Первый круг Ада. Преторианец

7 апреля 30 года от Рождества Христова

Иерусалим, Иудея, провинция Римской Империи

На самом деле, граф Вальтер фон Шёнинг не был ни графом, ни Вальтером, ни фон Шёнингом… ни даже немцем. Он был чистокровным римлянином из сословия всадников (как и Понтий Пилат) и к моменту евангельских событий (точнее Великого Шоу на Голгофе) был уже сорокалетним легатом императора Тиберия Юлия Цезаря Августа.

Впрочем, «легатом» его называли неофициально, ибо официальный обладатель этой должности подчинялся не императору, а римскому Сенату. Легат был официальным представителем римского Сената при наместниках римских провинций и командирах римских легионов (последние представляли собой власть военную на тех территориях, где они находились).

Существовали как постоянные легаты, так и легаты чрезвычайные; последние назначались на определённое время для выполнения определённой задачи, поставленной римским Сенатом. Наместнику пропреторской провинции (пропретору) полагался один постоянный легат; наместнику более важной и значимой проконсульской провинции (проконсулу) – три.

Впрочем, некоторым удавалось значительно превысить это количество – так, знаменитый Гней Помпей добился получения пятнадцати легатов, а одному его коллеге удалось получить аж двадцать пять.

Чрезвычайных легатов было максимум по два (у пропретора) или по четыре (у проконсула); позднее максимум по три (и у того, и у другого); однако в особо важных случаях назначалось пять или даже десять.

Луций Корнелий Пулл формально числился в императорской Преторианской гвардии, однако на самом деле он был личным помощником императора Тиберия по особым поручениям. Если быть совсем точным, то императорским решалой – специалистом по решению проблем, постоянно возникавших у империи (и потому у императора и римского Сената, которые очень сложным – и зачастую не очень понятным образом делили верховную власть в Риме).

Луций был чистокровным римлянином, рождённым в семье из сословия всадников (эквитов) – второго сословия в сложной римской иерархии после сенаторов. Первоначально — в так называемую «царскую эпоху» и в раннереспубликанский период — это была сражавшаяся верхом патрицианская знать. Однако впоследствии (как это часто бывает) всадники превратились в финансовую аристократию Рима.

Материальной базой которой было владение крупными денежными средствами и недвижимым имуществом. Через двенадцать столетий аналогичная метаморфоза произойдёт с другой европейской военной знатью – тамплиерами.

Как положено римским всадникам, по достижении 16-летнего возраста Луций поступил на службу в римскую армию. Участвовал в подавлении Великого Иллирийского Восстания (где и познакомился, и сблизился с будущим императором Тиберием) и в ряде других военных операций.

При этом участвовал в основном не в лобовых столкновениях на поле боя, а в не менее рискованных (и зачастую не менее важных) специальных операциях. Поэтому неудивительно, что после возвращения в Рим Луций поступил на службу в преторианскую гвардию.

Которая, помимо охраны императора, выполняла функции внутренней и внешней императорской разведки, а также тайной (действительно тайной, ибо о её существовании не знал практически никто) имперской полиции.

Два тысячелетия спустя похожую организацию создаст Генрих Гиммлер. Она предсказуемо получит (в узких кругах) неофициальное название «преторианцы фюрера». Всем остальным она станет известна под аббревиатурой СС…

Из эквитов традиционно комплектовался командный состав римской армии, поэтому неудивительно, что Луций довольно быстро занял командную должность и в Преторианской гвардии – точнее, в службе внутренней разведки.

Он стал одним из первых преторианцев, кто осознал колоссальный потенциал (с точки зрения службы внутренней информации) имперской транспортной системы (cursus publicus) и, особенно, так называемых фрументариев.

Изначально фрументарии занимались поставками продуктов для римской армии. Находясь в постоянных разъездах, они хорошо знали дороги, обычаи и язык населения, имели повсюду связи и владели ценной информацией.

Поэтому их часто использовали для сбора сведений о положении на местах (как в метрополии, так и в провинциях необъятной Римской империи). А для настоящих разведчиков и шпионов (и специалистов по политическому сыску) должность фрументария являлась идеальным прикрытием их основной деятельности.

Луций Корнелий Пулл практически с нуля (и почти единолично) создал просто грандиозную сеть, занимавшуюся как добычей важнейшей внутренней информации, так и политическим сыском. И регулярно использовал её для решения разнообразных, скажем так, внутренних проблем империи.

