Дубровский и другие или опять про Собачий поселок

 Валера Дубровский носил звучную дворянскую фамилию из известной пушкинской повести, но звали его больше как-то по-примитивно-плебейски просто Дубрик. Да, именно Дубрик, и это прозвище подходило ему гораздо больше, чем фамилия благородного разбойника из незабвенной классики. Он был другом и собутыльником Кировца, о котором я рассказывал в предыдущей главе своего рассказа про Собачий поселок. Жил он в старом финском доме, построенном еще пленными немцами на поляне, так называлось это место в центре поселка, поляна, потому что это было открытое пространство, не застроенное домами, они стояли лишь по краю ее, образовывая круг, в середине которого стояла одинокая телефонная будка для связи с внешним миром, но потом как-то загадочно исчезнувшая в наступивших девяностых годах.
Дубрика я помнил с детства, я видел, как он пришел из армии и сидел абсолютно пьяный в десантной парадке с акселем из строп и лихо заломленном голубом берете, мы с мальчишками катались на велосипедах и с удивлением остановились и смотрели, как он куражится с собутыльниками около деревянного стола в своем огороде, заставленного полностью портвейном из нашего поселкового магазина.
Потом я подрос и не видел его много времени, он был старше меня лет на десять или даже больше, а я дружил со сверстниками, а он завел семью, жил с женой и маленьким сыном, работал в гараже водилой на грузовике. Но потом в девяностые все полетело куда-то в тар-тарары вместе с государством, на котором находился Собачий поселок. Дубрик приехал откуда-то и поселился опять в своем старом доме, он ругал женщин своим сиплым прокуренным голосом, особенно доставалось его жене и последней сожительнице. Говорил, больше никогда не женится, хотя он был тогда еще довольно молод и ему было чуть больше тридцати, но это по годам молод, но вид у него был абсолютно непрезентабельный, он был небольшого роста и чем-то напоминал певца-эмигранта Вилли Токарева, усы с бакенбардами а-ля наследие семидесятых, для создания образа мужчины тех лет ему не хватало только расклешенных брюк. Он нигде не работал и жил тем, что сдавал вторую половину своего финского дома и всегда был рад тому, кто приходил к нему с выпивкой. Иногда я привлекал его для грубой помощи в отделке шкатулок, но он всегда просил выпить вперед, и поэтому за ним все приходилось переделывать, чем я был очень недоволен. Да, помощник он был ненадежный, сколько я его наблюдал, он был или пьяный, или в поисках.
— Где чо взять? Есть чо?Был его единственный вопрос. После этого следовали жалобы на жизнь, на недостаток еды, на собутыльников, что кто-то выпил больше и ему не досталось, или кто-то выпил один и не налил ему. В общем-то, на этом темы для разговоров и ограничивались, правда, мы еще с ним армию вспоминали, и он сообщил мне, служил в авиации, на что я ему задал резонный вопрос: а почему же он в десантной парадке пришел на дембель? Он перепугался и стал оправдываться, насмешив меня этим.
Мой дружок детства Затей снял у него полдома, после того как предыдущий квартирант, не выдержав шума мутных компаний за стенкой, съехал от него. Мы там устраивали кутежи, водили девушек и всегда наливали Дубрику, который тут же просительно появлялся в дверях. Женщины, я так понял, его уже не интересовали, ему главное, что было что выпить, а если и появлялся какой интерес, то только к тем, кто разделял с ним совместную выпивку.
Одно время он поселил у себя бывшую одинокую соседку, спившуюся бабушку Трепачиху, дом ее стоял раньше напротив Дубрика через дорогу, сын ее по пьяни убил себя из охотничьего ружья, дом потом снесли и дали ей квартиру от государства. Как она оказалась вновь на Собачьем поселке, я не ведал, но тот факт, что она жила с Дубриком, я помню отчетливо. Как они вдвоем мутными глазами смотрели в окно и видели, кто идет мимо, надеясь, что кто-то все-таки зайдет к ним и нальет им вонючей поселковой сивухи первого перегона, а когда этого не происходило, они шли, держась друг за друга, униженно клянчить самогонку с виноватыми глазами у самодовольных бутлегеров. Но никто им не наливал, потому что они везде были должны. А хитрый самогонщик дядя Миша, худенький маленький старичок, вечно копающийся в своем старом «Москвиче» и ловящий страждущих клиентов на улице, еще и прикрикивал на них, прогоняя несчастных, и они обреченно шли назад к себе в финский дом, продать и пропить им было уже нечего, и была единственная надежда на пенсию бабушки, из-за нее Дубрик только и держал Трепачиху у себя.
