Синематограф

Сегодня был самый невероятный и не похожий на предыдущие дни день. Старший брат Александр забрал на почте долгожданную посылку из Берлина и привез ее на пролетке домой. Любопытные, как все малыши, Димка и Лиза сидели в уголке гостиной, похожие на нахохлившихся воробьев. Дети завороженно смотрели на предстоящее таинство, которое сулило нечто необычное.
Отец скептически улыбался, теребя пышные усы. Только матушка ободряюще кивнула своему любимцу Александру и помогла ему распаковывать массивный предмет, завернутый в плотную оберточную бумагу и стоявший прямо на большом круглом столе.
— Что это? — прошептала маленькая Лиза на ухо Димке.
— Синематографический аппарат! — ответил за брата Александр, услышав вопрос сестры.
— Что-что? — уже вслух переспросила любопытная малышка.
— Кинематограф системы Эдисона! — гордо объявил Александр, аккуратно снимая последние слои упаковки. — Из самой Америки, через Берлин к нам в Киев!
— А что такое синемата... — сбилась маленькая Лиза.
Взрослые дружно рассмеялись. Глаза девочки покраснели, губки задрожали, и она остановилась прямо напротив папы, готовая вот-вот расплакаться.
— Нет, нет, нет — только не это! — взмахнул он руками, шутливо пугаясь назревающей бури. — Светочка! — картинно закатил он глаза к потолку. — Успокой свою дочку!
Матушка с улыбкой раскрыла свои объятия. Лиза моментально подбежала, уткнулась ей в плечо и сразу успокоилась, чПока матушка баюкала притихшую Лизу, Александр бережно водрузил аппарат на край стола. Это была тяжелая, пахнущая машинным маслом и лаком конструкция с блестящими латунными деталями и большим объективом. Рядом из коробки появились жестяные круглые коробки — в них, свернутые тугими кольцами, покоились заветные целлулоидные ленты.
— Сашенька, и как же эта диковина работает? — отец сменил скепсис на живое любопытство, подошел ближе и поправил пенсне. — Ей ведь нужно сильное электричество или карбидный фонарь?
— Всё предусмотрено, папенька! В комплекте идет усовершенствованная спиртокалильная лампа, — Александр восторженно зажегся, его глаза блестели. — А крутить ручку я буду сам. Главное — держать ровный темп, чтобы картинка не дергалась. Димка, помогай! Неси простыню, самую белую и гладкую, что найдешь у горничной. Будем крепить к ширме.
В гостиной закипела работа. Сумерки сгущались над киевскими улицами, и это было на руку. Окна занавесили плотными портьерами, Димка с гордостью натягивал простыню-экран, а Лиза, уже забыв про недавние слезы, вовсю крутилась под ногами.
Александр внешне казался абсолютно спокойным, но внутри у него всё дрожало от волнения. Этот домашний вечер был не просто семейным развлечением. Это был экзамен.
Вчера в лекционной аудитории КПИ они долго шептались на задней парте с Жекой — Евгением Колесниковым, его верным лицейским другом. Жека, веснушчатый, зеленоглазый, вечно взъерошенный и чертовски предприимчивый студент механического отделения, сразу загорелся идеей.
«Если дома всё пройдет блестяще, Сашка, — горячо доказывал Жека, размахивая руками, — мы устроим настоящий фурор! Перенесем аппарат в нашу студенческую столовую на Шулявке. Парни из политеха душу продадут, чтобы увидеть синематограф Эдисона прямо во время обеда! Я договорюсь со смотрителем, с меня — реклама и билеты. Рискнем?»
Александр тогда лишь молча кивнул. И вот теперь, заправляя край пленки в зубчатый барабан аппарата, он думал только об одном: «Лишь бы лента не вспыхнула от лампы. Лишь бы всё получилось».
— Ну что, господа, прошу занимать места! — громко объявил Александр, гася свечи в комнате. — Первое домашнее представление синематографа в Киеве объявляется открытым!