В конечном итоге он так отличился на этом поприще, что император Тиберий сделал его своим личным помощником, подчинявшимся только ему и выполнявшим только его поручения. В тридцатом году новой эры (впрочем, тогда он ещё не знал, что новой – римский календарь того времени радикально отличался от нынешнего) работа (точнее, служба) занесла его в Палестину.

Точнее, в Иерусалим, где еврейские зелоты и прочие инсургенты, террористы, религиозные фанатики и просто бандиты доставляли Риму едва ли не больше хлопот, чем все остальные провинции вместе взятые.

Не в последнюю очередь потому, что компетентность тогдашнего префекта (губернатора) Иудеи Понтия Пилата (происходившего, как и Луций, из сословия всадников) в вопросах управления провинцией, мягко говоря, оставляла желать лучшего. Много лучшего. Очень много лучшего.

Луций ситуацию выправил (насколько это было вообще возможно, учитывая отвратительный характер и вопиющую некомпетентность Пилата, не говоря уже о хронической коррумпированностии последнего).

Но нужно было, как говорится, некоторое время подержать руку на пульсе событий, а для этого, в свою очередь, понаблюдать (и послушать) местных активистов (на предмет их потенциальной опасности для спокойствия и благополучия Империи). Разумеется, лично – в этих вопросах Луций не доверял никому и никогда.

Его внимание привлёк некий Иисус Назарянин. Как и многие образованные римляне (если не подавляющее большинство оных), Луций был агностиком. Иными словами, крайне скептически относился к утверждениям о существовании бога (любого). Как и вообще любой потусторонней, сверхъестественной силы. Но Назарянин его впечатлил – и это ещё очень мягко сказано.

У Луция была совершенно уникальная способность к языкам (за несколько месяцев он так осваивал практически любой язык, что его практически невозможно было отличить от аборигена), а актёрскому мастерству его учили лучшие из лучших в Риме.

Поэтому для него не было ни малейшей проблемы так слиться с местным населением, что его никто не воспринимал иначе как еврея по крови и правоверного иудея по вероисповеданию.

Что позволило ему вживую наблюдать чудеса – реальные сверхъестественные чудеса – которые творил Назарянин. Сначала Луция это серьёзно напрягло, ибо с такими способностями стать абсолютным, непререкаемым лидером иудеев он мог легко и быстро – да и римлян впечатлить так, что они предпочтут лучше вообще уйти из Иудеи, нежели связываться со столь серьёзным персонажем.

Однако он очень быстро понял, что Иисус вовсе не собирается заниматься политикой. Ни в каком качестве. А заявления «дайте кесарю кесарево», «Царствие Моё не от мира сего» и особенно Нагорная проповедь на революционный манифест не тянули совершенно. Скорее наоборот.

Очень быстро он понял и другое – смертельно опасное для Назарянина. За четверть века работы в имперской тайной полиции Луций глубоко изучил суть человеческой натуры. И поэтому прекрасно видел, что Назарянин и его слушатели (даже ближайшие ученики) говорили на принципиально разных языках (хотя вроде бы на одном и том же - арамейском).

Он проповедовал ценности, идеалы и цели сугубо духовные – спасение в загробном мире, в первую очередь. Евреи же видели в нём (точнее, хотели видеть) несколько облагороженную версию Вараввы – мятежника, террориста, убийцы и разбойника, по которому давно плакал крест палача.

Иными словами, политического и военного лидера, который возглавит мятеж и, используя свои сверхъестественные способности, наконец освободит их от ненавистной власти гоев (сиречь римских язычников).

Ясно как божий день было Луцию и то, что в самом ближайшем будущем их ожидает жестокое разочарование. Когда они поймут (а поймут это они очень скоро – ибо с умственными способностями у евреев дело обстояло лучше, чем у любой другой нации – включая римлян), то либо сами его убьют (возможно, с особой жестокостью), либо сдадут римской власти, обвинив в чём-нибудь вполне достаточном для вынесения смертного приговора.

Что и произошло – прямо перед праздником еврейской пасхи. Как Луций и предполагал, обвинение в попытке свержения существующего порядка (как местной, так и римской власти) было настолько шито белыми нитками, что даже префект (который убивал иудеев десятками и сотнями по совершенно смехотворным поводам) заявил, что всё это чушь собачья и что он не видит в нищем проповеднике ни малейшей опасности, а в его словах и поступках ни намёка на событие преступления.

