в конце линии на упаковке, насупившись переводила взгляд с одной на другого.
— Вы бы молчали, Светлана Джабраиловна, когда говорит вождь! — вдруг рассердился Ильич. — А то ведь я могу доложить о ваших аферах на пленуме.
— Какие же это афёры? — удивился я, вступаясь за Свету. — Тем более что женщина только что родила.
— Ну... это другое дело, — вдруг смягчившись, каким-то новым голосом проговорил Ильич и принялся стремительно таять.
— Давно пора перестать замечать всю эту нежить, — сурово прокомментировала его эволюции Екатерина.
Мы прислушались. Аварийный генератор давно выключился, линия снова работала нормально.
— Вчера из банка привезли коробку бланков извещений об отказе от акцепта, — подхватила Катин деловой тон Светлана...
И тут за спиной у Кати в дверях цеха появился Хромов...

Боже, как все мы ему обрадовались! И Катя, и Света, и даже шлявшаяся до этого без дела по цеху Людмила кинулись обнимать и тискать героя-наёмника — похудевшего, загоревшего, как таджик-кочевник, и с явными следами ранения: рука у него под курткой-аляской оказалась замотанной по самое плечо.
Наконец очередь дошла до меня, и мы с Хромовым отошли в сторонку от щёлкавшей и позвякивавшей линии.
— А ты молодец, — искренне удивился он, обводя взглядом помещение. — Реализовал идею... — Он принюхался. — И продуктом совершенно не пахнет.
— Вытяжка на первых двух станциях, — пояснил я. — И место это по праву твоё... Можешь приступать хоть вон с завтра... Или прямо сейчас.
— Благодарочка, чувачок, если ты это серьёзно, — с непривычной признательностью произнёс мой приятель. — А то в крематории мне в таком виде наверно не будут рады... — Он пошевелил забинтованной рукой. — Да и занято место, конечно, тут не о чем даже думать.
— Я абсолютно всерьёз, — заверил его я. — Здание у меня почти в собственности, осталось пять месячных платежей, так что с голоду мне помирать не придётся, а так... — Я на секунду задумался. — ...Дел накопилось невпроворот — помимо водки. Насти месяц не видел, ребёнка...
— Понимаю... — проговорил он. — Но на недельку всё же останься. Введёшь меня в курс дела со всеми этими железками.
— Железки простые, — улыбнулся я. — Это как автомат. Разбирал автомат?
— А то! — хмыкнул в ответ Хромов, и мы вернулись к линии, чтобы тут же начать производственный инструктаж. Женщины тем временем хлопотали каждая на своём обычном рабочем месте. За тёмными окнами, идущими по стене выше головы, лениво тявкали бродившие по территории Катины собаки.

Не знаю, как и кем обходилась без меня Настя — ребёнку шёл второй год, он вовсю разговаривал, даже пытался рисовать буквы, и моей балерине с ним было несомненно не скучно.
Лиза встретила меня скорее угрюмо, но и в ней я не заметил отторжения, которое непременно возникло бы, если бы долгие месяцы моих бдений у разливочной линии она провела с другим мужчиной — ведь иногда и самые строгие женщины встречают давно не виденных одноклассников, ну, или напиваются на чьей-то днюхе и уезжают с нее в чужой машине и с полузнакомым челом. "Пьяная жена — чужая жена", — говаривала моя собственная одноклассница, из отношений с которой тоже можно кое-что припомнить.
— Как твой диплом? — просто поинтересовался я, когда мы уселись за столиком в кафе.
— Сложно... — хмурясь ответила Лиза. — С канала я давно уволилась, просто нет больше на это времени. Мне еще за прежние курсы надо кое-что пересдать, чтобы поднять общий балл в выписке. Есть там у меня пара досадных троек.
— Что же ты не сказала? — нахмурился я. — Ты же теперь совсем без денег.
— И это тоже, — кивнула она. — Вон сапоги какие... — Она уперла ногу в каблук, выставив ее из-под стола, и покрутила туда и сюда носком. — Дыра на дыре. Сигаю по лужам и снегу как степная коза — и всё равно вечно сопливая...
— Сопливая коза это не по понятиям, — проговорил я, доставая из внутреннего кармана бумажник. — На! — И я протянул ей деньги. — Наведи порядок хотя бы с финансами. И не вздумай отказываться.
— Спасибо, — как-то уныло поблагодарила она.
— Может, тебя вывезти на выходные куда-то в тепло? Просто чтобы вздохнуть и переключиться?..
Она подняла на меня влажные глаза.