В темноте раздался резкий чирк спички, внутри аппарата зашипело зеленовато-белое пламя, а затем раздалось мерное, интригующее стрекотание, похожее на бег швейной машинки. На белой простыне дрогнул и ожил яркий квадрат света.
— Ну что, господа, прошу занимать места! — громко объявил Александр, потянувшись, чтобы загасить свечи в комнате. — Первое домашнее представление синематографа объявляется открытым!
В гостиной воцарилась интригующая темнота, нарушаемая лишь слабым отсветом готовой к работе лампы. Но не успел Александр чиркнуть спичкой, как раздался звонкий детский голос:
— Стойте! Прошу, подождите!
— Что, солнышко? — тревожно переглянувшись, в один голос спросили родители.
— А про Дану-то мы позабыли! — решительно кивнула девочка головой и, шлепая туфельками по паркету, поспешила в детскую комнату за своей любимицей — красивой фарфоровой куклой Даной.
Александр выжидательно взглянул на маму, держа спичечную коробку наготове. Время не ждало, но портить сестре праздник не хотелось. Матушка, перехватив взгляд сына, добродушно крикнула вслед девочке:
— Неси, милая, Даночку, пусть и она посмотрит. Мы ждем!
Папа не удержался и мягко подкинул маме «шпильку»:
— Пора бы уже отучать ребенка от сказок. Ей скоро в гимназию.
Мама лишь улыблась, наклонилась к самому уху мужа и тихонько, так, чтобы не слышали дети, прошептала:
— Разве так плохо верить в сказку? Хотя бы пока мы все вместе...увствуя себя в полной безопасности.В этот момент Лиза торжественно вернулась. Она бережно посадила свою голубоглазую любимицу в роскошном кружевном платье на маленький детский стульчик, сама присела на ковер рядом с мамой и выжидательно замерла.
Димка, который до этого молча и серьезно смотрел на всё происходящее, вдруг шмыгнул носом, решительно поднялся и тоже пошел в детскую. Через минуту он с грохотом вывез из комнаты свою любимую железную машину и с гордым видом поставил ее ровно в ряд, прямо рядом с куклой Даной. Зрительный зал был полностью укомплектован.
Папа только развел руками и беззвучно рассмеялся, качая головой.
— Ну, теперь точно все в сборе, — улыбнулся Александр.
В темноте наконец раздался резкий чирк спички. Внутри аппарата зашипело зеленовато-белое пламя, а затем раздалось мерное, интригующее стрекотание, похожее на быстрый бег швейной машинки. На белой простыне дрогнул, очистился от серой дымки и ожил яркий квадрат света...На белой простыне, чуть подергиваясь, возникли четкие черные буквы: „Виды живописного Киева. Снято с натуры“.
Димка подался вперед, затаив дыхание, а Лиза еще сильнее прижалась к маминому плечу.
Вдруг по комнате пронесся дружный восхищенный вздох. На экране ожила знакомая до боли, но совершенно волшебная картина. Вагон киевского городского трамвая, только что преодолев крутой подъем, теперь шел не спеша по узкой колее под сплошным, дышащим прохладой навесом из вековой зелени. Справа и слева по ходу поезда мелькали живописные овраги, крутые ложбины и горки, сплошь утопающие в буйной летней зелени кустов и раскидистых каштанов.
Оператор, снимавший эту хроникальную ленту, запечатлел и пассажиров. Вот на открытой площадке вагона сидит молодой офицер, увлеченно читающий газету. Чуть дальше — молодая дама ласково успокаивает хнычущего, румянощекого и кудрявого мальчугана, который уткнулся ей в плечо, совсем как Лиза минуту назад...
Трамвай на экране на секунду притормозил у деревянного павильона остановки. Из вагона, придерживая пышные юбки, начали выходить люди. И тут в гостиной произошло нечто невероятное.