Потом, правда, резко поменял своё мнение (не иначе, перепуганные перспективой потери религиозной власти первосвященники дали неслабую взятку). И приговорил Назарянина к ужасной смерти – избиению флагрумом (что само по себе вполне могло привести – и нередко приводило – к летальному исходу) и последующему распятию.

Что, с точки зрения легата, являлось грубейшим нарушением римского закона. Но это с одной стороны. С другой же первейшей обязанностью префекта являлось не соблюдение закона, а поддержание мира и спокойствия в провинции.

А поскольку оправдание проповедника (в полном соответствии с римским законом, надо отметить) автоматически вызвало бы нешуточный конфликт с практически всеми местными «авторитетами» (духовными и светскими), ради сохранения мира можно было и пожертвовать… одним юродивым.

В общем, налицо был совершенно очевидный конфликт между законом, с одной стороны, и с имперской realpolitik, c другой (отсюда и мрачное расположение духа всадника). А ситуация была такой, что разрешить этот конфликт (в ту или иную сторону) необходимо было в ближайшие даже не дни. А часы.

«Я очень хорошо тебя понимаю» - совершенно неожиданно раздался откуда-то из-за спины Луция задорно-доброжелательный голос. Что было ещё более неожиданным, женский. Голос продолжил:

«Выбор между имперским законом и имперскими интересами действительно сделать очень и очень непросто. Особенно если на размышление отпущены считанные часы…»

Луций обернулся словно ужаленный. Впрочем, голос его действительно в каком-то смысле ужалил. Ибо означал, что тщательно выстроенная им система личной безопасности оказалась не столь непроходимой, как ему представлялось.

Что в Иудее того времени было для него в самом прямом смысле смертельно опасно. Ибо в Иерусалиме было немало отмороженных на всю голову сикариев – фанатиков-террористов, не брезговавших никакими средствами (и политическими убийствами тоже – особенно влиятельных римлян) для достижения своей заветной цели.

Не просто достижения независимости от Рима (восстановления независимого еврейского государства в Иудее), а полной зачистки последней от язычников. С их кочки зрения, жить в Земле Обетованной имеют право только евреи – все остальные должны либо покинуть Палестину, либо умереть.

Название «сикарии» происходило от названия длинного изогнутого кинжала, который эти киллеры носили кинжал под своей одеждой-тогой.

Две тысячи лет спустя ситуация станет диаметрально противоположной. Другие фанатики поставят себе цель (и едва её не достигнут) полностью зачистить другую Землю Обетованную (Лебенсраум) от евреев. С их кочки зрения, жить в Лебенсрауме имеют право только не-евреи, а все евреи должны будут либо покинуть Лебенсраум, либо умереть.

Но это произойдёт лишь два тысячелетия спустя. А сейчас… сейчас Луций Корнелий Пулл в самом прямом смысле остолбенел (чего с ним до того не случалось ни разу). И полностью потерял дар речи (аналогично).

Ибо перед ним, на расстоянии буквально пары шагов стояла женщина ослепительной, оглушительной, просто убийственной красоты. Красоты абсолютно совершенной и потому неотмирной – человеческие существа просто неспособны произвести на свет столь идеальное, совершенное творение.

Облачена (именно облачена, а не просто одета) незнакомка была в типичный наряд знатной римской женщины. Белоснежная шёлковая туника таларис с длинными рукавами.

Длинная, до щиколоток тёмно-алая (яркие цвета не поощрялись) шерстяная стола (как и полагается, с короткими рукавами, ибо туника была с рукавами длинными), перехваченная чёрным по-армейски широким поясом с огромной странной золотой пряжкой в форме колеса со спицами в виде молний.

На столе отсутствовала теоретически обязательная пурпурная оборка по нижнему краю. Облачение незнакомки завершали ботинки-кальцеи (закрытые, ибо в начале апреля в Иудее было ещё холодновато). Тоже почему-то чёрные.

Чёрный-белый-красный. В высшей степени эффектное (если не самое эффектное) сочетание цветов.

Незнакомка обратилась к Луцию на «народной латыни», как и подобает знатной римской даме. Однако её латинский был каким-то странным. С одной стороны просто идеально правильным (возможно даже, что слишком правильным), а с другой каким-то неотмирным.

За время работы в имперской службе внутренней информации, Луций исколесил едва ли не всю Италию. И потому был знаком со всеми без исключения диалектами народной латыни. Поэтому был готов поклясться, что диалект незнакомки был совершенно уникальным.

