Друзья. Игорь Паньков Звездочёт и Засрака 1-2

   Под этой рубрикой публикую произведения друзей – тех, которые уже ушли, и тех, которых не могу отыскать. Их творчество может найти отклик у читателей.
Я уже говорил, что Игорь Паньков – выдающийся Поэт, но он писал и не менее замечательную прозу.
   Как бы мне хотелось издать его произведения в виде книг… Да, видно, уже не судьба.
   Однако и пропасть втуне этому дать нельзя. Просто нельзя. Возьму на себя смелость опубликовать один из его романов (жанр определить трудно). Частей немного – значит, по частям. Думаю, вы оцените по достоинству.
"Если не я, то кто?"


Игорь ПАНЬКОВ

                ЗВЕЗДОЧЕТ И ЗАСРАКА


(Трагедия в трех действиях с прологом, эпизодами, парадосом,  стасимонами и экзодом)




 
Курипко Юрию –
   великому гуманисту, философу
и по совместительству санитару морга
посвящает автор эту книгу,
а кроме того,  выражает сердечную благодарность
Титу Лукрецию Кару, Титу Макцию Плавту
и Луцию Аннею Сенеке.




ОТ АВТОРА


     В бескрайних заповедниках природы,
     глотая жадно счастья звездный дым,
     мыслители, герои и рапсоды –
     резвимся мы под солнцем молодым.

     А вслед за каплей бурного броженья,
     прищуря глаз, по-детски морща лоб,
     с загадочной улыбкой снисхожденья
     следит мой Ангел, глядя в микроскоп…


   Завершив свой многолетний труд, автор осмеливается задать самому себе крамольный вопрос: а какому жанру принадлежит написанная им книга – эта элокубрация, если в ней невозможно отыскать ни крупицы вымысла, ни коротенького словечка выдумки? Если местами книга эта становится столь правдива, что более напоминает римский календарь – фасты, которые, как известно, все человеческие дни делят на «счастливые» и «тяжелые».
   Может ли случиться, чтобы автор сочинил фасты?
   А почему бы и нет? Очень даже может! Каким ещё обстоятельством сумеет он объяснить, почему все многочисленные персонажи повествования в точности соответствуют своим реальным прототипам, время действия легко определить по ходу сюжета, а название города без труда угадывается едва ли не с первых строк?
   Единственная вольность, которую всё-таки позволяет себе автор, это лёгкая ирония, и за ней неумело прячет он большую любовь к своим героям, замечательному городу и жизни вообще. Ведь не иначе как от избытка жизнелюбия в качестве своей главной темы он выбрал смерть.
   – Позвольте! – немедленно возмутитесь вы. – Но если всё так несерьёзно, всё так смешно и весело, – тогда, скорее всего, это никакие не фасты, а комедия, фарс или водевиль?
   – Совершенно с вами согласен! А чем же ещё, кроме фарса и водевиля, это может быть? И чтобы вы в этом больше не сомневались – вот вам куплеты и романсы самого фривольного и двусмысленного содержания. Вот вам законный повод для любых разновидностей смеха: сардонического, саркастического, иронического, гомерического и даже, если будет угодно, истерического. Вот вам полупьяные сатиры, фавны, сильваны, наяды и дриады, «италийский уксус» и «аттическая соль». Вот вам Дионис собственной персоной, дифирамбы и жертвенные козлы в честь Диониса.
   – Ну, понесло кота на ****ки!.. – воскликнете вы, хватаясь за голову. – Если жертвенные козлы – значит, это трагедия!
   – Вне всякого сомнения! – охотно соглашусь с вами я. – Самая настоящая трагедия! Ибо содержанием ее служат «выдающиеся и печальные происшествия, в которых обнаруживается борьба действующих лиц между собою и с разного рода препятствиями, а также нравственные и душевные потрясения и терзания, способные вызвать чувства ужаса и сострадания». Присутствует в ней и необходимая катастрофа, сопровождаемая гибелью главного героя. Присутствует необходимый пролог, необходимые эпизоды, парадос и даже стасимоны, которые в конце каждого эпизода непременно должны исполняться на орхестре неподвижно стоящим хором.
   – Иди ты ёжика пасти!.. – самым решительным образом оборвёте меня вы и в сердцах сплюнете на землю. – Не бывает такого в жизни и быть не может! А если в жизни такого нет, – значит это сказка: произведение бытового, волшебного или авантюрного характера с установкой на вымысел.
   – Ну и пожалуйста! «Не веришь – прими за сказку», – отвечает вам неперечливый автор. Но если это и сказка, мистерия, идиллия, буколика, феерия, эклога, пускай с установкой на вымысел, – всё равно не иначе как «на трагическом котурне», на последнем автор настаивает.
   Наслаждайтесь, друзья мои, парадосом, слушайте стасимон, и будьте счастливы, – не забывайте, что даже во французской Конституции 1793 года было записано: «Цель общества – всеобщее счастье».
   И ещё, друзья мои, помните, что «нет такой плохой книги, которая была бы совершенно бесполезной». В любой из них имеет место и свой оксиморон и своя энигма. А если так, значит я не потерял даром масло и труд.

