Мировая ось

Внутри бревенчатого, полуразвалившегося дома царила гнетущая убогость — скрипучие половицы и запах запустения. Посреди комнаты на железной кровати с дырявым матрасом, из которого клоками лезла пакля вперемешку с соломой, сидел седой угрюмый старик.
Рядом с ним на потертом сундуке возился мальчик лет семи — его внук. Он увлеченно играл в самодельных солдатиков, бормоча под нос короткие диалоги «за врагов» и «своих».
Старик, прислушиваясь к «На тебе!», «Бах!» и «Ура!», и наблюдая, как внук поколачивает солдатиками об угол сундука, посматривал на ржавый гвоздь в стене, на котором висел его армейский ремень из телячьей кожи.
«Хорошо ему, гвоздю» — думал про себя дед, — «Торчит всю жизнь, куды вколотили. А тут, вишь, жизнь мотает и ничего не поделаешь».
Потом он с трудом поднялся, схватился за ржавое основание, и начал раскачивать кровать так, что она заходила ходуном.
— Деда, ты это чего? — удивленно спросил мальчик, выронив из рук кавалериста с нарисованным лицом.
— Сломать хочу.
— Что сломать?
— Да все.
— И меня?
— Чего там в тебе ломать-то, ты уже поломан.
— Почему, деда?
— Потому что ты бестолочь.
— А что такое бестолочь?
— Ну-ка, брысь отсель.
Дед снова покосился на ремень и встал, подтянув штаны. Оглядевшись, он подтащил к себе сундук и застыл, угрюмо смотря на огромный амбарный замок.
— Что в нем? — спросил внук, собирая упавших с сундука пехотинцев.
— В нем пёрья.
— Страусячьи?
— Нее..
— Павлиньи?
— Да не.
— А чьи же?
— Мои это пёрья.
— Как твои? Ты что же, птица?
Старик отвесил внуку хорошего леща, и мальчик, вскрикнув, нырнул под кровать.
— Человек я, понимаешь ты или нет? — голос деда сорвался от досады и на слове «нет» прозвучал на регистр выше.
— У человека нет перьев, — всхлипывая, продолжал спорить внук из темного угла.
— У человека есть крылья, а на них пёрья, — объяснил дед, пытаясь вытащить внука. Внук упирался, и когда твердая, как полено, рука уже схватила за чуб, мальчик вывернулся и укусил деда до крови.
— Волчонок растет, — Дед махнул на внука рукой и прилег, отвернувшись к стене.
Мальчик, убедившись, что рука деда до него не дотянется, высунул нос.
— А в сундуке и крылья тоже?
— Нет, крыльев нема, спёрли, бесово отродье, — пробурчал дед, поглядывая на мальца через плечо полуслепым покрасневшим глазом.
— А когда, деда, спёрли то? — не унимался внук.
— Да давно уже, я уж и не вспомню теперь, — внуку показалось, что дед заплакал, уткнувшись в подушку.
— Значит крылья спёрли, а перья оставили?
— А вот пёрья чертям не спонадобились — я их сохранил, на память.
— И какие же это перья, деда? Как у кого? — мальчик высунул голову и уставился в дедов затылок, на котором зияла красная, как звезда на буденовке деревянного солдата, проплешина.
— Пёрья как у меня, у каждого свои, — ответил дед, начиная похрапывать.
— А у меня неееет пеееерьев, — пискляво захныкал внук и стукнул по сундуку артиллеристом.
— У тебя и крыльев нет, — ядовито хихикнул дед сквозь навалившийся сон.
— Деда, а почему у меня нет крыльев? — внук вылез и, присев на краешек кровати, стал разглядывать дедовские потрескавшиеся пятки, торчащие из-под одеяла.
Старик повернулся к внуку, приобнял, и на его глазах блеснули старческие сентиментальные слезы.
— Деда, ну покажи, — настаивал тот, я же никогда-никогда не видел человеческих перьев!
Дед снова замахнулся на внука кулаком, целясь в лоб, но на этот раз бить передумал.