Незваная гостья обворожительно улыбнулась. «Ты совершенно прав. Я действительно говорю на совершенно уникальном диалекте народной латыни. И моя красота действительно и совершенна, и неотмирна…»

Сделала театрально-многозначительную паузу – и добавила:

«И я действительно могу читать мысли человеческих существ. Как и не-совсем-человеческих. Сначала это раздражает моих собеседников, но они очень быстро привыкают. Привыкнешь и ты…»

К Луцию неожиданно вернулся дар речи (у него мелькнула мысль, что не без воздействия незнакомки). «Кто ты? И как ты сюда попала?»

Второй вопрос был совершенно не праздным. Ибо система личной безопасности императорского решалы была выстроена настолько надёжно, что, как говорится, и мышь не проскочит. А тут целая взрослая женщина просочилась…

Незнакомка пожала плечами: «Очень просто попала. Захотела прийти - и пришла. Помешать мне никто не мог и не может, ибо я могу стать невидимой и неслышимой для кого угодно когда угодно, и где угодно. И оставаться невидимой и неслышимой ровно столько, сколько мне будет нужно…»

В подтверждение этих (мягко говоря) шокирующих слов незнакомка исчезла, как будто её и не было. А через считанные секунды появилась – только уже в прямо противоположном углу таблинума - кабинета императорского легата.

После чего, наконец, решила представиться:

«Меня зовут Элина. Однако я предпочитаю, чтобы меня называли Лилит. Это древнее и очень красивое ассирийское имя…». На ассирийку она была совершенно не похожа. Впрочем, она была вообще ни на кого не похожа. Женщина без национальности. И добавила: «Можешь считать меня посланницей богов. Если быть более точной, то Иеговы. Адоная. Эла. Саваофа. Бога еврейского народа…»

Что прозвучало, мягко говоря, странно – ибо на еврейку она была уж совершенно точно непохожа.  «Чтобы это ещё раз доказать…» - она улыбнулась.

Не спрашивая разрешения, Элина/Лилит буквально в одно мгновение переместилась к камину, в котором вот уже несколько дней горел огонь (Луций в основном работал с документами – донесениями агентов со всех уголков беспокойной Иудеи, а первые дни апреля выдались необычно холодными).

После чего аккуратно закатала рукава туники, наклонилась к огню… и зачерпнула полную пригоршню углей. Затем повернулась к Луцию и показала руки.

Совершенно ошалевший от такого представления легат с изумлением констатировал, что на белоснежной коже Совершенной не было ни намёка даже на самый слабый ожог. Элина бросила угли обратно в камин, отряхнула ладони, после чего приказала: «Прикоснись ко мне. Да не бойся – сейчас моя кожа ничем не отличается от человеческой…»

Строго говоря, это была неправда. Ибо никакой кожи в человеческом понимании у Лилит не было. Как не было вообще ни одного человеческого органа. Однако знать это Луцию Корнелию Пуллу не полагалось совсем. Ибо в данном случае уж точно «меньше знаешь – крепче спишь» …

Он с опаской прикоснулся к её ладони. И с изумлением констатировал, что её кожа действительно была самой обычной. Человеческой. Женской. Мягкой, нежной и тёплой. Просто тёплой, а не горячей.

«Теперь к делу» - неожиданно официальным (пожалуй, даже, командным) тоном объявила Совершенная. И продолжила, точнее, объявила: «Я пришла, чтобы тебе помочь. Помочь сделать правильный выбор…». Сделала паузу – и продолжила:

«… который состоит в том, что ты не должен вмешиваться в происходящее. Хотя мне прекрасно известно, что ты можешь своей властью императорского легата отменить приговор префекта и отпустить Иисуса на все четыре стороны»

И тут же совершенно неожиданно добавила: «И дело тут вовсе не в интересах Империи по сохранению мира и спокойствия в Иудее, которая и без конфликта римских оккупантов с местными властями та ещё головная боль…»

И это было ещё очень мягко сказано. Элина/Лилит глубоко вздохнула – и объяснила (понимая, что столь рациональному человеку, как Луций, лучше всё-таки всё «разжевать» максимально подробно и логично):

«Всё гораздо серьёзнее. Я знаю, что ты агностик, но тебе придётся поверить мне – пока просто на слово – что Священное Писание еврейского народа, в общем и целом, соответствует действительности. Как и проповеди Иисуса из Назарета… и самое жуткое описание Тартара, который является самой настоящей Преисподней. Геенной Огненной…»

В своё время Луций Корнелий Пулл изучил иврит (древнееврейский язык, на котором было написано еврейское Священное Писание) и потому мог читать эти священные книги в оригинале. Однако он предпочёл прочитать Септуагинту (собрание переводов этих книг на древнегреческий язык, выполненных в III—I веках до н. э. в Александрии). Перевод, согласное легенде, был выполнен семьюдесятью переводчиками – отсюда и название.