                *

   Кстати, разрешите-ка нетерпеливому автору, наконец, пред¬ставить вам своего главного героя. Зовут его Егором Егоровичем.
   Да вот же он, друзья, перед вами...

     На расстояньи дрогнувших ресниц,
     с той точностью, что Шлиману не снится,
     он был свидетель, как валились ниц
     защитников отважных колесницы.

     Как шла болезнь Троянскою войной,
     и как – тому совсем свежо преданье –
     сгустилась над Ахилловой пятой
     вся маета, вся темень мирозданья.

     А здесь, за беломраморным столом,
     не жизнь и смерть, а брат с любимым братом
     сошлись, и толковали об одном,
     и третьим был патологоанатом.

     Вооружён лишь светлой головой
     да безупречной оптикою Цейсса,
     он скромен, как трудяга паровой
     над полосой грохочущего рельса.

     Измызган фартук, труп давно зашит,
     окурок смят пинцетом цепким Шора,
     диагноз окончательный звучит
     торжественным аккордом до-мажора.

     Но сам Творец не смог бы горевать
     так безутешно в сумраке промозглом,
     не разреши ему над прахом звёздным
     холодным спиртом душу согревать...





                ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ




                ПЯТАЯ ХИРУРГИЯ,
                ИЛИ
                СЛОН В  МАРИНАДЕ
 

                ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ


    ЗАГИБ ИВАНЫЧ


                Элементарна наша смерть:
                она – нора в земную твердь,
                последний адрес на конверте.
                Вот всё, что знаем мы о смерти.

                Неприкасаемый двойник,
                она уже ведёт дневник,
                невольно вторит всем движеньям,
                рожденьям, встречам, отношеньям.

                Но в свете солнца не видна,
                пока рядится в жизнь она.


   К тому времени, когда охладевший труп Соломона Ивановича доставили в городской морг, его многочисленные влиятельные родственники уже успели кой-чего уладить.
   Успели подмазать дежурного хирурга, дабы он посодействовал отмене предстоящего вскрытия. Догадались сунуть санитарке онкологического отделения, чтобы расторопная старушонка обмыла тело усопшего прямо в ванной комнате для больных. Сообразили отчехлить дежурной медсестре в надежде, что та, не дожидаясь третьих петухов, распорядится переправить тело в морг. Не забыли щедро отстегнуть и ночному санитару этого ужасного заведения, искренне уповая, что их драгоценный родственник за это будет помещён на соответствующее его многочисленным заслугам место.
   Больше никому отчехлить и отслюнить не успели, потому что была глубокая ночь.
   В результате такой исключительной заботы, надёжно связанный по рукам и ногам Соломон Иванович мирно покоился в холодильнике патологоанатомического отделения под сияющим девствен¬ной чистотой покрывалом.
   Назойливые мухи не кружили над аристократическими залысинами Соломона Ивановича, так как тело, лежащее на каталке, защищал небольшой жестяной саркофажек. А равно и потому, что «поставленный на мзде» полупьяный санитар на радостях врубил  мотор хладагрегата на полную мощность.
   Соломону Ивановичу более не угрожало беспардонное вмешательство в его судьбу неопрятного патологоанатома, дотошное и скрупулёзное исследование поражённых неизлечимой болезнью внутренностей, либо, паче того – коварное изъятие этих органов для медицинских и научных целей. Умиротворённая душа Соломона Ивановича иорданской голубицею порхала в морозном воздухе холодильной камеры, то и дело с гордостью присаживаясь в изголовьях уютного саркофажка.
   В тесном соседстве с Соломоном Ивановичем лежали и другие покойники: кто в одежде, а кто и без одежды, кто на каталке, а кто и прямо на загаженном кафельном полу в лужицах смёрзшихся нечистот и сукровицы. Увы! Даже в столь захолустном уголке вселенной не торжествовали светлые идеалы христианской любви и согласия.
   Одна природа делает великое даром!
   Покорная обстоятельствам душа печально вздыхала и терпеливо ждала своей богоизбранной участи.
   Долгое ожидание это было, наконец, прервано до чрезвычайности резко и противно взвизгнувшей дверью. В помещение ворвался угловатый и неказистый, но весьма энергичный молодой человек в засаленном синем халате с высоко засученными рукавами. Бравируя демонстративно озабоченным выражением лица, он откинул крышку саркофага, грубо отшвырнул в сторону заботливо выглаженную простынку, ухватился волосатыми лапами за ручки каталки и потащил её за собой наружу – в узкий коридор, а затем – ещё более узкую кабинку лифта.
   Дверцы лифта с грохотом захлопнулись, загудел мотор, пол под ногами дёрнулся, кабина медленно поплыла вверх, к просторному и светлому помещению секционного зала.