— Дарья Степановна! — вдруг оглушительно, во весь голос завизжала Лиза, подпрыгнув на своем коврике и указывая пальчиком прямо на простыню. — Димка, смотри, это же Дарья Степановна! И Катенька с ней!
Димка от неожиданности вскочил с места, его глаза округлились от чистейшего детского восторга:
— Мама, папа, посмотрите! Они живые! Они там ходят!
На экране, улыбаясь яркому киевскому солнцу, шла их соседка — милая, добродушная старушка Дарья Степановна. Она бережно держала за руку свою внучку Катеньку, с которой Лиза дружила и играла в саду каждый день. Старушка на движущейся картине поправила кружевной зонтик от солнца, а маленькая Катенька вдруг обернулась прямо в объектив камеры и задорно помахала рукой — словно приветствуя Димку и Лизу сквозь время и это белое полотно.
— Катя! Катя, мы тут! — Лиза замахала в ответ обеими ручонками, совершенно забыв, что перед ней всего лишь световая проекция. Ее личико светилось от неописуемого счастья. Кукла Дана и железная машинка были полностью позабыты перед лицом этого настоящего, осязаемого чуда.
— Батюшки... — тихо прошептала потрясенная матушка, невольно поднеся руку к груди. — Живые... Настоящие... Как же это возможно?
— Невероятно, — негромко, но уже совершенно без скепсиса произнес отец. Он подался всей фигурой вперед, потирая ладони и не сводя глаз с экрана. — Сашка, неужели этот аппарат Эдисона способен на такое? Посмотри на листья, они ведь будто колышутся от ветра! А Дарья Степановна-то и не знает, что она теперь у нас в гостиной гостит!
Александр молча и сосредоточенно крутил ручку аппарата. От напряжения на лбу выступили мелкие капли пота, но на губах играла торжествующая, счастливая улыбка. Его сердце пело. Зрители были не просто удивлены — они были покорены магией синематографа навсегда.
Первая часть плана была выполненная блестяще. Теперь, вдохновленный этим детским восторгом, Александр был готов покорить политех.
 Следующий день  встретил Александра привычной осенней суетой. Накинув студенческую фуражку и застегнув на все пуговицы форменный  китель политехнического института, он поспешил на Шулявку. Тяжелый деревянный чемодан с аппаратом и жестяными коробками плечо не оттягивал — его согревала мысль о предстоящем деле.
У массивных дверей студенческой столовой-кухни его уже поджидал Евгений. Жека, как обычно, вышагивал взад-вперед, смешно заложив руки за спину. Заметив друга, он в три прыжка оказался рядом. На его усыпанном веснушками лице горел отчаянный, залихватский огонек, а зеленые глаза так и лучились торжеством.
— Сашка! Привез? Получилось вчера? — зашептал Жека, хватая Александра за рукав и заглядывая в лицо. — Народу в столовой — тьма! Смотритель за два рубля и обещание пустить его дочку на сеанс согласился запереть дальние двери и выдать нам лучшие столы под экран. Ну, рассказывай, крутит Эдисон твой трамвай или нет
— Крутит, Жека, еще как крутит, — улыбнулся Александр, ставя тяжелый чемодан на гранитную ступень. — Дома все в восторге. Папенька даже про свои газеты забыл.
— А я ведь говорила, что все получится! — раздался сзади звонкий, уверенный голос.
Друзья обернулись. К ним, легко взбегая по лестнице, шла Таня — Татьяна Вербицкая, курсистка физико-математического отделения Киевских высших женских курсов. На ней было строгое темное платье с белым воротничком, а из-под модной шляпки выбивались непослушные каштановые кудри. В руках Танядержала увесистую папку с конспектами по интегральному исчислению, но глаза ее горели вовсе не математикой, а настоящим, искренним азартом. [1]
Таня была их главной соратницей. Пока парни сомневались, она с чисто научной решимостью твердила, что синематограф — это будущее, которое они обязаны привезти на Шулявку.