Он прослушал, пожалуй, большинство проповедей Назарянина (благо понимал и арамейский язык, на котором говорили евреи в Палестине); кроме того, его агенты тщательно записали вообще всё, что говорил Христос о Тартаре (который Иисус называл Геенной Огненной). Суть учения Христа об этом жутком месте состояла в том, что туда попадают души грешников на вечные мучения в пламени (возможно, не только в пламени).

Совершенная продолжала: «Представь себе самый жуткий кошмар. Самое жуткое одиночество. Самую ужасную боль. Увеличь в сто раз – и представь себе, что это длится вечность. Это и будет Ад…»

Если бы это заявила ему земная женщина (пусть сколь угодно красивая, знатная и влиятельная), агностик Луций Корнелий Пулл просто пожал бы плечами. Однако после столь впечатляющего представления, которое он только что увидел… в общем, он ей поверил. Безоговорочно поверил.

Элина/Лилит продолжала: «Господь Бог отделил Ад от нашего мира защитной стеной. Однако, чтобы не пустить Силы Зла – а Ад является миром Абсолютного Зла, по сравнению с которым самый страшный преступник просто нежный, и любящий ягнёнок – в наш мир, должны быть выполнены два условия…»

«Интересно, какие» - в высшей степени заинтересованно подумал Луций. Ибо однажды разведчик – всегда разведчик. Но, разумеется, промолчал. Ибо она всё равно озвучит оба – прямо сейчас.

Что она немедленно и сделала: «Первое условие состоит в том, что люди должны быть достаточно близки к Богу. К сожалению, в настоящее время они слишком от него отдалились…»

Будучи изрядно поднаторевшим во всякого рода интригах и заговорах, Луций начал понимать, куда ветер дует и о чём вообще всё это. Но решил промолчать. Пока. Совершенная продолжала:

«… поэтому, чтобы вернуть людей к Богу на безопасное расстояние…»

Очередная театрально-многозначительная пауза. «… необходимо организовать шокирующее представление вселенского масштаба…»

И объяснила: «Назарянин не человек. Он ближе к нам – метагомам, чем к людям. И потому бессмертен и неубиваем – нет такого оружия и способа, которые могли бы его умертвить…»

Луций кивнул. После представления «Элина и камин» он ещё и не в такое бы поверил. «… поэтому ни избиение флагрумом, ни распятие, ни даже удар копьём в сердце…». Которого у него на самом деле нет. Однако Луцию это знать не полагалось.

«… не причинят ему ни малейшего вреда»

«Он может чувствовать боль?» - заинтересованно спросил легат. Элина кивнула: «Если сочтёт это нужным. Однако в любом случае это будет терпимая боль – он не потеряет сознание от болевого шока…»

Что-то подобное Луций и предполагал. Лилит продолжала: «Поэтому на самом деле бичевание и последующее распятие Назарянина не противоречат римскому закону, ибо не причинят ему ни малейшего вреда»

После такого откровения выбор был очевиден от слова совсем.

«В течение трёх дней Иисус будет находиться в состоянии комы, внешне совершенно неотличимом от смерти. А на третий день он благополучно воскреснет и явится изумлённой публике…»

Такое представление Луцию Корнелию Пуллу и в голову не могло прийти. Как говорится, «век живи – век учись» …

«… которая тысячами, десятками тысяч и даже миллионами приблизится к Богу» - закончил он за неё. Что неудивительно – после такого-то представления.

Она кивнула: «В этом и состоит Божий План». На самом деле, не только (и не столько) в этом, но это легату знать не полагалось.

«А второе условие?» - в высшей степени заинтересовано осведомился он. Ибо был очень внимательным слушателем (положение обязывало). «А второе условие» - эхом ответила Совершенная, «состоит в том, чтобы не позволить обитающим в нашем мире Слугам Дьявола – который очень даже существует и весьма активно действует – пробить защитную стену с нашей стороны…»

«Так вот зачем я вам понадобился…» - усмехнулся решала.

Элина кивнула: «С незапамятных времён в нашем мире существует тайная организация, смыслом существования которой является борьба со Слугами Дьявола… который мы называем нефилимами…»

Тайная полиция Господа Бога. Некий, пусть и отдалённый аналог Преторианской гвардии. Впрочем, в достаточной степени аналог, чтобы Луций чувствовал бы себя в этой организации вполне себе уверенно.