                *

   Несмотря на раннее время – а электронные часы на унылых, покрытых серовато-синюшными цыпками масляной краски стенах прозекторской дружно указывали на половину восьмого – в секционной присутствовала Иродиада Фёдоровна собственной персоной. По этой причине там царило оживление небольшого муравейника в условиях лесного пожара…
   «Ворона в павлиньих перьях, – так неласково отзывались о своей начальнице работники патологоанатомического отделения. – Сама розгочкой стегает, сама прижуривает».
   Раскрою маленькую тайну.
   Всё дело в том, что госпожа Шестопалова, директриса первого образцово-показательного городского морга, была Гарпией (древнегреческая богиня вихря, изображавшаяся в виде крылатой женщины с медными когтями – прим. автора) и обладала поистине удивительной способностью ввергать простых смертных в странное болезненное состояние. В зависимости от степени конфликта, данное состояние варьировало от лёгкого шока, сопровождаемого явлениями ступора и дежавю, до глубокой комы с полной потерей всех жизненных функций.
   – Захотели от каменного попа железной просвиры???.. – гремели под сводами прозекторской раскаты трубного гласа, которым Господь разговаривал с Моисеем на горе Синай. – Па-луча-ай!!!..
   И даже если никакого конфликта не было и в помине, а Иродиада Федоровна всего лишь цокала каблучками в своем кабинете, расположенном на втором этаже здания морга, на первом воздух наэлектризовывался и сгущался, как перед грозой.
   Достаточно было простого ее присутствия в отделении, чтобы неодушевленные предметы начинали самым необъяснимым образом светиться и искрить, совершенно исправные электроприборы неожиданно выходили из строя, а электрические лампочки в матовых плафонах хлопали и разлетались праздничными петардами.
   Что же говорить о людях! Тем более что к людям у Иродиады отношение было вполне однозначное и недвусмысленное.
   – Не нужны нам праведники, а нужны угодники, – категорично заявляла она новичку, дерзнувшему переступить священные пороги «пятой хирургии». А иногда выражалась и того проще:
   – Будь хоть чёрт, хоть пёс, лишь бы яйца нес.
   Когда же приходилось ей спустя строго определенный для каждой специальности срок выставлять «выработавшего ресурс» специалиста за двери, разговор с ним был ещё короче и неприятней:
   – Вздулся волдырь, да и лопнул!..
   Но на место сгоревших лампочек тут же вкручивались новые, вышедших из строя сотрудников оперативно сменяли молодые, необученные, но зато оптимистично настроенные кадры, и снова первый образцово-показательный функционировал чётко и без сбоев, подобно безупречно отлаженному механизму фирменного швейцарского хронометра.
   Деловито клацали и лязгали клинками тяжёлые секционные ножи из нержавеющей стали. Истошными голосами верещали мощные, как самолётные турбины, циркулярные пилы для вскрытия полости черепа. Через все форточки и щели струился сладковатый запах тлеющей плоти, тёплой крови и формалина. Юные лаборантки с тяжелыми биксами в руках  порхали в своих белоснежных халатах, как грациозные примы из «Лебединого озера». Дело спорилось, ладилось и кипело.
   При этом, из соображений личной безопасности, все старались обходиться без лишних слов, только в случае крайней необходимости переходя на сдавленный шепот, и даже дышали как-то по-особому деликатно, в сторонку. Самому отчаянному сорвиголове и в голову не могло прийти начать шалить вдруг и своевольничать, либо громко чихать, кашлять, смеяться, а тем паче курить и сплёвывать на пол. На искажённых нечеловеческим напряжением лицах кляксами расплывались бесформенные дежурные улыбки. В трансцендентальной тишине, в эпицентре безжалостного сияния кафеля, острых, как скальпель, солнечных лучей и мертвенно-белого света бестеневых ламп раздавалось только назойливое жужжание одинокой заблудившейся мухи и истерический голос Иродиады:
   – Санитар!!!.. Санитар!!!.. Чеширский!!!.. И чего ты, жидоморд, опять возишься?!! И чего ты, лупоглаз, копаешься?!! Что это за поведенция такая?!!.. Не дразни зверей для смеха, будет грустною потеха… В гробу ты у меня, первоугодник, будешь копаться!!!.. Отправишься ты у меня, перворазумник, по Усольскому тракту…
