Рассказ Покаяние

"Галицкий Осмомысл Ярослав! Высоко сидишь ты на своём златокованном столе,подпираешь горы венгерские своими железными полками…затворяешь Дунаю ворота…"
— "Слово о полку Игореве".

Осенью 1187 года Ярослав Осмомысл, князь Галицкой земли, тяжело заболел. Почувствовав приближение смерти, он созвал своих мужей и всю Галицкую землю: духовенство, бояр, сильных и худых, богатых и нищих. Три дня продолжалось его покаяние перед людьми.

Глава 1. Спор
Галич просыпался медленно. Над городом лежал серый утренний туман, скрывая от глаз далекие холмы и леса. Из-за Днестра тянуло сыростью. На княжеском дворе слышались голоса. Конюхи выводили лошадей, дружинники менялись у ворот, где-то звякнуло ведро, и тотчас раздался недовольный окрик.
Ярослав Владимирович проснулся до рассвета. Он лежал неподвижно и долго смотрел в темноту. Ему казалось, что за окном барабанит дождь. Но посмотрев в окно, увидел, что дождя не было. Наверное, где-то на дворе стекала вода с крыши.
Князь попытался повернуться на бок и почувствовал тяжесть во всём теле. Будто ночью кто-то положил на его грудь невидымый, тяжелый камень, который нельзя было просто взять и снять. Он сел, попытался глубоко вдохуть. Несколько мгновений сидел, опустив ноги на пол, и ждал, пока пройдёт головокружение. Не прошло.
— Мирослав, — тихо позвал он.
За дверью сразу послышался шорох:
— Здесь, княже.
Старый дружинник вошёл, не спрашивая разрешения. Он был силен и широк в плечах, хотя годы уже поработали над ним и согнули немного вперёд. Его борода давно стала седой, но глаза оставались мудрыми и ясными. На виске белел старый шрам, полученный, когда он защищал жизнь князя в одной из стычек.
Мирослав посмотрел на князя и нахмурился.
— Опять хвораешь князь?
— Не твоё дело.
— Моё.
Ярослав усмехнулся.
— С годами ты стал больно смел.
— Старый стал. Старым многое позволено.
— Кому это старым? Что позволено?
— Говорить правду князю.
— А молодым?
— Молодые ещё строят планы и надеются пожить подольше.
Ярослав тихо рассмеялся, но смех тотчас перешёл в затяжной кашель. Мирослав подал ему воды.
Князь выпил и долго держал тяжёлую чашу в руке.
— Сегодня же позови бояр. Буду говорить с ними.
— Всех?
— Тех, кто не оглох. И главное , может ещё слушать.
— Тогда придётся позвать мёртвых.
Ярослав грозно посмотрел на него.
— Чего?
— Живые у нас слушать не любят. А мертвые, сам знаешь...
Князь улыбнулся.
— Ладно уж. Позови всех.
Мирослав направился к двери, но неуверенно остановился.
— И сыновей?
Ярослав задумался и долго не отвечал.
— Княже?
— Владимира позови.
Мирослав ждал.
— И Олега.
— Обоих позвать?
— Я сказал — обоих!
К полудню палата наполнилась людьми разных сословий. Бояре стояли полукругом у стен. Кто-то говорил вполголоса, кто-то молчал. Несколько старших мужей держались поближе к княжескому креслу.
Ярослав сидел прямо и выглядел здоровым, хотя слабость всё чаще заставляла его опираться рукой на подлокотник. Перед ним лежал меч. Он не собирался использовать его в дело. Просто велел положить рядом с собой.
Мирослав стоял у двери и зорко следил за обстановкой. Он знал эту привычку князя. Когда Ярослав хотел говорить как правитель, рядом с ним всегда лежал меч. Когда хотел говорить как простой человек — меча не было. Сегодня меч лежал перед ним,  значит разговор предстоял серьезный.
Первым заговорил боярин Глеб Чагров. Он был уже немолод, сухощав, с длинным надменным лицом и тяжёлым взглядом.
— Княже, ты звал нас говорить о наследовании?
Ярослав посмотрел на него.
— Я ещё ничего не сказал.
— Но все знают — время пришло.
В палате стало тише. Никто не ожидал такого нетерпения от боярина.
— Какое время?
— Время назвать того, кто после тебя сядет в Галиче.
— После меня, — повторил князь.
Он сурово посмотрел на своих сыновей. Владимир стоял справа. Высокий, зрелый мужчина, сдержанный и молчаливый.
Олег был моложе и стоял чуть поодаль. Ярослав задержал на нём свой долгий взгляд.
Олег встретился с ним глазами, но не выдержал и почти сразу отвернулся.
Князь заметил это. И от этого ему стало ещё тяжелее говорить, но он продолжил.
— Ты спешишь похоронить меня, Глеб?
— Не дай Бог, княже.
— А говоришь так, будто могила уже выкопана.
— Мы думаем о земле. О твоей земле!
— О земле?
— О Галиче.
Ярослав положил ладонь на меч.
— Галич не сирота.
— Потому и спрашиваем, кому ты его оставишь.
Один из бояр, сидевший ближе к окну, вмешался:
— Старший сын есть старший сын. Всё должно быть по закону.
Владимир ничем не выдал своего волнения и даже не поднял головы.
Ярослав строго посмотрел на боярина.
— Ты говоришь о праве?
— О порядке, княже.
— Порядок...
Он произнёс это слово так, будто пробовал его на вкус. И так, и эдак. Каждый это слово перекручивает на свой лад, будто сухой орех грызет.