— Привет, мальчики! — Таня перевела дух и заговорщически подмигнула Александру. — Саш, я не выдержала и пришла пораньше. Проверила розетки и проводку в столовой — тамошний электрик сущий варвар, всё на соплях держится! Пришлось самой пересчитать нагрузку, чтобы ваш чудо-аппарат не устроил нам короткое замыкание прямо посреди трамвайного маршрута.
— Танюша, золото ты наше! — Жека в восторге чуть не выронил свои билеты. — Вот что значит высшие женские курсы! Без тебя мы бы точно спалили всю столовую-кухню.
— Хватит болтать, господа политехники, — строго, но с улыбкой осадила его Таня. — Народу внутри прибывает с каждой минутой. Студенты требуют зрелищ под борщ. Александр, бери свой волшебный сундучок. Жека, на тебе билеты. Заходим, времени в обрез! Шум в студенческой столовой стоял невообразимый. Десятки студентов в суконных тужурках стучали ложками, бурно обсуждали лекции и пахнущий укропом борщ. Жека ловко сновал между столами, раздавая наспех отпечатанные билеты, а Александр с Таней заканчивали последние приготовления у глухой стены зала. Внезапно гомон начал стихать. От главных дверей, тяжело опираясь на трость с набалдашником, шел профессор фон Дитмар.
Профессор, долгое время преподававший в Германии и перенесший оттуда в Киев дух прусской строгости, замер посреди зала. Его седые усы гневно встопорщились, а взгляд уперся прямо в Таню, которая как раз поправляла провод, идущий к аппарату. Посторонний человек в стенах мужского института, да еще и барышня!
— Это что еще за безобразие? — громогласно, раскатисто спросил профессор, постукивая тростью по паркету. Он решительно шагнул к Тане. — Кто позволил устраивать здесь этот балаган? И почему здесь находятся посторонние лица? Кто разрешил, я спрашиваю?!
Таня от неожиданности вздрогнула и выпрямилась. Александр сделал шаг вперед, готовый заслонить подругу, а Жека замер с билетами в руках, побледнев так, что его веснушки стали казаться темными пятнами. Студенты за столами притихли. Над залом повисла звенящая, опасная тишина.
— Я разрешил! — вдруг донесся спокойный, но властный голос из глубины столовой.
От одного из средних столов, аккуратно отложив салфетку, поднялся солидный мужчина в форменном сюртуке с петлицами —  директор института  Виктор Львович Кирпичев . Оказывается, он всё это время тихо сидел среди студентов, решив лично взглянуть на техническую новинку своих подопечных.
Профессор фон Дитмар осекся на полуслове и заметно побледнел. Против авторитета  директора спорить было бессмысленно и даже опасно.
— Разумные технические опыты наших студентов, профессор, заслуживают поощрения, а не гонений, — добавил  директора с легкой улыбкой. — Прошу вас, Александр, продолжайте.
Не проронив больше ни слова и даже не простившись, разгневанный профессор круто развернулся на каблуках. Чеканя шаг, он направился к выходу, сердито бормоча себе под нос так, что слышали ближайшие ряды:
— Боже мой, до чего докатился институт... Кругом эти суфражистки! Скоро барышни начнут у нас и мосты строить!
Вслед уходящему профессору захлопали сразу несколько студентов, но Таня лишь победно и гордо вскинула подбородок.
— Занимайте места, господа! — крикнул Жека, мгновенно приходя в себя и подмигивая залу. — Синематограф системы Эдисона начинает работу!
Александр чиркнул спичкой. Внутри аппарата зашипело пламя, ручка пришла в движение, и на белой простыне, натянутой между двумя буфетами, заплясал знакомый трамвайный вагон, пробирающийся сквозь буйную киевскую зелень..
Едва яркий луч света прорезал полумрак столовой и на простыне, натянутой между буфетами, ожил киевский трамвай, зал буквально взорвался. Реакция студентов была моментальной и невероятно разношерстной.