Конечно, поездка срослась не тут же, и мы не хотели лететь очень уж далеко, чтобы не тратить драгоценное Лизино время. Кроме того оказалось, что у нее нет загранпаспорта — и это тоже заняло почти что неделю.
— Летим в Египет, — наконец предложил я, когда всё было готово. — Там и тепло, и водичка, и Нил, и пирамиды. Только смысла лететь на два дня нет никакого, получится одна нервотрёпка. Ты можешь выкроить неделю или дней восемь-десять?
— Так скоро же каникулы! — вдруг сообразила она.
— Ну вот и прекрасно, — согласился я.
Мы поболтали еще немного, я расплатился за наш лёгкий обед, и Лиза побрела домой: из кафешки, где мы с ней встречались, ее дом был виден в окна.
"Поехать, что ли, за нею в Германию? — пришла мне в голову внезапная мысль, когда я усаживался в свою замызганную "четвёрку", сменившую "Ауди", оставленную навеки на стоянке у радиоканала. — А что? два года минимум она там проучится, а уж за это время и я сам у бошей за что-нибудь зацеплюсь..."

В Каир мы прилетели ранним утром в последних числах марта. Весенние каникулы в тот год были совсем коротенькие, но я при помощи Феликса заранее выхлопотал Лизе больничный еще на пять дней — больше, чем нам было нужно.
— Когда прилетим обратно — замотаешь себе руку до локтя, — объяснил ей я. — И никто даже не вякнет. Только надо заранее позвонить: дескать, нахожусь в турпоходе на Ладоге или в Карелии, и вот незадача: травма.
— Ты хитрюга, — уважительно проговорила Лиза.
— А через неделю бинт размотаешь — никто и не спросит.
— Никому ни до кого всё равно нет дела, — хмурясь заметила она.

К полудню температура поднялась до двадцати пяти, и настроение у моей спутницы видимо изменилось: такая теплынь в Питере наступает в июне, редко в конце мая.
Про Каир и Египет можно много прочесть в путеводителях, да и времени на изыски у нас практически не было. Мы пробежалась по обычной туристской схеме: Нил, Гиза, Сфинкс — ну, и сам Каир со всеми его специфическими, на мой взгляд, прелестями: грязными улочками, еще более грязными кофейнями и необычными, непривычными северному взгляду выражениями лиц его обитателей.
— Жить я бы здесь не хотела... — заключила Елизавета к концу нашей поездки. — По-моему тут опасно.
— Наверняка, — согласился я.
...Ночи уже были по-весеннему тёплыми. Мы проводили их в постели в номере с открытыми рамами: занавески слегка шевелил ночной ветерок, доносивший, как нам казалось, то запахи неблизкого Средиземноморья, то гудки гружёных судов с Суэца, то терпкость еще не выжженных летним солнцем пустынных трав... — "мы любили друг друга, я спала у тебя на плече", как много позже споёт Арбенина про другую страну и другой тип отношений.

"Пожалуй, поеду за тобою в Германию", — наконец сообщил я, когда мы уселись на свои места в самолёте рейса "Каир — Петербург".
"Это романтично... — заметила Лиза. — И одновременно тревожно".