— А если порядок ведёт к распре?
Боярин пожал плечами.
— Распря начинается не от порядка, княже.
— От чего же тогда?
— От людей.
Ярослав усмехнулся.
— Вот именно — от людей.
Наступила тишина. Мирослав посмотрел на князя и увидел, как тот устал. Но эта усталость была не телесной. Она таилась глубоко внутри князя. В самом сердце. И тут ничем нельзя было помочь. Будто за одну ночь, Ярослав стал старше на десять лет.
Глеб Чагров заговорил снова:
— Все знают, что Олег тебе мил.
Олег вздрогнул, как от удара бичом, а Владимир недовольно поднял глаза.
Ярослав ничего не ответил и ждал.
— Все знают, — продолжил Глеб, — что ты хочешь оставить Галич ему.
— Кто тебе сказал?
— Люди говорят.
— Люди многое говорят.
— Но разве это неправда?
Князь внимательно посмотрел на Олега. Трудно было понять, чего больше в этом взгляде, любви или страдания. Тот стоял неподвижно, как каменный столб.
— Правда...
В палате кто-то тихо вздохнул. Владимир ничего не сказал. Но было заметно, как тяжело ему слышать такие слова.
Ярослав повернулся к нему.
— Ты сердишься?
— Нет, отец.
— Лжёшь.
Владимир впервые посмотрел ему прямо в глаза и не отвел взгляд.
— Я сержусь.
— На меня?
— На судьбу...
Ярослав кивнул.
— Это уже честнее.
Глеб усмехнулся:
— Вот видишь, княже. К чему всё ведёт.
— К чему?
— Старший сын сам говорит.
— А ты уже радуешься чужой обиде?
— Я радуюсь тому, что каждый знает своё место.
Ярослав резко поднял голову.
— Не тебе говорить мне о месте.
Голос его стал твёрдым. В нем появились те металлические ноты, которые заставляли слушать его слова, подчиняя всех своей воле.
— Я всю жизнь расставлял людей по местам. Сажал князей. Свергал князей. Мирил тех, кто хотел убить друг друга. Посылал дружину туда, где люди ещё не знали, что вскоре им прикажут быть врагами.
Он замолчал. Потом тихо добавил:
— А теперь не знаю, куда поставить собственных сыновей.
Никто не ответил и в палате повисла тревожная тишина. Все ждали дальнейших слов князя.
Тогда Олег сделал шаг вперёд.
— Отец...
— Молчи!
Олег остановился. Ярослав закрыл глаза, как будто от головной боли.
— Нет же... Говори.
— Я не просил Галича.
— Знаю.
— И не просил тебя выбирать меня.
— Знаю.
Владимир неожиданно повернулся к Олегу:
— Но он выбрал тебя.
— Я не виноват в этом.
— Знаю... Но от этого ещё тяжелее.
— Зачем ты так говоришь?
— Потому что боюсь.
Владимир посмотрел на отца.
— Я боюсь не тебя, отец.
— А кого?
— Тех, кто будет говорить за нас.
Ярослав медленно поднялся. Мирослав шагнул к нему, но князь остановил его рукой.
— Не трогай.
Он стоял, опираясь на стол.
— Вот теперь вы оба сказали правду.
Князь посмотрел на бояр.
— А вы?
Глеб Чагров нахмурился.
— О чём?
— Вы за кого будете говорить после моей смерти?
Никто не осмелился ответить.
— За Владимира? — спросил Ярослав.
Молчание.
— За Олега?
Ещё более тяжёлое молчание.
— Или за себя?
Глеб поднял голову.
— Мы служим нашей земле и тебе княже.
— Нет.
Ярослав произнёс это спокойно, будто взвешивая это слово на весах.
— Каждый человек служит сначала тому, кому хочет служить. А уже потом называет это землёй или долгом.
Боярин побледнел.
— Княже...
— Я знаю тебя, Глеб. Давно знаю.
— И ты знаешь, что я верен тебе.
— Это я тоже знаю.
Ярослав посмотрел на него долгим, пронзающим взглядом.
— Потому мне и страшно. За будущее этой земли...
После ухода бояр Владимир задержался. Казалось , у него остался вопрос, который он боялся задать при всех. Олег тоже остался, и стоял возле окна, задумавшись о чем-то своём. Мирослав в это время стоял на страже за дверью.
Ярослав посмотрел на сыновей.
— Подойдите ко мне. Оба.
Они подошли. Князь протянул руку Владимиру и тот взял её. Другую руку Ярослав протянул Олегу. Олег тоже взял её. Некоторое время отец держал их обоих, вкладывая в этот жест всю свою оставшуюся любовь и силу. Ему казалось, что так он сможет изменить судьбу и исправить то, что вызывало его тревоги последние годы.
— Вы думаете, я одного люблю больше?
Олег молчал. Владимир тоже ничего не решился сказать.
— Думаете?
Владимир ответил первым:
— Иногда.
Ярослав кивнул.
— И ты?
Он испытывающе посмотрел на Олега.
— Я тоже.
Князь улыбнулся. Но эта улыбка была печальной
— Значит, я плохой отец.
— Нет, — сказал Олег.
— Почему?
— Потому что плохой отец про это даже не спрашивает.
Ярослав отвернулся. На мгновение его лицо осунулось ещё больше и стало совсем старым.
— Вы не знаете, что говорите.
Он отпустил их руки.