Но на ее пенсию была еще претендентка, ее старинная подруга с молодости, веселая бойкая бабушка Катя Краснова, она жила внизу поселка в своем маленьком щитовом домике и вела тоже довольно разгульный образ жизни, невзирая на свой почтенный возраст. Они получали пенсию и начинали пировать, бесконечно посылая бедного Дубрика за самогоном, он курсировал не переставая день и ночь по первому приказу своенравной Кати и подчиненной ей Трепачихи, а когда он ослушался ее, она в пьяном гневе схватила топор и саданула ему по руке, которую он вовремя выставил, чтобы защитить свою голову, куда она намеревалась его ударить. Но потом, сразу остыв, сама перебинтовала ему поврежденную конечность и так напоила его, что он наутро даже не вспомнил, почему у него перебинтована рука и он с трудом шевелит пальцами. Но старушечьи небольшие пенсии после недельного пьяного кутежа с самогоном и различными закусками обычно иссякали, и оставались деньги только на продукты на оставшиеся три недели. Так продолжалось из месяца в месяц, неделя веселого пьяного куража и три недели томительного ожидания в надеждах, что кто-то нальет.Дубрик бесцельно лежал в своей загаженной, вонючей комнатке, куря «Приму» и смотрел в потолок, мечтая о выпивке. В его доме пахло бедностью и неуютным, от которого хотелось бежать. Но бежать ему было некуда, поэтому он пускал дым кольцами, а бабули в это время гуляли по поселку под ручку, дыша свежим воздухом и вспоминая свою молодость, свои любовные приключения и страстные романы на электромоторном заводе, где Катя работала кладовщицей, а Трепачиха — в цеху на нескольких станках.
Иногда они ругались и начинали толкать друг друга опять же из-за воспоминаний о тех далеких уже страстях. Катя не могла простить Трепачихе, как она увела у нее Васю, мастера-наладчика, здорового малого с таким же немалым мужским достоинством и глупым выражением рябого, большого лица. Сначала он ходил к Кате, и они запирались в ее кладовке в обеденный перерыв, но потом она ему надоела, и он стал оказывать знаки внимания ее подруге. А потом вообще бросил Катю и стал ублажать молодую тогда еще и стройную Трепачиху, водя в тот же обеденный перерыв, когда цех пустел, в свою подсобку. Но потом бросил и ее и переключился на манерную выскочку Леночку из заводоуправления. Тогда обиженные подруги, сплоченные общим любовным страданием к глуповатому и похотливому Васе, подстерегли и облили модную разлучницу машинной отработкой с головы до ног.
И сейчас, поругавшись, потолкавшись и вспомнив об этом, они засмеялись и миролюбиво обнялись и продолжили прогулку по улицам поселка. Иногда их приглашал к себе дядя Миша, который с утра до вечера впаривал самогонку проходящим, делая вид, что ремонтирует машину. Ну, машину-то он, может, и ремонтировал, но главная его цель была продажа вонючего пойла. С чем он успешно и справлялся, реализуя свой незамысловатый бизнес-план. Дом у него был вторым после самогонщицы Сорокиной, место проходное, дядя Миша всегда начеку, заговаривая со страждущими о разных разностях и в итоге оставаясь всегда в барыше. На вырученные от продажи огненного напитка деньги он приобрел тогда дорогущую японскую видеодвойку и с гордостью, пригласив меня к себе, демонстрировал модный и престижный в 90-е годы технический аксессуар. У меня тоже был видик с кассетами, и он иногда просил что-то посмотреть. Я, конечно, давал, а он за это одаривал моих помощников, Сварина и Шадаева, вожделенной поллитровкой. Но потом ему надоели боевики, ужасы и мелодрамы, и он стал у меня выпрашивать что-нибудь погорячее, хитро посматривая по сторонам и суетливо стесняясь.