Женщины часто думают, что вселенная вертится вокруг них. Элементарный расчет показывает, однако, что это физически невозможно: амбициозных женщин столько, что вселенная просто бы разорвалась, если бы следовала за блажью каждой из них.
"Lebensabschnittspartner" — так называют немцы прагматическую альтернативу страсти, служению друг другу и долговременным связям, — то есть "партнёр на отрезок жизни". Одну знакомую послали в командировку в Пермь. На год — что-то там надо было наладить в огромной фирме с компьютерным софтом, и быстрее это никак не получалось. В Перми холодно и одиноко — это моя знакомая заметила сразу. И уже через неделю поселилась в квартире какого-то мэна, встреченного ею на дискотеке или же в клубе — не знаю этих деталей. Взрослым людям понятно, какие отношения предполагает подобное внезапное заселение, а дети, надеюсь, никогда не прочтут этих записок и не научатся у автора и его героев циничной расчётливости и эгоизму.
Моя знакомая была как раз особой расчётливой и циничной: она помалкивала о своем командировочном статусе и просто уходила с утра на работу, а вечером готовила ужин, прибиралась, где только могла, и выполняла прочие сопутствующие совместному проживанию взрослых разнополых особей обязанности — уж охотно или не очень, я не спрашивал.
И вот год командировки кончился.
Что же делает с владельцем квартиры наша "временная жена", как ее с полным правом можно именовать?
А вот что. Поутру она, как обычно, отправляется якобы на работу. То же делает со своей стороны ее наивный сожитель. Но Ирина — назовём ее так для краткости — возвращается, озираясь, через полчасика, тщательно собирает свои манатки, вызывает такси — и через час уже сидит в самолёте, отправляющемся на малую родину, то есть по ее прежнему месту жительства.
Можно предположить, что сожитель ее обегал вечером все окрестные гаражи и помойки, что на третьи сутки он заявил в милицию о пропаже... — а может, Ирина просто оставила ему на столе в кухне записку: "Прости, срочно должна уехать — трагический случай в семье. Спасибо за всё. Ключи в почтовом ящике".
Вот это и есть "партнёр на отрезок жизни" в его чистом, сублимированном виде.

Такие мысли накатывали на меня, когда я всерьез задумывался о Германии, и уловить в них этическую компоненту мне пока не удавалось — чувствовалось только, что что-то не так в этой грядущей поездке, причём с обеих сторон не так, и с Лизиной тоже: она давно могла бы устроить совместную жизнь и в Питере, хотя бы и в съемной на мои деньги квартире, если бы действительно этого захотела.
Хромов тем временем вполне освоился в должности механика у линии разлива, и я стал ощущать себя лишним: почвенники лихо носились на "москвичах" с фургончиком сзади, развозя продукцию потребителям, то есть мелким оптовикам, Люда вела склад и контролировала поставки сырья, а Катя с Песьеловским занимались бухгалтерией и собаками, неожиданно полюбившими и Феликса тоже — уж не знаю за что.
Светлане на предприятии дела теперь не находилось, и она появлялась только когда возникали вопросы у нашей "крыши", а это случалось нечасто: откат поступал регулярно куда было сказано и вопросов не вызывал, да и двое деток, пусть даже и с опытной няней, требовали, понятно, Светкиного внимания.
В начале мая в Питер снова явился Кастанеда — видимо, постперестроечный нагваль в стране не убывал, притягивая к себе мексиканского чародея. К середине месяца Карлос наконец добрался и к нам в Володарку, был тщательно обнюхан Катиными волкодавами и, вероятно, признан своим, поскольку псы, окончив знакомство, как по команде развернулись и, синхронно махнув тяжёлыми хвостами, вальяжной походкой разбрелись по углам двора: каждый на своё излюбленное место.

— Мы с мамой и Кешенькой уезжаем на дачу, — сообщила мне ближе к концу мая Настасья. — Мама долго болела, и ей назначили раннюю пенсию.
"Ребёнок будет расти на воле, как Маугли", — кратко подумал я.
Мы поболтали немного, я выяснил, когда и куда нужно подъехать, чтобы помочь с вещами... — и сердце у меня внезапно как будто заныло. "Расползаются все... — подумал я. — Действительность внятно выталкивает меня из любой структуры, в которую я попадаю".
— Царство моё не от мира сего... — повторил я вслух известное изречение и попытался было сосредоточиться на разливе водки — но и автоматической линии моё присутствие было очевидно по барабану.
К конце концов, не дожидаясь обеда, я уселся в машину, выкатился на Петергофское шоссе и двинулся по нему в город, на Гражданку, домой, не рассчитывая уже застать там Настю с ребёнком.