— Я думал, что смогу оставить вам землю так, чтобы вы могли остаться братьями.
Владимир тихо сказал:
— А разве так нельзя?
Князь посмотрел на него.
— Земля больше человека, Владимир.
— Но мы ведь братья.
— Сегодня, да...
Владимир нахмурился.
— А завтра?
Ярослав покачал головой.
— Ты молод. И не знаешь всего, что происходит за закрытыми ставнями.
— А ты слишком много думаешь о смерти.
Князь посмотрел на него и неожиданно улыбнулся.
— Хорошо сказал. Может так оно и есть.
Он сел и постарался придать своему лицу уверенный и властный вид.
— Идите с миром.
Владимир поклонился и вышел. Олег остался стоять рядом с князем.
— А ты?
— Я хотел спросить.
— Спрашивай.
— Почему ты выбираешь меня?
Ярослав долго молчал, силясь подобрать правильные и простые слова.
— Потому что люблю.
Олег тяжело опустил глаза.
— А брата?
— Его тоже.
— Но ему ты оставишь Перемышль?
— Да.
— А мне Галич?
— Да.
— Значит, всё-таки больше любишь меня?
Ярослав прикрыл глаза.
— Нет. Вы оба для меня дороги.
— Тогда почему?
Князь долго не отвечал. Потом сказал:
— Потому... Иногда любовь делает человека слепым.
Олег поднял голову.
— Ты жалеешь?
— Не знаю...
— О чём?
Ярослав отвернулся к окну. Ему тяжело было отвечать на эти короткие вопросы. Он засмотрелся, как ветер за окном качал голые ветви. Всё в этой жизни казалось раньше простым и естественным. Но не сейчас.
— О многом.
Олег хотел что-то спросить, но отец поднял руку.
— Ступай к брату.
— Мы не ссорились.
— Пока нет. Что будет потом, увидим.
Олег вышел и Ярослав остался один. Через несколько мгновений в дверях появился его верный Мирослав.
— Ты всё слышал? — спросил князь.
— Нет, не всё.
— Лжёшь.
— Старым лгать позволено.
Ярослав улыбнулся.
— Присядь и послушай.
Мирослав сел напротив.
— Помнишь её?
Дружинник ответил не сразу.
— Помню...
— А я думал, что со временем забуду.
— Не забыл?
— Нет.
— И не забудешь... Любил её, княже?
Князь опустил глаза.
— Не моё дело, любить кого-то... Из-за этого столько всего произошло. За это меня и судили.
Мирослав промолчал.
— Не только за это.
— Знаю...
Он провёл пальцами по лицу.
— Я думал тогда, что если я князь, то имею право выбрать свою жизнь как мне угодно.
— А разве нет?
— Право и силу имел.
Ярослав посмотрел в сторону двери.
— А вот расплачиваться за мой выбор пришлось не мне одному.
Мирослав молчал.
— Ей?
Князь сжал руки.
— Да... И Олегу тоже.
Потом добавил ещё тише:
— И Владимиру.
— Ты не можешь отвечать за всех. Кто из нас не совершал ошибок?
Ярослав посмотрел на него.
— Разве?
— Каждый держит ответ за себя. Всё поправится.
— Так говорят люди, пока не приходит старость. Знаешь, чего я боюсь?
— Чего княже?
— Не смерти...
Мирослав ждал.
— Я боюсь, что мои грехи переживут и останутся после меня.
— Они каждого человека переживают.
— Простого человека — в детях. У князя — ещё и в людях , которые живут на его земле.
Он встал и подошёл к окну. Спящий Галич лежал внизу, укрытый ночной дымкой.
— Я думал, что оставлю им сильные и мирные земли.
— Оставишь, княже.
— А если я оставлю им войну?
Мирослав не отвечал. Он ждал, что князь скажет дальше.
— Я разделю Галич и Перемышль. Посажу каждого на своё место. Приведу Владимира к кресту. Пусть поклянётся. Пусть все мужи поклянутся не начинать распри. Может быть, Господь даст им разум. Он тяжело задышал и замолчал.
— Но я слишком хорошо знаю людей.
— Что же в этом такого?
— Клятвы дают одни люди. А за их плечами совет держат другие люди.
Мирослав вопросительно посмотрел на князя.
— Бояре?
— Бояре. Дружина. Старые обиды, а может новые желания. Каждый найдёт причину, лишь бы оправдать своё желание.
Князь провёл рукой по резной оконной раме. Казалось, ощущение шераховатого дерева придало ему ясность и силу.
— Я поставлю Олега в Галич.
— Ты уже решил?
— Да.
— А Владимира?
— Отправлю в Перемышль.
— Думаешь, этого будет достаточно?
Ярослав покачал головой.
— Нет.
— Тогда зачем?
Князь повернулся к нему.
— Потому что больше ничего не могу сделать.
Эти слова прозвучали обречённо. Мирослав впервые увидел безысходность в глазах князя. Сегодня князь был похож на обычного старого человека.
— Ярослав...
Князь поднял руку.
— Не называй меня так.
— Почему?
— Пока я ещё князь.
— А если не князь?
— Будь по твоему... Тогда называй.
Мирослав встал.
— Тогда я пойду.
— Куда?
— Позову тех, кого ты велел.
— Кого?
— Всех.
Князь кивнул. Мирослав почти дошёл до двери, когда князь позвал его снова.
— Мирослав!
— Что Княже?
— Завтра...
— Что завтра?
— Завтра я буду говорить не с боярами.
Мирослав не понял.