— Ну ты понял, о чем я?
— Да понял, конечно, дядя Миша, — засмеялся я и отсыпал ему целый пакет видеопленок определенной направленности, которые выменял под закрытие Измайловского вернисажа у московского деда, чем-то напоминающего не пойманного доблестной милицией сексуального маньяка, на непроданные или бракованные шкатулки. Дядя Миша радостно схватил пакет и побежал смотреть, обещая поить моих сотрудников бесплатно целый месяц, пока всё не посмотрит.
И вот как-то самодовольный и вдохновленный ранними утренними просмотрами пикантных эротических сюжетов с горячими красотками и мускулистыми самцами, дядя Миша встретил проходящих мимо его гаража страждущих бабушек-подруг. Он, видимо, представил себя героем тех фильмов, а не маленьким тщедушным старикашкой. В своем воображении он рисовал себя мускулистым мачо, покоряющим стройных красоток своей невероятной мужской силой. С женой, глуховатой Любой, он жил раздельно, в разных комнатах, постоянно конфликтуя, деля доходы от продажи сивухи, поэтому он, обещав налить, пригласил скучающих бабушек к себе и начал демонстрировать им на своем чуде японской техники те видеокассеты, которые я ему дал. Бабули быстро оприходовали поллитровку и, закусив соленым бочковым огурчиком, с интересом уставились подслеповатыми старческими глазами на голубой экран, где спаривались экранные красотки и мускулистые накачанные парни.Сначала они как-то стеснялись и отворачивались, стыдливо отводя глаза, но дядина Мишина сивуха через некоторое время растеклась по их престарелым сосудам, и они взбодрились, повеселели и уже без стеснения уставились в экран, комментируя происходящее.
— Смотри, смотри, как у Васьки, такой же здоровый, ха-ха, — смеялась Катя.
— Помнишь, он тебе как вдул, и ты вопила на весь цех?
— А ты сама-то как выла, когда он тебя на складе раком поставил, хорошо, наши все на обед ушли, — отвечала ей Трепачиха.
А дядя Миша с удовольствием менял кассеты, демонстрируя всё новые эротические сюжеты и хвастаясь старухам новомодной японской видеодвойкой.
А бабушки углубились в воспоминания молодости, смеялись, охали, потом опять смеялись и вдруг заплакали сразу обе в голос, понимая, что молодость прошла и они никогда не будут такими красотками, как на экране, и никто их больше не возжелает и не полюбит, а впереди только старость и немощь. Они, рыдая, смутили дядю Мишу, он-то ждал от них другой реакции, а они, намочив ему своими солеными горькими слезами пол его маленькой комнатки, отправились медленной нетвердой походкой восвояси.
Как-то весной я собирался на вернисаж и попросил Дубрика помочь мне донести тяжелую сумку до вокзала. Я восстанавливался еще после перелома лодыжки и поэтому ходил с трудом, и один бы хромая я не смог дотащить свои шкатулки до рынка. Дубрик согласился, и мы уже ночью собирались отправиться в путь, как к нам в мастерскую как вихрь ворвалась Ольга Теренеева по прозвищу Тереза, соседка и подруга Ольги Сорокиной, довольно симпатичная дама, старше меня на пару лет. Она была в состоянии сильного опьянения и вдруг возжелала близости со мной, мотивируя это тем, что я всех тут девушек в окрестностях поселка осчастливил любовью, а ее незаслуженно обделил своим вниманием. Но я не знал, как отделаться от нее, мне же в Москву на вернисаж надо, любовное приключение с нетрезвой красоткой Терезой никак не входило в мои планы. Я ей пытался объяснить, но она ни в какую и тянула меня в мою спальню за руку под смех развеселившегося Дубрика. А потом вдруг, видя мое нежелание, решила ехать с нами в Москву и, схватив на пару с Дубриком мою тяжелую сумку, набитую шкатулками, потащила ее на вокзал. Я был рад нежданной помощнице и шел налегке сзади, прихрамывая на больную ногу. Дойдя по темному и пустынному городу до оживленного вокзала, несмотря на ночь, мы втроем погрузились в кооперативный автобус и отправились в сторону Москвы. Я расположился с Ольгой, она доверчиво прижалась ко мне, и мы, немного потискавшись, задремали, убаюканные теплом салона и мерным рычанием автобусного дизеля. Я ей обещал, что когда вернемся назад, я обязательно займусь с ней, и мы выпьем шампанского, а потом уединимся в спальной моего старого дома. Она прижалась и заснула на моем плече, дорога пролетела быстро, и под утро мы приехали в серую весеннюю Москву. Ольга проснулась, не понимая, где находится, мы с Дубриком смеялись над ней, а она, наивно хлопая накрашенными ресницами, просила нас поехать назад. Я обещал, что продадим шкатулки и вернемся домой, но она, раздраженная и отрезвевшая, зябко куталась в свою куртку и, попросив у меня денег, отправилась назад на этом же автобусе, ругая себя и веселя нас с Дубриком. А мы, сев на метро, доехали до Измайловского вернисажа, где я продал большую часть того, что мы привезли, и довольный заработанными деньгами мы отправились, откуда приехали.