В прихожей меня действительно ожидала записка: "Уехали к маме, поедем на лето на дачу". "А я и не знал что у них имеется дача", — мельком подумал я и принялся шастать по дому, как бы заново привыкая к собственной квартире, в которой не ночевал уже три или четыре месяца.
Настиных вещей на месте уже практически не было, не говоря о ребёнке — видимо, об этом побеспокоился мой неформальный тесть. "Надо поехать с ними и посмотреть, что еще следует сделать на даче для их удобства..." — пробормотал я про себя, а затем спустился вниз в универсам, запасся там продуктами и бухлом, а в книжном отделе подцепил толстый путеводитель по Германии, написанный очевидцем, как утверждала обложка, а не кабинетными географами, ни разу не выходившими из своего кабинета.
"Посмотрим, что это за Бундесрепублик", — ворчал я, пешим ходом сворачивая на Черкасова, к дому.

Но едва я устроился на диване и углубился в чтение, как зазвонил телефон.
— Кисонька, ты приедешь нам помогать? — без здрасьте протрещала в трубку моя сильфида. — Тут очень хорошо и зелено, только немножко неуютно и на чердаке живут какие-то птицы.
— Приеду, конечно, — без раздумий согласился я.

Весь июнь я провёл с Настей, ребёнком и моей названной тёщей на даче, оказавшейся маленьким и уже поддавшимся тлению домиком со множеством строительных дефектов и недоделок. Квази-тесть приезжал нечасто, и я всегда старался убраться подобру-поздорову в город, когда ожидался его приезд.
На неделе дефекты постройки неспеша устраняли организованные для меня Феликсом плотники странного вида, которые жили в машине-вагончике, на которой прибыли из Питера. На выходные они уезжали в город, иногда забирая с собой и меня, если я к тому времени уже успевал "нализаться", как это остроумно порой называется.
— Они чего такие странные? — спросил я Песьеловского, позвонив ему однажды по какому-то поводу. — Дичатся всего, не ржут, не бухают...
— Они из театра, — пояснил он. — Рабочие сцены или декораторы, я уж не знаю точно. И видимо гомики — поэтому, наверное, и не ржут.
— Аллес кляр, — проговорил я, тренируя на приятеле свой немецкий.

Не стану пересказывать путеводитель по Бундесу, который я за июнь прочёл от корки до корки — "очевидец" описал там немало пикантностей, характерных для жизненного распорядка немцев, и многие из них я узнавал в реале уже много позже, когда мы с Лизой пообвыкли на новом месте и чувствовали себя бывалыми путешественниками или "миссионерами", как она загадочно называла наш зарубежный статус.
Отъезд наш в Германию произошел тогда так же спонтанно, как с кондачка полугодом раньше выскочило у меня и моё предложение сопровождать Елизавету в этом ее приключении.
— Диплом получила, визу получила, — сообщила она как-то вечером в выходные, чудом застав меня по телефону в квартире на Черкасова. — Билеты на поезд взяла на двадцатое июля. Подумала, что следует тебе об этом сказать.
— Правильно подумала, — с бодростью ответил я. — Завтра примусь за дело с туристской визой.
Штуки с туризмом проходили тогда с Германией практически без трений: Союз только что отдал западным бошам ГДР, капиталисты точили зуб нажиться всласть на охватившей страну "перестройке" — в общем, через два или три дня хлопот я уже обладал ваучером на три недели туризма по западным землям с проживанием по месту нахождения и депозитом в недавно открывшемся в городе отделении "Дойчебанка".
— Ты еще можешь передумать... — прошептала мне на ухо Лиза на платформе Варшавского, когда проводница начала выпроваживать из вагона провожающих. — Я не обижусь.
Я промолчал.
— Мне и самой-то тревожно до не могу, — продолжала она. — Представляю, как должно быть тревожно тебе.
— А вот и не тревожно... — криво усмехнулся я. — Веди там себя хорошо, я через недельку подъеду.
Мы поцеловались, Лиза шагнула на подножку, а через минуту звякнул колокол (с него начинается эта повесть), где-то далеко впереди дал гудок с подвывом локомотив — и "вагончик тронулся...", как это поётся в известной песне. Лиза за немытым стеклом вагона была какая-то мутная — как наши Ленин с Зиновьевой, когда им приходил срок растворяться в воздухе.
"Мда...", прокомментировал я ситуацию, ни к кому конкретно не обращаясь, и побрёл вон с перрона в сторону парковки, где ожидала меня моя несчастная "четвёрка".