— С кем же?
Князь посмотрел в окно на темнеющий Галич.
— Со всей землёй Галицкой.
Мирослав долго стоял неподвижно. Потом поклонился князю и вышел. Ярослав, оставшись один, подошёл к кресту, висевшему у стены, и долго смотрел на него. Опустился на колени и просил Бога не о победе или здоровье. Лишь прошептал:
— Дай мне завтра не солгать, Боже...



Глава 2. Покаяние
С самого утра на княжеском двору царило необычное оживление. Люди шли из самих дальних мест Галицкой земли, прослышав о необычном наказе князи. В ближнем кругу стояли священники в тёмных одеждах, монахи из ближних обителей и старые бояре, привыкшие входить к князю без долгого ожидания. За ними толпились, тревожно озираясь по сторонам, ремесленники, торговые люди, пахари из окрестных сёл, вдовы, нищие, калеки и старики, опирающиеся на посохи. Матери держали на руках младенцев, а мальчишки постарше протискивались между взрослыми, чтобы поглядеть на князя, о котором столько слышали, но которого видели разве что издали.
Все они пришли по княжескому зову. Потому, что весть разошлась по всему Галичу: Ярослав Осмомысл, великий князь, державший Галицкую землю почти тридцать пять лет, решил говорить с народом.
Не с одними боярами или своей дружиной, со всем народом земли Галицкой!
Такого никто не помнил на своём веку, и каждый задавал себе простой вопрос, в своём уме ли князь...
Князь был стар и болен, поэтому многие полагали, что он желает объявить свою последнюю волю, раздать милостыню и благословить сыновей. Кто-то надеялся получить помощь и увидеть знаменитого Осмомысла, чьё имя знали далеко за пределами Галицкой земли. Но были и такие, которые пришли с тяжестью на сердце, они помнили старые распри и обиды, разорённые дворы и людей, не вернувшихся с войны.
Все они разнородной массой теснились у княжеских ворот. Стража пыталась держать порядок и прогоняла особенно шумных, но Мирослав, стоявший у входа, велел пропускать всех, кто мог подняться на двор.
— Всех пропускать? — переспросил один из стражников. — Тут до вечера тогда не управиться. Смотри сколько их пришло.
— Князь велел созвать всю землю, — ответил Мирослав. — Неужто земля у нас только та, что в княжеских палатах помещается?
Стражник понимающе замолчал и отступил. Мирослав сам едва держался на ногах после бессонной ночи. Он видел, как тяжело Ярославу было накануне, когда тот говорил о сыновьях и наследстве. От его наблюдательного взора не укрылось, что князь пытался скрыть дрожь в руках и долго не мог уснуть после молитвы.
Ярослав распорядился разбудить его ещё до рассвета.
— Помоги мне одеться. Только не в княжеское.
— А в какое же, княже?
— В простое. Не хочу, чтобы золото на одежде отделяло меня от других людей.
— Золото не отделяет, княже. Оно мешает говорить правду.
Ярослав медленно поднял глаза.
— Стало быть, нынче мне придётся услышать много правды о себе.
— Если люди осмелятся её сказать.
— Для того я и созвал их.

****

Когда Ярослав вышел во двор, гул голосов понемногу стих. На плечи ему накинули плащ, хоть день выдался ясный и погожий. На солнце было особенно заметно как лицо князя осунулось и кожа приобрела землистый оттенок. Он шёл медленно, опираясь на руку Мирослава, и всё же старался не показывать окружающим свою слабость. Народ расступился при его приближении, некоторые почтительно склонили головы и крестились. Старики смотрели на князя с той особенной, "понимающей" печалью, с какой смотрят на человека, которого знали молодым и сильным, а теперь видят побеждённым, но не врагами, а самой жизнью. Как они это понимали...
Ярослав остановился перед собравшимися и поклонился им. Перед ним были сотни лиц, но ни одно из них он не мог сейчас удержать в памяти. Когда-то он видел перед собой колонны воинов, знамена и укреплённые города, послов чужих князей. Помнил почти каждого по имени. Он привык думать о своей земле как о целом: куда поставить воеводу, с кем заключить союз, какую крепость укрепить и кому поручить суд. Теперь перед ним стояли те, ради кого он всё это делал. И сейчас каждый принёс с собой собственную жизнь, собственную боль и собственную правду.
Князь хотел заговорить как обычно, уверенно и громко, но голос его не слушался. Он кашлянул, прикрыл рот ладонью и на мгновение закрыл глаза.
Мирослав незаметно подставил ему руку.
— Не спеши, княже, — тихо сказал он. — Они могут подождать.
— Всю жизнь люди ждали моих слов, — ответил Ярослав так же тихо. — Неужто я и теперь заставлю их ждать?
Он сделал шаг вперёд.
— Отцы, братья и сынове…
Голос его был слаб, но слова услышали и в последних рядах.
— Вы давно знаете меня. Одни из вас знали меня молодым. Другие родились, когда я уже сидел за княжеским столом. Многие слышали обо мне от отцов своих. Столько лет держал я эту землю. Судил, приказывал, заключал миры и посылал дружину взыскивать дань. Бывали дни, когда я думал, что без моей воли здесь и солнце не взойдёт.
Кто-то в толпе усмехнулся, но на него тут же шикнули и он сразу умолк. Ярослав не рассердился.
— Я полагал, что мудрость моя велика. И люди называли меня Осмомыслом за это. Может, и вправду умел я думать за многих. Да вот о собственной душе думал мало.