— Господа, да это же триумф механики! Обратите внимание на обтюратор! — во весь голос перекрикивал стрекот аппарата долговязый студент-механик с третьего курса, сидевший на первом ряду. Он подался вперед, почти утыкаясь носом в экран, и судорожно протирал очки. — Какая частота смены кадров? Сашка, сколько кадров в секунду выдает твой Эдисон? Шестнадцать? Восемнадцать?!
— Не мешай смотреть, Ньютон недоделанный! — гаркнули с задних рядов химики. — Крути быстрее, Саш, трамвай сейчас в овраг свалится!
В центре зала будущие инженеры-путейцы увлеченно заспорили о насущном. Рассматривая движущуюся по экрану узкую колею, утопающую в зелени, один из них стукнул кулаком по столу, едва не перевернув тарелку с недоеденным борщом:
— Я же говорил вам, господа, что на подъеме к Лукьяновке рельсы уложены с нарушением радиуса! Посмотрите, как вагон покачивает! Синематограф соврать не даст, это же чистейший документ!
— Да бог с ними, с рельсами! Вы на публику посмотрите! — восхищенно подал голос первокурсник в новенькой, еще не засаленной тужурке. — Вон там, на подножке, никак Петька из нашего пула стоит? Ей-богу, Петька! Прогульщик, он же говорил, что у него флюс, а сам в Пущу кататься уехал!
По залу покатился дружный, раскатистый хохот. Студенты то и дело вскакивали с мест, тыкали пальцами в полотно, спорили о свойствах целлулоидной пленки и о том, как спиртокалильная лампа умудряется давать такой мощный световой поток без электрической дуги.
Таня стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и ее лицо светилось гордостью. Она то и дело переглядывалась с Жекой, который едва успевал обмахиваться стопкой пустых билетов — финансовый успех предприятия превзошел все ожидания.  Директор института, по-прежнему сидевший за своим столом, благосклонно улыбался в усы, глядя на этот стихийный научно-технический диспут.
А Александр, не обращая внимания на летящие со всех сторон вопросы, продолжал ровно и плавно вращать ручку аппарата. Его ладонь двигалась как часы. Он смотрел на этот бушующий, восторженный зал и понимал: они с Жекой и Таней только что открыли для этих парней окно в совершенно новый век.Когда последние кадры хроники скрылись в темноте, а спиртокалильная лампа была погашена, столовая взорвалась такими аплодисментами, что с потолка, казалось, посыпалась штукатурка. Студенты еще долго не расходились, хлопали Александра по плечам и наперебой расспрашивали Жеку, когда будет следующий сеанс.
Наконец зал опустел. Александр бережно протирал латунный объектив аппарата, а Жека с Таней усаживались за угловой стол, готовые приступить к самому приятному — подсчету выручки. Но не успел Жека вывалить из карманов гору медных и серебряных монет, как к ним неспешным шагом подошел Кирпичев.
Друзья тут же выпрямились, а Жека испуганно прикрыл ладонью кучу денег на столе.
-  Это всего лишь я господа, -  добродушно улыбнулся  директор. Он внимательно посмотрел на Александра, затем на Таню. -  Ну что же, господин Анисимов, поздравляю. Ваш „Эдисон“ произвел среди наших будущих инженеров настоящий фурор. Я давно не видел у них такого живого научного интереса.
— Спасибо, Виктор Львович, — скромно ответил Александр, слегка поклонившись.
— Знаете что, молодые люди, —  директор заложил руки за спину и прошелся вдоль стола. — Научно-технический прогресс не остановить, как бы ни ворчал наш почтенный профессор фон Дитмар. Институт готов пойти вам навстречу. Если вы согласитесь раз в неделю устраивать такие показы — скажем, демонстрировать не только виды городов, но и физические опыты или устройство заграничных заводов, — я распоряжусь официально выделять вам Большую физическую аудиторию по субботам. И плату за вход можете оставить себе — на покрытие расходов и развитие вашего... синематографического дела.