Через неделю мне позвонили из консульства и велели явиться за визой, выписанной, как оказалось, с максимальной щедростью, то есть на три месяца.
"Вот и хорошо", — сказал я сам себе и отправился в "Аэрофлот": хотелось найти прямой рейс на Штутгарт, от которого до Лизиного Тюбингена был воробьиный чих. Но хотеть не вредно, как это обычно говорится: билетов, как назло, не было вообще, ночью мне пришлось ехать в Москву, лететь оттуда до Франкфурта, почти час затем тыкаться в этом аэропорту-муравейнике, чтобы добраться до терминала железной дороги и в конечном итоге переплатить чуть ли не втрое за билет первого класса в Штутгарт, поскольку приближалась ночь и дешевых мест на поезд больше просто не было.

Добравшись глубокой ночью до Тюбингена, я первым делом заселился в убогую гостиничку при вокзале, а наутро, вооружившись местной газетой из вокзального ларька, принялся методично обходить автомастерские и авторынки, как назывались здесь площадки на пару дюжин машин, хозяева которых пытались наварить деньгу на бедняках из местных, не готовых взять новую машину в салоне даже в кредит — таких граждан в Германии полно, как объяснил мне немного позже мой работодатель: зарплата у них минимальная, и всю ее съедает жильё и семья, банк таким жителям кредиты не одобряет. Машина же им нужна не для статуса, а тупо чтоб доезжать к шести утра на работу на какой-то забытый богом заводик, до которого на автобусе ни за что не добраться — ну, или надо вставать в четыре утра, что, понятно, не каждому нравится.
Мои поиски довольно скоро увенчались успехом, во всяком случае на четвёртый день моего пребывания в "Бундесрепублик" я уже драил, полировал и даже подкрашивал из баллончика лохматые местные автомобили в гараже при небольшом, на двадцать машинных мест, авторыночке на окраине города, принадлежавшем усатому хмурому турку, скупавшему этот мусор по объявлениям по всей Германии и время от времени — не чаще раза в неделю — охмурявшему наконец кого-нибудь из своих унылых покупателей, шлявшихся вдоль рядов этого барахла и готовых переплатить тысячу марок за старый рыдван, который моими трудами сверкал почти что как новый.
На пятый или шестой день, уже надёжно трудоустроенный, я приехал в университет, нашёл отдел магистратуры, выпросил у девицы со страшным швабским акцентом адрес магистратской общаги и после блуканья по городу на трёх номерах автобусов добрался наконец до Лизы, которую дежурная по общаге вызвала к проходной по местному домофону.
— Ура! — просто сказала Лиза мне на ухо, когда мы обнялись. — Люблю тебя...
— И я... — эхом повторил я, сам не зная, что имею в виду.
— Иди теперь, — продолжила Лиза. — Тут нельзя... напиши мне письмом где устроился.
— Будем переписываться как Ленин в ссылке и мадмуазель Арманд, — хмыкнул я.
— Она была мадам, — важно уточнила Лиза.
— Непорядок это, — насупился я.
Мы поцеловались — и мне ничего не оставалось, как проделать весь путаный обратный путь с тремя пересадками, чтобы оказаться наконец у вокзала, возле моей убогой гостиницы.

— Завтра переезжаешь ко мне, — сообщил мне турок, когда я поутру в понедельник явился на мою службу. — Из гостиницы выходи... — или как там это у них?.. — выписывайся. Не надо денги тратит в гостыныце, а то у тебе настроений будэт плахой, плохо станешь работый.
— Аллес кляр, — вставил я к месту свои проверенные пять копеек.