Он тяжело вздохнул и замолчал. Ветер шевелил края его плаща. Где-то в толпе заплакал ребёнок. Священник у помоста поднял руку, словно желая благословить князя и высказать поддержку, но Ярослав остановил его твердым взглядом.
— Я не для того вас созвал, чтобы вы хвалили меня перед смертью. Не для того, чтобы вы сказали, будто князь ваш был безгрешен. Не был. И ныне, когда уже недолго мне оставаться с вами, я не хочу унести во гроб ложь о самом себе.
Он опустил голову.
— Грешен я паче всех... Отцы и братья, простите и отпустите.
Эти слова прозвучали просто, без привычной княжеской силы и приказа. И оттого многие не знали, как на них отвечать и что думать.



Глава 3. Истории
В первых рядах стоял старик в потёртом сером кафтане и держал в руках шапку. Он всё время мял её в пальцах, как будто сминая глину. Дождавшись, пока все вокруг немного успокоятся, он неуверенно сделал несколько шагов вперёд. Стражники тут же преградили ему дорогу, но Ярослав поднял руку.
— Пусти!
Старик остановился прямо перед князем. Был он невысокого роста, сгорблен, лицо его пересекали глубокие морщины.
— Говори, отче, — ободряюще сказал Ярослав.
— Не отец я тебе, княже. Простой я человек.
— Тем более говори.
Старик долгое время молчал, собираясь с духом.
— Сын мой погиб у Перемышля. Не князь его убил, знаю. Не в укор тебе говорю, княже. На войне погиб. Да только когда пришёл твой наказ собирать людей, он не мог отказаться. Дома остались жена его да двое малых деток. Я стар уже, княже. Не могу ни поле вспахать, ни лес расчистить... В тот год мы шибко голодали.
— Как звали твоего сына?
— Лука.
Князь несколько раз повторил это имя, будто боясь забыть.
— Лука...
Он помнил ту войну. Помнил донесения воевод, число павших и сколько воинов вернулись. Но имени Луки среди этих чисел он не мог вспомнить. Сейчас он задумался о том, что для старика вся та война уместилась в одном только имени сына. Лука...
— Прости меня, княже, — продолжил старик, коли неправду говорю. Ты землю нашу тогда удержал. Чужие князья не разорили её. Торговля идёт, в городах ремесло процветает. Я не слепой, вижу, что ты сделал. Но когда люди уходят на войну, они оставляют дома не числа. Они оставляют дома жён, детей и стариков. А когда не возвращаются, кто о них подумает?
Ярослав хотел сразу ответить, что так было всегда, не он начинал ту войну, но слова никак не приходили. Он мог бы сказать, что князь обязан защищать землю. Что без войска на эту землю пришёл бы враг и иной раз приходится выбирать между двумя бедами. Всё это было правдой. Но всё это старик знал давно и сейчас эта правда не могла послужить ему оправданием.
— Не знаю, что тебе ответить, — наконец произнёс князь. — Я посылал людей, чтобы земля наша не досталась чужому. Думал о тех, кто живёт ныне, и о тех, кто родится после. А о твоём Луке за ними не подумал. Не потому, что не хотел. Потому, что не знал его имени.
Старик поднял на него глаза.
— А разве князь должен знать каждое имя?
— Нет. — Ответил Ярослав. — Но каждый раз, посылая людей на смерть, должен помнить, что у каждого есть имя и семья.
Он посмотрел на Мирослава.
— Запиши имя его сына. Лука. Узнай, где живут жена и дети. Пусть им дадут зерна и денег из моего имущества.
— Будет исполнено, княже, — сразу ответил Мирослав.
Но старик не уходил после этих слов.
— Я не за зерном пришёл, княже.
— Знаю...
— Хотел, чтобы ты услышал.
— Услышал. И жаль мне, что лишь ныне я это понял.
Старик отступил назад. Он не благословил князя и не проклял его. Только надел шапку и вскоре растворился в толпе.
Ярослав проводил его долгим взглядом.
— Мирослав, — прошептал он, — сколько таких как Лука было за эти годы?
— Не сосчитать, княже.
— А скольких я помню?...
Мирослав не ответил.

****

Затем вперед вышла женщина. Она была ещё молода, но лицо её выглядело старше своих лет. На руках она держала ребёнка. Рядом с ней стояла девочка, прижимая к груди край материнского платка.
— Княже, — сказала женщина, — мой муж был в числе тех, кто пошёл против твоей воли.
По толпе пробежал шёпот неодобрения, а Ярослав всмотрелся в неё внимательнее.
— Как его звали?
— Данила. Он служил у боярина. Когда ты приказал привести Настасью, он был среди людей, стоявших у её двора.
Мирослав невольно весь напрягся и повернул голову к князю. Женщина упрямо продолжала, стараясь говорить спокойно.
— Муж мой не был главным. Не он отдавал приказ, но он исполнил его. Когда люди схватили ту женщину, он не заступился. Говорил потом, что боялся ослушаться. А я спрашивала его: чего ты боялся больше — гнева бояр или греха перед Богом?
Она замолчала, подбирая слова.
— Он умер прошлой зимой. Перед смертью велел мне рассказать тебе, что много лет не мог спокойно заснуть. Не знаю, зачем он просил передать это. Может, он хотел, чтобы ты знал, не одна она страдала.