У Жеки от такой новости едва не округлились глаза, а Таня победно улыбнулась, едва сдерживая торжествующий возглас.
— Это огромная честь для нас, — твердо ответил Александр. — Мы обязатель- но подготовим новую программу, господин директор.
-  Вот и отлично. Дерзайте, -  Кирпичев благосклонно кивнул трио и, повернувшись   к Тане, добавил с тонкой иронией: -  А вам, сударыня, отдельное спасибо за надзор над нашей капризной проводкой. Похоже, суфражистки действительно скоро начнут строить мосты. И, признаться, меня это ничуть не пугает.
Когда шаги Кирпичева стихли в коридоре, Жека наконец не выдержал. Он с грохотом высыпал на деревянный стол всё содержимое своих карманов. Серебряные полтинники, двугривенные, тяжелые медные пятаки со звоном покатились по столешнице.
-  Сашка! Танечка! Да мы же богачи! -  зашептал Жека, а его зеленые глаза заблестели в полумраке столовой пуще прежнего. Он принялся ловко раскладывать монеты по столбикам. -  Ну-ка, считаем... Так, билеты по пятнадцати копеек для студентов, по тридцать для гостей... Господа, да тут чистыми почти тридцать пять рублей! За один только полдень!
Для этих трех молодых людей это были огромные деньги — на них можно было месяц безбедно обедать в этой самой столовой или купить Александру несколько новых дефицитных кинолент из самого Берлина.
-  Ну что, господа кинематографисты, -  Таня весело подперла подбородок кулачками, глядя на растущие серебряные башенки. -  Каковы наши дальнейшие творческие планы? Что мы покажем  в следующую субботу?                - Дайте подумать!- задумчиво сказал Саша. Друзья вышли на улицу. Огромная усадьба Киевского политехнического института в этот послеполуденный час дышала покоем и благолепием. Вокруг монументальных корпусов из желтого киевского кирпича уже поднялись молодые, аккуратно насаженные деревья, образовав тенистые парковые зоны. По ухоженным гравийным аллеям чинно прохаживались студенты в застегнутых тужурках; куда-то вечно торопились профессора, шурша бумагами и постукивая тростями. Чуть в стороне, на залитой солнцем лужайке, звонко смеялись дети преподавателей — одни увлеченно играли в мяч, а другие, вооружившись марлевыми сачками, азартно ловили бабочек в буйной траве.
Пристроившись на уютной деревянной скамейке под раскидистым кленом, Александр принялся раскладывать серебряные и медные монеты, аккуратно деля всю сумму на четыре равные части.
- Ребят, не сочтите меня скверным или глупцом... -  начал было он.
-  А почему на четыре? -  перебил его Жека, недоуменно переводя взгляд с ровных денежных столбиков на друзей.
-  Эх, ты, балда! -  Таня с улыбкой легонько постучала Жеке по лбу свернутой в трубочку тетрадкой. -  Сашке, как мозговому центру нашего коммерческого предприятия, полагается самая большая доля. Нам двум помощникам -  поменьше. Ну и на развитие нашего дела: покупку новых фильмов из Берлина, на извозчиков -  ты же не будешь тяжеленный аппарат  постоянно на своих двоих таскать?
-  А, ну да! -  подумав и почесав веснушчатый нос, согласился Жека.
-  Нет, друзья, не так! -  вдруг твердо прервал их Александр.
Друзья вопрошающе и немного удивленно взглянули на него. Саша выждал паузу, о чем-то сосредоточенно раздумывая, и наконец сказал:
-  Большую часть мы оставляем на наше предприятие. Было бы неплохо подкупить еще один аппарат, ведь у меня уже есть идея, где проводить следующие показы. Вам за вашу неоценимую помощь — по двадцать процентов от заработанного.
Жека от удивления и такой щедрости залихватски присвистнул. А Александр продолжил, тепло улыбнувшись:
-  Ну а мне от этой доли выделите ровно на три билета в цирк Шумана. Я давно обещал сводить на представление Димку и Лизу!