— Жалко мне тебя — ни крыльев, ни пёрьев, ни мозгов. У меня то они были, а тебе и подушку набить нечем.
— Как же так, деда? Своими перьями подушки набивать? Не жалко?
— А куды они теперь? Боле ни на что не сгодятся.
— Отдай их мне, я руки клеем намажу и буду летать. Мне бы хотелось крылья. Или хотя бы перья.
— Не, на чужих пёрьях далеко не улетишь, да и руки у тебя вишь какие коротенькие. Сидишь тут, пузыри пускаешь, слюнтяй. Не выйдет из тебя толка.
Дед сплюнул и завалился спать, укрывшись грязным одеялом.
Мальчик повозил солдатиков в лапте без всякого интереса и, услышав храп, вытащил из разжатой дедовской руки ключ.
Намучавшись с замком, он, наконец, откинул тяжелую крышку.
— Набрехал ты деда, нет здесь никаких перьев, — обиженно прогундел мальчик, выкидывая из сундука последний моток конопляной пакли.
Ночью ему снились сражения и битвы, а он летел под облаками, махая белыми крыльями, похожими на ангельские — с запылившейся иконы.

***
Дом — он что? Дом — это бревна, мох в пазах, да бабий крик по утрам. А держится все на нас. На мне, если по чесноку. Забили меня в самую жилу потолочную, — да так ловко, что я аж пискнул. Железо, оно тоже боль чувствует, просто виду не показывает.
С тех пор вишу. Держу.
На мне вон пучок травы сухой — от сглазу, что ли, и ремень дедов. А подо мной кровать железная ходуном ходит, когда дед с боку на бок ворочается. Всех я их вижу сверху. Всех слышу.
Дед — тот еще гусь. Крылья, говорит, у него сперли, а сам в сундук пакли напихал. Мальчонке бы лучше солдатиков лупцевать, а он про перья слушает. Я вот тут вишу, ржавею, каждую жилу деревянную на себе чувствую — и ни гу-гу. А они внизу про полеты, про небеса.
Дурачье.
Сам-то я с Уралу. Руда наша знатная была, магнитом тянуло. А теперь шляпка моя рыжим пошла, бок чешуей взялся. Ржавчина — она не болезнь, она возраст. Как седина у бабы.
Вот мальчонка ключ у деда стянул, да в сундук полез. Сейчас паклю найдет — расстроится. Я бы ему сказал: «Эй, малец, ты наверх глянь. Видишь меня? Я сто лет тут. Я крышу держал, когда твой дед еще пешком под стол ходил. Во мне силы то поболе будет, чем в каких-то перьях».
Но молчу. Железо — оно гордое. Не просто так меня в бревно вогнали. Я тут — ось. Вокруг меня весь этот балаган вертится.
И тут я решил: хватит.
Напрягся я, всю ржавчину свою собрал — каждую крупицу силы железной, уральской. И выпал.
Не вывалился — а именно выпал. Как зуб молочный, когда срок приходит. Звякнул об пол — мальчонка аж подскочил. Смотрит на меня спросонок, глаза по пятаку.
А я лежу на половице, ржавый, кривой, и думаю: «Не упал, бестолочь. Освободился».
И тут такое началось, чего ни в одной избе отродясь не бывало. Потолочная балка без меня заскрипела, завыла — и треснула. Бревна раздались в стороны, как ребра у дохлой лошади — и открылось небо. Звездное, холодное, с месяцем на боку.
Мальчонка рот разинул. Дед — тот не шелохнулся, потому как не дышал уже.
Лежу я на полу и думаю: «Вот тебе и гвоздь. Простой, ржавый. А дом ваш — вдребезги, как рюмочка хрустальная».
Дом без меня к утру совсем осыпался. Мальчонка, говорят, выбрался, да по миру пошел — в цирк подался, воздушным гимнастом. Врут, поди, люди. А я так и лежу в траве, ржавею дальше. Только теперь на мне не дом висит, а небо.
И держать его — одно удовольствие.