На дворе стало тихо, слышно было скрежет кожи на ремне одного из стражников. Имя Настасьи прозвучало неожиданно, словно открыв дверь в давно запертое помещение, в которое никто не хотел входить. Ярослав побледнел ещё сильнее. Он опустил глаза, и на мгновение показалось, что он вот-вот упадёт. Мирослав крепче обхватил его за локоть и держал так.
— Сядь, княже. Так будет легче.
— Нет.
— Ты не выдержишь.
— Дай мне выстоять хотя бы теперь.
Он вновь посмотрел на женщину.
— Я помню Настасью.
— А она помнила тебя, княже? — спросила женщина.
Кто-то в толпе резко втянул воздух. Один из бояр шагнул вперёд, намереваясь заставить её замолчать, но Ярослав резко поднял ладонь.
— Пусть говорит!
Женщина вся дрожала, однако не отступала.
— Говорят, ты любил её. Говорят, она была тебе дороже всех. А когда её повели на смерть, где была твоя любовь? Почему твои люди могли поднять на неё руку? Почему никто не остановил их?
Ярослав молчал. Он мог бы сказать, что не отдавал приказа убить её. Случившееся было мятежом и он ничего не знал. Бояре вышли из повиновения и его самого заставили уступить. Он мог бы рассказать о бессилии князя перед людьми, решившими показать, кто в Галиче властвует на самом деле. Но разве всё это вернуло бы жизнь Настасье?
— Я любил её, — тихо сказал он.
Голос его надломился и он опёрся на руку Мирослава ещё сильнее.
— Любил так, что думал, коли любовь моя сильна, то и мир вокруг неё должен склониться. Я не понимал, что любовь князя не только его собственная прихоть. За неё приходиться расплачиваться другим.
Он с трудом восстановил дыхание и вдохнул.
— Я не могу приказать простить меня и не прошу забывать мои ошибки. Не в моей власти вернуть её и изменить случившееся. Не могу вернуть вашего мужа тем, кем он был до того дня. Но и не стану говорить, будто всё случилось само собой.
Женщина смотрела прямо на него, не мигая.
— Значит, ты виноват?
Ярослав долго не отвечал.
— Я был князем. Но это не значит, что мог решать всё. Знаю, с меня спросится за то, чего я не сумел удержать, и за то, на что закрывал глаза. Я защищал свой дом, а мой дом оказался таков, что в нём не смогли защитить женщину, которую я любил.
Женщина крепче прижала ребенка к себе.
— Я не знаю, могу ли простить тебя, княже.
— Не торопись, — ответил ей Ярослав. — Не ради меня прощай. Если когда-нибудь сможешь — ради собственной души прощай. А если не сможешь, не стану я требовать от тебя того, чего сам не заслужил.
Она опустила голову. После развернулась и быстро ушла, ведя за руку дочь. Ярослав смотрел ей вслед до тех пор, пока она не скрылась в толпе.
— Мирослав, — прошептал он, — я всё ещё слышу её голос.
— И будешь слышать, княже.
— А если Бог не простит?
— Тогда будешь отвечать перед Ним, княже. Но ныне ты должен услышать живых.
После этого люди стали подходить один за другим. Крестьянин жаловался на сборщика дани, который забрал последнюю меру зерна, хотя эта весна выдалась голодной. Ярослав велел выяснить, кто собирал дань и по чьему приказу забрал всё, но не позволил немедленно хватать обвинённого. Он хотел сперва выслушать сам обе стороны.
Слепой старец просил помянуть его умершую жену. Мальчик, которого привела мать, рассказал, что отец его служил при княжеском дворе и не вернулся. Две сестры просили вернуть землю, отнятую у их семьи после смерти брата. Старый монах рассказал о запустевшей обители и просил о помощи, другой благодарил за милостыню, которой князь спас голодающих.
Князь заметил, что среди собравшихся не все говорили правду. Кто-то преувеличивал свою беду, кто-то желал воспользоваться княжеской слабостью, надеясь получить больше, чем ему полагалось. Но Ярослав не гнал их, а старался выслушать и помочь каждому, иногда задавая вопросы. Часто он закрывал глаза и молчал, собираясь с силами, чтобы услышать следующего.
Мирослав стоял рядом, поддерживая его всякий раз, когда княжеские ноги начинали слабеть. Он подавал воду, помогал сесть и придерживал плащ, когда Ярослав поднимался вновь.
— Хватит, княже, — сказал он, когда солнце уже подходило к полудню. — Ты болен и не можешь принять на свои плечи всю печаль этой земли.
— Всю печаль не смогу, — ответил Ярослав. — Но прежде я и малой части её не хотел принимать.
— Ты многое сделал княже для земли Галицкой!
— Сделал. Не стану отрекаться от того, что было сделано добрым. Но если я построил церковь, разве это заменит слёзы женщин и детей? Если сразил врага, разве это возвратит отцу сына? А если удержал землю, разве это значит, что ни одна душа в ней не была обижена?
Мирослав опустил голову.
— Нет, княже.
— Тогда не говори мне о моих заслугах, когда пришло время спросить о грехах.
Мирослав не обиделся на эти слова.
— Я говорю о них, княже, потому, что ты сам обо всём добром забыть готов. Не всякое дело твоё было злом и не всякую беду ты мог отвратить.
— Ты хочешь утешить меня Мирослав?
— Хочу, чтобы ты не солгал перед Богом в покаянии. Если скажешь, что всё в жизни твоей было скверно, — это тоже будет неправдой.
Князь долго смотрел на старого друга и немного улыбнулся.