Для жилья у турка нашлась для меня комната в их "махалле", как принято называть такие поселения в Узбекистане: кругом в огромной квартире с выходами на три стороны серого замызганного трёхэтажного дома сновали дети, внуки, тётки и бабки моего хозяина — все черноволосые, шумные, чем-то ужасно гордые и, в общем-то, вполне безобидные, если меня, конечно, не подводило моё чувство опасности. Так или иначе, никому из них за два года моего у них проживания не пришло голову сдать меня в ментуру как нелегала или хотя бы поинтересоваться чем-то личным... другое дело, что приводить Лизу в этот гадюшник представлялось мне совершенно немыслимым и расходы на комнатку в мотеле за городом на выходные сжирали заметную часть моего жалования — но я не сноб и не гурман, а Лизе было не до изысков: она так уставала, что мечтала на выходных только выспаться и потом просидеть полвоскресенья где-нибудь у пруда или речки, прихлёбывая понемногу рейнское или мозельское, местный сушняк, кисловатый для моего собственного желудка. А в дождь и в холодные месяцы мы часто и вообще не выходили из номера, пялясь в телик или гоняя кассеты по видику, если я не забывал положить его с собой в багажник нелепой "Марбеллы", которую турок задаром выделил мне для моих разъездов.
Жизнь нашу с Лизой можно было назвать какой угодно — но точно не весёлой и не шикарной: возможно мы впрыгнули не в тот паровоз, но деваться было некуда и приходилось тянуть эту вздёрнутую на себя лямку, тем более что конец магистратуре уже близился, первые языковые трудности давно отступили, на факультете Лизу ценили и она даже получала теперь четверть ставки каких-то "лаборантских", то есть оставалась на факультете шуршать бумажками после лекций и семинаров еще на пару часов практически ежедневно — видимо, чтобы проспать затем целиком всю субботу, как оно у нас обычно и выходило.
На бумаге всё это выглядит нудно и долго — но в жизни было ещё хуже: безрадостность, как утверждают тевтонофобы, вообще составляет костяк и норму здешнего существования, и с этим после двух лет мутной и нудной рутины нельзя было не согласиться.
В общаге у Елизаветы я за два года побывал всего дважды — да и то в дневное время и по заранее подготовленному пропуску. Они вдвоем с какой-то девицей занимали комнатку метров в десять-двенадцать, увешанную памятками и учебными планами и меньше всего напоминавшую будуар — если не считать, конечно, чахлых растений в горшочках на подоконнике, из последних сил боровшихся с хронической засухой. Пробраться к ним в комнату ночью через окно теоретически было несложно... но мы сразу оставили эти грёзы: с контролем тут всё было более чем серьёзно.
"Похоже, ты потерял на этом вояже два года жизни..." — шепнул мне однажды мой внутренний голос, и я долго потом ходил под впечатлением этой внезапной мысли, пока природное жизнелюбие не подсказало мне, что мой немецкий, вынесенный из школы в зачаточном состоянии, теперь сделался почти свободным, хотя и приобрёл, наверное, некий турецкий акцент. "Считай, что просто прошёл стажировку по языку, — убеждал я себя. — Это в общем тоже кое-чего стоит...".
"Ага... — отвечал внутренний голос. — Ври-ври... — себе врёшь".

Заниматься вообще имеет смысл только такой работой, результаты которой имеют свойство накапливаться — в деньгах ли, в статусе или в квалификации. Все остальные занятия, типа "работаем для вечности", очень подозрительны в смысле прозябания, хотя и могут быть очень приятны, как например у мужчины-тренера в женской группе по аэробике — ну, или еще у кого-то. Ведь если спросить меня, чем я был занят на радиоканале, ответ тоже будет расплывчатым. "Хернёй" — скажут одни. "Разумным и вечным" — не согласятся другие, и каждый будет по-своему прав. Только линия по разливу водки упорядочила наконец все наши былые амбиции, подмяв их приматом аморальной наживы на слабостях многострадального народа.
"Питие есть веселие Руси, — оборвал я эти свои размышления известной цитатой. — А ты со своим беглым немецким устроишься клерком где-нибудь в мэрии и будешь вспоминать Германию с благодарностью".

Так вышло, что к моменту получения диплома магистра Лиза оказалась изрядно беременной — и это при том что мы вроде бы тщательно предохранялись.
— Как же так, любимая? — повторял я, поглаживая ее по округлившемуся брюшку.
— Сама удивляюсь, — с ухмылкой отвечала она и становилась похожей на лукавую Мону Лизу, только с ресницами и с бровями. — Видимо, мыслеформы материализуются.
— И так ведь невовремя... — качал головой я.
— Это факт, — соглашалась она. — Вообще я хотела еще на годик остаться и поискать себе место по специальности.
— Ну всё теперь, какой годик... — разводил я руками. — Зато папу с мамой порадуешь.
— Тоже верно, — соглашалась моя дипломантка-магистрантка.