Лилит продолжала: «После шоу на Голгофе наш мир изменится настолько радикально…». Луций кивнул. Странно было бы, если бы после такого мир изменился не радикально…

«… что потребуется радикальная реорганизация нашей Сети…»

Для осуществления которой наиболее целесообразно пригласить человека хоть и с большим соответствующим опытом, но со стороны. Плавали – знаем…

«… которую мы и решили поручить тебе…»

Он мгновенно кивнул: «Я согласен». Ибо, честно говоря, императорская служба ему уже порядком надоела. А тут перспективы открывались просто безбрежные. В самим прямом смысле слова.

Элина удовлетворённо улыбнулась: «Ну вот и отлично. Завершай здесь свои дела и возвращайся в Рим. Я сама тебя найду…»

И исчезла, как будто её и не было. Что Луция Корнелия Пулла нисколько не удивило. Не удивился он и когда ко внешнему посту охраны подошёл еврейский мальчик и передал записку для легата. Записка была от Назарянина, который просил его поговорить с ним – в темнице.

Назарянин предсказуемо повторил практически то же самое, что сказала Лилит (хотя её он даже не упомянул). Только немного другим словами. Объяснив, что на кону стоит ни много, ни мало спасение человечества от уничтожения силами Зла и превращения нашего мира в филиал Ада.

И что нет другого способа спасти человечество кроме как организовать «шоу на Голгофе» (Иисус, правда, представил её как «искупительную жертву», но оба они, разумеется, всё поняли).

Луций не стал препятствовать казни. Но и присутствовать при оной тоже не стал – на два дня уехав из города на побережье Средиземного моря. Вернулся он на третий день – исключительно потому, что в самом конце их беседы Иисус сообщил ему, что воскреснет на третий день после казни. Реально воскреснет.

Луций не то, чтобы не поверил Назарянину (а до того Лилит) … просто уже давно взял за правило основополагающий принцип «доверяй, но проверяй». И потому на третий день утром пришёл к могиле Иисуса - вырубленной в скале гробнице, принадлежавшей Иосифу Аримафейскому (одному из самых богатых, знатных и уважаемых иудеев, члену Синедриона, и до кучи личному другу Понтия Пилата).

И.… да, в общем-то, не удивился увиденному. Гигантский камень, закрывавший вход в гробницу, был даже не отодвинут, а прямо-таки отброшен в сторону (как такое могло быть сделано, Луций решительно не понимал – но раскалённые уголья в ладонях Лилит тоже были за пределами человеческого понимания).

Стража, поставленная лично Пилатом (до которого тоже дошли слухи о грядущем воскресении Назарянина), безбожно дрыхла (несмотря на то, что сей проступок карался смертной казнью) ... а гробница была пуста. Совсем.

Впрочем, это вовсе не обязательно означало, что событие Воскресения имело место – ибо теоретически сдвинуть камень было всё-таки возможно (перемещали же строители египетских пирамид – кстати, тоже евреи – несравнимо более тяжёлые блоки). Как и усыпить стражу. Природному скептику Луцию нужны были гораздо более убедительные доказательства.

Которые не заставили себя ждать. Точнее, который. Ибо тем же вечером Назарянин лично, собственно персоной явился к нему в небольшой дом рядом с дворцом префекта, который служил одновременно и офисом, и служебной квартирой легата.

Предъявил раны на руках и ногах (от гвоздей – какой-то идиот из службы исполнения смертных приговоров распорядился не привязать, как это обычно делалось, а прибить Иисуса к кресту) и между рёбер – от удара копьём Лонгина, который решил таким способом проверить, действительно ли приговорённый на кресте отошёл в мир иной.

Идиота – по личному распоряжению Луция - установили быстро (на следующее же утро после явления Христа), немедленно арестовали, судили и в тот же день казнили усекновением головы. Формально нашлось за что, фактически – за явно чрезмерную жестокость.

А Назарянин… сделал Луцию предложение, от которого тот не смог отказаться. И по финансовым соображениям – Иисус предложил Луцию оклад и премиальные в десятикратном размере по сравнению со службой императору (с которой уходить было не нужно – совсем даже наоборот) … и по соображениям тщеславия.

Ибо Назарянин предложил Луцию стать де-факто самым могущественным человеком в Его Церкви. Причём трёхликим.