— Вот за это и держу тебя при себе столько лет. Другие говорят мне то, что я желаю услышать, а ты говоришь то, что мне надобно услышать.
— Не всегда, княже.
— Знаю. Потому и верю тебе.

****

Под вечер из толпы вышел человек в добротном плаще, с дорогим серебряным перстнем на руке. По его осанке и манере говорить было видно, что он привык отдавать приказы.
— Княже, — произнёс он, поклонившись, — коли ты ныне решил исповедаться перед народом, то позволь и мне сказать своё слово.
Ярослав кивнул.
— Говори.
— Ты просишь прощения у людей за грехи свои. Но разве князь может жить иначе, нежели велит ему положение? Ты держал землю свою мечом, принимал решения, которые не всем нравились. Кого-то наказал, кого-то возвысил, а кого-то изгнал. Если теперь каждый станет судить тебя по своей обиде, то не останется на земле князя, которого можно назвать праведным.
В толпе зашумели. Одни одобрительно закивали, а другие стали выкрикивать возражения.
Боярин продолжил:
— Ты сделал Галицкую землю сильной. Все соседи считаются с тобой. Купцы идут к нам и города наши выросли. Неужто отдашь всё это на суд тех, кто не знает, как тяжела княжеская власть?
Ярослав поднял голову, смотря прямо в глаза боярину.
— Ты прав в одном. Не всякий знает, как тяжела власть.
Боярин заметно оживился, думая что смог переубедить князя.
— Всё так и есть, княже! Так давно повелось и на том весь мир держится.
— Но и ты не знаешь, как тяжела беда простого человека, — ответил ему Ярослав. — Ты можешь отдать приказ, и человек лишится поля. Можешь послать его на войну, и жена останется вдовой. Можешь назвать его изменником, и дети его будут страдать и жить с этим именем. А сам после пойдёшь домой, сядешь за свой богатый стол и забудешь на следующий день, как звали того человека.
Лицо боярина помрачнело.
— Князь, ты несправедлив. Не одни простые люди страдали ради этой земли. Мы тоже наравне отдавали ей сыновей, богатства и свою кровь.
— Знаю, — ответил ему Ярослав. — И не отнимаю у тебя твоих заслуг. Но заслуги не дают права считать себя безгрешным. Ни мне, ни тебе.
— А если народ перестанет повиноваться? Если каждый будет требовать от князя ответа на всякую обиду?
— Тогда князь должен будет отвечать за то, что ему вверено. Не за всё, что случилось на свете, только за своё. За свои приказы, за свою волю и свою гордыню.
Он сделал паузу и добавил:
— Я долго думал, что князь на всё имеет право и держит свою землю как хочет. Ныне понимаю, земля спросит с князя на суде. И не только земля. Каждый человек на этой земле спросит.
Боярин озадаченно отвёл глаза.
— Да будет по твоему слову, княже. Но не забывай, люди понимают только силу.
— Не забуду. Без силы землю не удержать. Но сила без правды становится страхом. А страх однажды обратится против того, кто его посеял.
Боярин поклонился и отступил. Он не был побеждён в споре, но и возразить больше ничего не мог.
Ярослав же почувствовал, как слабость накатывает на него. Мирослав подхватил его прежде, чем князь мог пошатнуться и упасть.
— Всё, — сказал дружинник. — На сегодня довольно.
— Нет. Ещё не всё.
— Ты едва стоишь на ногах, княже.
— Пусть подойдут священники.
Когда духовенство приблизилось, Ярослав попросил принести ему крест.
Он приблизился к нему, но не стал говорить слов молитвы. Долго смотрел на распятие, словно ища в нём поддержку и ответ на вопрос, который мучил его всю жизнь. Затем тяжело опустился на колени.
Мирослав хотел поддержать его, но князь знаком отстранил друга. Он хотел удержаться сам. Колени коснулись земли и руки задрожали. Лишь тогда Мирослав встал за его спиной, готовый подхватить князя, если тот упадёт.
— Господи, — произнёс князь, — Ты знаешь, что было в сердце моём. Знаешь и то, что я сам от себя скрывал. Я любил землю свою и желал ей силы. Но любил ли я каждого из тех, кто жил на ней? Думал ли о тех, чьих имён не знал? Слышал ли тех, кто не мог докричаться до моего двора?
Он замолчал, тяжело дыша.
— Не могу я возвратить мёртвых. Не могу исправить всё то, что совершил. Не могу просить этих людей забыть их боль. Но не дай мне, Господи, оправдывать себя перед Тобою тем, что я был князем. Ибо Ты судишь не по величию стола и не по числу подвигов.
Князь склонился ещё ниже.
— Прости мне гордыню мою. Прости, что порой ставил волю свою превыше правды. Прости, что любил и не сумел защитить. И судил других, не спросив прежде с себя. Думал о наследстве своём, а не о том, какой след оставлю в душах людей.
Слова его прерывались. Он больше не мог говорить громко. Мирослав стоял рядом и видел, как дрожат плечи князя. За долгие годы он видел Ярослава разным. На коне перед дружиной, в княжеском тереме среди послов, в гневе и в радости. Видел, как уверенно князь принимал решения, после которых менялась судьба целых земель. Но таким беззащитным, без власти и привычной уверенности — он его ещё никогда не видел. Мирослав отвернулся, чтобы никто не заметил его слёз.
Ярослав поднялся не сразу. Когда он наконец встал, лицо его было мокрым. Он повернулся к людям, стоявшим за ним.