Наконец я проводил ее в аэропорту Штутгарта, отдав ей перед отлётом ключи от своей квартиры с телефоном и попросив иногда звонить. Но куда мне было звонить в Германию? В турецкую махаллю? И зачем я вообще решил здесь остаться?
Что-то не так было с Питером, раз меня туда совсем не тянуло...

А через пару недель турок попал в больницу с чем-то серьезным, потом, после тяжёлой и долгой операции, его отправили на реабилитацию, автохаус стоял сиротой... — и однажды родственники турка попросили меня поскорее съехать, указывая на огромный живот какой-то из хозяйских родственниц — так что я ныкался теперь по хатам полузнакомых-полуприятелей, чуя неизбежный конец, а именно выдворение из страны за нарушение визового режима и нелегальный статус.
Мыслеформы материальны, это давно известно эзотерикам, а не одной Лизе, да и Карлос неоднократно распространялся о предвидениях и мысленных перемещениях в пространстве, оказывающихся на деле реальными и абсолютно физическими, несмотря на то, что перемещающийся был виден очевидцам в ходе своего путешествия спящим у себя на диване — или на бугорке, на приятной полянке в какой-нибудь, как это говорится, дубраве.

И вот однажды этот день настал...
Я стоял на платформе вокзала, намереваясь сгонять по делам в Штутгарт, когда среди ожидавших поезда пассажиров вдруг стало заметно движение.
"Облава..." — кратко подумал я. И оказался прав.
В принципе, дорожная полиция обошлась со мной даже вежливо: обнаружив у меня в паспорте просроченную туристскую визу, чиновники, у одного из которых даже не было пистолета, препроводили меня в вокзальный "участок", затем из местной ментовки за мной и еще двумя задержанными вместе со мной румынами или балканцами приехал бусик с решётками, еще полдня затем мы "томились в застенках", ожидая пока оформят бумаги, и к вечеру я уже сидел в отгороженном отсеке самолёта "Люфтганзы", отправляющегося в Москву. "Зачем мне в Москву?.." — раздражённо бормотал я, поглядывая по сторонам — но вырваться из моего плена было реально некуда.

Через два с небольшим часа самолёт сел в Шереметьево, наши менты приняли меня у немецких, я написал на бланке довольно путаное объяснение своего недостойного поведения, заплатил штраф "за хлопоты", который менты охотно приняли у меня валютой по совершенно драконовскому курсу и, наконец, был выпущен из-под стражи на все четыре стороны.
Ехать из аэропорта в Москву на Ленинградский вокзал мне совсем не хотелось. Поглазев на расписание под потолком, я нашел себе ближайший рейс на Питер, поменял сотню марок в обменнике, купил билет и через час уже брёл на посадку, а через три — приземлился в Пулково, как будто и не улетал никуда отсюда два с лишним года назад.
"Такси! Кому такси дёшево!" — привычно и как-то немного тоскливо голосила толпа шоферюг, кажется более обильная, чем жидкий ручеек прилетевших, тянущийся из аэропорта.
— Идите к чёрту, — проговорил я почти вслух, озирая до боли знакомые жуликоватые лица извозчиков. — Я поеду на тридцать девятом.

Выбравшись из автобуса у метро "Московская", я спустился вниз... но внизу на станции вдруг сообразил что-то, снова выбрался на поверхность, уселся в такси и велел везти себя в Володарку. Надо было разобраться, как у меня с доходами и расходами и на каком вообще я нахожусь свете.