-  Нет, это несправедливо! -  горячо запротестовала Татьяна, подавшись вперед. -  Ты мозг всей этой идеи, ты рисковал...
Александр не дал ей договорить. Перехватив ее взгляд, он подался навстречу и мягко закрыл ее губы сладким, трепетным поцелуем. Земля будто ушла у них из-под ног. У Саши гулко забилось сердце, а у Тани так закружилась голова, что она судорожно ухватилась за его плечо, напрочь забыв обо всех спорах и цифрах.
Жека коротко ахнул и застыл на месте, смешно моргая от изумления. Поняв, что он здесь явно лишний, и отчаянно пытаясь разрядить внезапно ставшую чересчур романтичной ситуацию, веснушчатый студент поспешно уставился в небо и громко затараторил, вспоминая свое детство:
— Кхм... Цирк Шумана, говоришь? Да-да, прекрасное заведение! Помню, помню... Знаете, господа, там выступала наездница Анна Раппе. Блестящая красавица! Она на своем огромном гнедом скакуне брала барьер в целых два аршина, представляете? Ей тогда, помнится, стоя аплодировал сам барон Фиркс, сидящий в отдельной ложе... Да уж, грандиозное было зрелище!
Но Саша и Таня его совершенно не слышали. Окружающий мир, институтская усадьба , бегающие с сачками дети и даже восторженный Жека со своей красавицей-наездницей словно растворились в теплом воздухе. Тане всем сердцем хотелось, чтобы Александр поцеловал ее еще раз, а Сашина голова кружилась от самого чистого, пьянящего  счастья.Наконец Таня мягко отстранилась. На щеках ее горел нежный румянец, а глаза сияли так ярко, что Александру показалось, будто в них отразилось всё солнце киевского полдня. Она жила совсем близко — в тихом частном секторе прямо за усадьбой института, на Брест-Литовском шоссе.
— Мне пора, мальчики... — тихо, почти шепотом произнесла она.
Таня подхватила свою папку с конспектами и, простившись коротким кивком, поспешила по аллее. Она шла быстро, словно сверкая от переполнявшего ее изнутри удивительного света, и буквально ускользала домой — ей жизненно необходимо было поскорее оказаться в своей комнате, чтобы побыть одной и разобраться с этим вихрем новых чувств.
Как только ее темное платье скрылось за густыми кустами сирени, Жека шумно выдохнул и повернулся к другу. Его веснушчатое лицо больше не выражало веселости. Напротив, он выглядел нешуточно встревоженным.
— Ну и ну, Сашка... — Жека поправил съехавшую набок студенческую фуражку и скрестил руки на груди. — Ты, конечно, у нас герой дня, но... Не сочти за занудство. Мы ведь только-только нащупали золотую жилу! Наш синематограф — это же дело на миллион! А теперь эти ваши... поцелуи, вспыхнувшие чувства... Саш, а ну как всё это разрушит нашу компанию? Любовь-морковь, вздохи на скамейках — и прощай наши мечты? Нам ведь работать надо, новые ленты искать, Большую  аудиторию осваивать!
Александр молча смотрел на опустевшую аллею, где еще минуту назад стояла Таня. На губах его всё еще оставался вкус ее губ, а сердце продолжало гулко стучать в груди. Но, слушая горячую тираду друга, он медленно кивнул.
Александр понимал, что в чем-то его друг чертовски прав.  Стоит дать волю эмоциям, обидам или ревности, и их идеальное трио, так легко покорившее сегодня институт, может рассыпаться как карточный домик. Рисковать делом всей жизни, которое только что начало приносить плоды, было нельзя.
— Не переживай, Жека, — Саша твердо положил руку на плечо друга и слегка сжал его. — Дело прежде всего. Мы не подведем наше предприятие. Собирай деньги, поехали . Мне еще нужно успеть купить билеты в цирк Шумана для Димки и Лизы, пока кассы не закрылись...