Приехав в город, мы отметили с Дубриком наше возвращение и веселые после распитой поллитровки пошли навещать нашу нетрезвую попутчицу, но она приняла нас холодно, Ольга уже была трезва и сердита, ей не нужны уже были мужские ласки, которых она только недавно так желала, и поэтому она нас грубо вытолкала и сказала, что она устала и хочет отдохнуть.
Но как-то, опять перепив, она забрела ко мне и хотела любви, у нее была странная черта, стоило ей перебрать с алкоголем, у нее сразу проявлялся интерес к мужчинам.Я тут, видимо, поблизости был единственный свободный кавалер, и она поэтому всегда устремлялась ко мне. Но ее пьяные выходки меня отпугивали, и я совершенно не хотел с ней вступать в отношения таким образом, кое-как отговариваясь от такой любвеобильной дамы. Один раз у нас только чуть не получилось, но она была трезва и стеснительно опускала глаза. Я шутя ей напомнил ее визиты и пригласил к себе. Она сказала, что у нее что-то болит и ей там мешает, и она не может сейчас сделать это со мной. Ну нет так нет, я успокоился и ушел домой в одиночестве. А потом ее закадычная подруга Сорокина, смеясь над ней, рассказывала, что она забыла вытащить тампон и думала, что у нее началось какое-то женское заболевание.
— Вот дура, на свидание собралась, а сама не знает, что у нее там, ха-ха. Киста, говорит, мешает. Вот так по-дружески она просветила нас с Затеем, когда мы как-то зашли к ней в гости. Мы посмеялись и посочувствовали незадачливой любовнице, да у меня к тому времени уже была девушка, поэтому я и не особо сожалел о несложившемся свидании.
А через некоторое время я с интересом узнал, что она ходит к Дубрику распивать и у них даже получились какие-то отношения. Я был, конечно, удивлен таким сюжетом, но потом узнал, что Ольга не работала и они продавали около парка плоды из заброшенных садов Собачьего поселка, яблоки, сливы. А также ездили за грибами и ягодами и всё несли на торг, этим и жили.
Последние годы я редко видел Валеру, он сдал свою вторую половину под склад подсолнечного масла двум ушлым торговцам и почти что не выходил из дома, пребывая в состоянии постоянного опьянения, конечно, такие регулярные возлияния для физического здоровья сорокалетнего мужчины ничем хорошим не окончились. Дубрик оставил этот мир в начале нулевых годов, еще совсем не старым, ему было всего сорок два. А потом в его бесхозном щитовом доме случился пожар, оставив лишь обгорелые остовы человеческого жилья, напоминая о том, что здесь когда-то кипела жизнь. А сейчас и этих напоминаний не видно, всё заросло деревьями и кустарниками, природа скрыла всё своим зеленым покровом. Вот такая короткая и нерадостная жизнь была у жителя Собачьего поселка Валеры Дубровского, а ведь он мог бы прожить ее совсем по-другому. Но это его выбор, его желание, его промежуток времени, отпущенный ему на земле.

Дорогие читатели мне интересно слышать ваше мнение на мои рассказы,прошу прокомментируйте,выскажите свое мнение!