Эпилог

Уже издали было видно, что с цехом что-то случилось: безлюдную территорию за забором покрывала трава чуть ли не по колено ростом, собачки, если они еще находились там, ничем не выдавали своего присутствия, отдельные окна в цеху зияли дырами, как будто мальчишки кидали в них камнями, а два угловых окна стояли вообще без стёкол и из них по стене к крыше тянулись языки сажи.
"Горело..." — сообразил я.
Водитель подвёз меня к воротам с железной калиткой, но всё оказалось наглухо запертым; более того, скважину для ключа в висячем замке исполинских размеров закрывала наклейка с печатью местного отделения милиции, как я с большим трудом разобрал, вертя замок у себя перед носом так и этак.
"К метро Ветеранов", — велел я шофёру, усевшись в машину, и мы снова выкатились на шоссе из разросшейся до дикости зелени на берегу залива.
Петергофское шоссе смешное. Я говорю про тогда, про начало девяностых. Заплаты на асфальте, чередующиеся с незаделанными опасными выбоинами, влетев в которые можно было запросто прикусить язык или отломить что-нибудь у автомобиля — ям и выщербин тут было тогда действительно чересчур...
 Шоссе соединяет Ленинград с Петергофом и тянется дальше, до Ораниенбаума, потом за него, называясь при этом Ленинградским; но живущие в Ленинграде зовут его всё равно Петергофским, по начальному участку.
 Шоссе узкое и местами кривое, как бы не предназначенное для езды, — то есть смешное. Термин этот — из тогдашнего субъязыка определенной части среднего ленинградского сословия; язык этот изобиловал такими маловнятными для чужого уха определениями... оберегая, как и любое арго, группу от влияния извне. Метить членов группы одеждой или манерами было тогда еще не принято — одевались все в общем средненько, "немарко". А язык... — кое-кто помнит, наверное, тогдашний говорок интеллигентов: "Это, Алёшечка, где-то даже не вполне корректно...". По-русски здесь следовало бы сказать "как-то". Деликатное, неуверенное "где-то" — это метка группы.
А еще любой не принадлежащий к группе тип мужского пола именовался тогда "клоуном", независимо от происхождения и социального статуса. Клоуном значился и университетский профессор, и рабочий с кирпичного завода — и тот, и другой относились к тем, кто "вопросов не решает", просто живёт и работает, не знает ходов-выходов, теневых каналов, ночной жизни, не имеет что дать и не умеет взять. Да и давать ему в общем-то не за что, разве что он вдруг окажется в числе помощников, втаскивающих на пятый этаж пианино или холодильник.

Но оставим сентенции...
— Бандиты наехали, — объяснила мне Света, когда я до нее дозвонился. — Какие-то залётные, как сказали менты. — Она на секунду замолчала. — Хромов стрелял в них сверху, с крыши, пока у него не кончились патроны, а потом типа как испарился — его до сих пор не могут найти.
— Странно, — промямлил я. — А что с оборудованием?
— Распродаю помаленьку, — довольно бодро ответила Света. — Машины все в принципе универсальные, они годятся не только для водки. Кое-как выживаем... но Швейцарию я теперь вспоминаю с ностальгией.
— Сняла с языка... — согласился я. — Не сказать, что работа в Бундесе у меня была лёгкой и престижной — но чувствовал я себя спокойно, и это несмотря на просроченную визу.
— И что мешает вернуться? — удивилась моя соучредительница.
— Ну, — начал я, — во-первых надо продать здание, как я понимаю. Во-вторых, Лиза уже на пятом месяце...
— О! — перебила меня Светлана. — Ты молодец, размножаешься...
— Да, — без выражения продолжил я. — И третье: меня выслали за нарушение визового режима, так что на пять лет въезд в бундес для меня закрыт.
— Ну... — снова перебила она. — Это вопрос решаемый. Купишь себе новый паспорт — и все дороги тебе снова открыты.
— Знать бы только куда по ним двигаться, — уныло проговорил я.
— Это факт, — согласилась Светлана. — Детки как-то не дают времени об этом задуматься... И кстати... — Она, как было слышно в трубке, с удовольствием отхлебнула чего-то жидкого. — Тащи своего нового спиногрыза ко мне в детский сад, когда он родится.
— В Володарку? — удивился я.
— Почему в Володарку, — немного обиделась Света. — У меня квартира теперь в Дзержинском районе, возле Литейного. Там же и помещение для деток, их уже с дюжину: мои двое, плюс Настин Кеша, ну и еще десяток, все от хороших родителей. И две няни на полной ставке, это помимо француза-воспитателя.
— Француу-уза? — не поверил я.
— Именно француза, — захохотала она. — Лягушатники нынче дёшевы, у них там на родине кризис.
— Так может быть возродим канал? — вдруг предложил я. — Только уже без геккона. Пригласим Кастанеду, организационно объединимся с "Мескалином"...
— Ага, — захохотала она. — А в опекунский совет кооптируем Ленина и Зиновьеву.
— Надо бы как-то найти Хромова, — добавил я.
И мы договорились в ближайшее время встретиться, чтобы в деталях обсудить все эти смелые проекты.