— Я просил у вас прощения. Но не требую, чтобы вы ныне же простили меня. Простить, даже князь не может приказать. Не могу я велеть вам отринуть вашу боль. Могу лишь признать её и просить Бога, чтобы Он не оставил ни вас, ни меня.
Среди собравшихся кто-то заплакал. Старый священник произнёс молитву и люди начали креститься. Князь велел принести имущество, предназначенное для раздачи монастырям и беднякам. Слуги выносили ткани, серебряные сосуды, деньги и зерно. Мирослав следил, чтобы помощь получали не только те, кто умел громче просить, но и те, кто стоял в стороне, стесняясь приблизиться к княжескому двору. Раздача продолжалась до самой темноты.

Когда двор опустел, Ярослав уже не мог идти сам. Мирослав и двое слуг отвели его в покои. Князь лёг не сняв плаща, и долго смотрел в потолок.
— Ты сегодня не солгал, — сказал Мирослав, присев у постели.
— Не знаю, Мирослав.
— Ты говорил то, что думал.
— А достаточно ли этого?
— Для правды — достаточно.
Ярослав закрыл глаза.
— Я просил у них прощения. Но ведь есть и те, кто уже не придёт. Настасья. Те, кто погиб на войне. Те, кого убили по моему приказу. Как попросить прощения у мёртвых?
— Молиться за них, княже. Помогать тем, кто остался и не лгать себе.
— А если я сделал всё это слишком поздно?
— Поздно для них, — ответил Мирослав. — Но не поздно для тебя, пока ты ещё жив.
Князь повернул голову к окну. Над Галичем сгущалась ночь и вдалеке слышались голоса, скрип телег и лай собак. Город продолжал жить своей жизнью. Тот самый город, который он столько лет защищал, укреплял, судил и которым так гордился.
— Мирослав, — тихо позвал Ярослав, — я думал, что после смерти оставлю сыновьям землю. Сильную, богатую, такую, за которую не стыдно.
— Ты и оставишь, княже.
— Нет. Я оставлю им не только землю. Я оставлю им свои распри, обиды и ошибки свои.



Эпилог. Октябрь.

Мелкий, холодный и пронизывающий дождь сеялся с серого неба, размывая глину на княжеском погосте и превращая опавшую листву в сырое месиво. У могилы Ярослава, опустившись на колени, застыл его старый друг Мирослав. Прошедшие годы согнули его некогда крепкую спину, в усталых глазах залегла глубокая печаль, а лицо иссекли глубокие морщины. Но глаза оставались всё теми же — пронзительными и усталыми.
Он достал из-за пазухи небольшой кусок сухой хлебной корки, положил на холодный камень надгробия, перекрестился и тихо заговорил, будто князь мог услышать его слова сквозь толщу земли.
— Здравствуй, княже... Вот пришёл помянуть тебя. Минуло уже три года с тех пор, как ты ушёл. Ты ведь помнил, о чём говорил в свой последний день? О том, что нельзя забрать с собой в могилу прошлое. Как же ты был прав тогда, Ярославе...
Мирослав тяжело вздохнул, утирая капли слёз и дождя со лба, а потом продолжил, глядя на мокрый камень.
— Ох, и бурная же осень настала ныне. Бояре наши, те самые, что клялись тебе и целовали крест на верность сыновьям твоим, забыли слова свои ещё до того, как остыла земля на твоём холме. Началась усобица, брат пошёл на брата. Земля Галицкая разрывалась по швам от вражды и крови. Помнишь, ты боялся оставить сыновьям распри? Так всё и случилось, ты их предвидел. Погибли сыновья твои в этой междоусобной резне, сгинули молодые головы, а бояре теперь сами рядят и судят в княжеских палатах, забыв про стыд и совесть. Тот самый Галич, который ты держал железной рукой и защищал тридцать пять лет, теперь рвут на части, словно стая голодных псов.
Мирослав на мгновение замолчал, давая волю подступившему горю, а затем вспомнил то давнее, сокровенное.
— А помнишь, княже, как мы с тобой беседовали о княгине Ольге? Законной жене твоей. О том, что ушла она на Суздальскую землю, в монастырь, обиженная и далёкая... Так вот, весть дошла до меня намедни со странником-чернецом. Скончалась она там, во Владимире, ещё раньше тебя. И знаешь... монах тот сказывал, что перед самым уходом своим не держала она зла на тебя. Простила тебе, княже все обиды твои. Тихо простила, оставив всю боль земную Богу. Хотел бы я сказать тебе это при жизни, да не привелось раньше услышать. Знал бы ты тогда. Но не суждено видать было... Любила она тебя... Да обидели мы её сильно. Теперь-то вы оба свободны от обид своих — и ты, и она.
Старый дружинник опёрся рукой о сырую землю, прислушиваясь к тому, как шумит холодный осенний ветер.
— Так всё и произошло, княже, как ты и говорил в тот день, когда весь народ стоял у твоего двора. Нельзя отмахнуться от содеянного, нельзя зарыть ошибки в землю вместе с телом. За каждый неверный шаг, за каждую пролитую кровь, за чужие слёзы и за наше собственное молчание приходится расплачиваться тем, кто остался жити. Но спи спокойно, княже. Ты успел перед смертью сказать то главное, до чего другие правители за всю жизнь не доходят. Знать и мне скоро уходить время пришло. И держать ответ за содеянное. Поговорим ещё с тобой там, княже. А сейчас, коли будут силы, постараюсь донести остатки этой правды до конца...