   – У кого рубль плачет, а у нас копейка скачет, – бодро отвечал протобестия и архиеретик Чеширский, вертясь как ужаленный. – Сию минуту будет готово-с, Иродиадочка Фёдоровна! Эх, цари-колесики…
   – А где лаборантки?!!!.. Почему никто не позвал лаборанток?!!!.. Где эта безмозглая коза Танька?!!! Где эта дойная корова Манька?!!! Где эти жертвы общественного темперамента???.. Почему никто вокруг не мычит, не телится?!!!.. Я вас научу, как препровождать время в забавах… Я вам устрою прежневременные порядки…
   Голос стремительно разрастался, становился всё выше, хотя выше, казалось, было уже невозможно. Парализованная муха свалилась, лапками кверху, на металлическую крышку инструментального шкафчика, в последний раз шевельнула лапками и затихла. А пронзительный голос всё забирал ввысь.
   Санитар Чеширский испуганно пригнулся и приоткрыл рот, как во время анфиладного огня в ракетных войсках и артиллерии, где не так давно проходил он действительную службу.
   – Вениамин Валерианович???.. Ха-ха-ха-ха-ха-ха... Ой, Вениамин Валерианович… просто умора, до чего у вас на голове шапочка смешная!.. Хи-хи-хи-хи-хи-хи... Ну, по барину и говядина… О-хо-хо-хо-хо-хо-хо… Один любит арбуз, а другой – свиной хрящик!.. Хе-хе-хе-хе-хе-хе… Вениамин Валерианович!!!!!.. Я вас в последний раз спрашиваю, кто вам разрешил брать в лаборатории отработанный формалин?!!!.. Мне это всё остонадоело!!!.. В моём отделении подобные личности не нужны!!!.. Я предупреждаю последний раз!!!.. Кончается время покаяния, начинается время наказания…
   Бедный Вениамин Валерианович, вздрогнув всем телом, проблеял и прокукарекал в ответ что-то невразумительное, как страдающий тяжёлой формой заикания и ангофразии (расстройство речи, заключающееся в заполнении пауз мычанием – прим. автора), а кряжистый коротконогий санитар тем временем одной рукой смахнул тяжеленного Соломона Ивановича с шаткой каталки на секционный стол, словно невесомый пустой манекен, и замер по стойке смирно.
   Нежная душа Соломона Ивановича затрепетала в благородном негодовании: кому-кому, а уж ей-то доподлинно было известно, сколько двоюродный брат жены покойного вынужден был заплатить, чтобы отменили вскрытие.
   Между тем, никто никого вскрывать и не собирался.
   Бездыханное тело распяли на чёрной с прожилками влажной мраморной плите. Иродиада Фёдоровна виртуозным взмахом анатомического скальпеля рассекла дряблую кожу на внутренней поверхности правого бедра. Санитар Чеширский, «лица необщим выраженьем» напоминающий широкоухого складчатогуба (порода крупных летучих мышей, обитающая в районе Кавминвод – прим. автора), утопая в длиннейшем клеёнчатом фартуке и широчайших нарукавниках, восхищённо фыркнул и развёл края раны, зацепив их одновременно четырьмя тупыми крючками. Иродиада долю секунды поколдовала проворными пальчиками в резиновых перчатках в глубине раны, и  осторожно приподняла над синеватой фасцией жёлтую эластичную трубку бедренной артерии. Чеширский, оскалив от напряжения зубы, без промедления наложил лигатуры.
   Далее началось непонятное. Рядом с покойником установили странный аппарат со множеством разнообразных датчиков и пузатых хромированных ёмкостей. От аппарата протянули тонкий шланг с канюлей на конце и фиксировали в рассечённой артерии. Зафыркал и заурчал мотор компрессора. Синюшное лицо Соломона Ива¬новича, как по волшебству,  начало наливаться восковой бледностью.
   Встревоженная душа, озабоченно наблюдающая за происходящим, невесомым туманным облачком расстелилась у самой поверхности секционного стола и не успела ровным счётом ничего понять, когда Чеширский неожиданно вырвал пробку из горлышка небольшого тёмного флакона. Всё вокруг заволокло тошнотворным запахом эфира. Зверская улыбка на вислощёком лице санитара самым неестественным манером вдруг пошла расплываться всё шире и шире, дробилась, множилась. Предметы и люди в прозекторской принялись, как лошадки на детской карусели, вращаться – вначале медленно, а затем быстрее и быстрее. Свет ослепительно вспыхнул и померк.

                *
 
   Ну а где же всё это время были лаборантки, которых Иродиада Федоровна помянула недобрым своим словом? Где находились «блистающие своим отсутствием» Таня и Маня? Они-то в это время что делали? Трудились, «вменяя себя ни во что», или «согрешали с кичением фарисейским», халявили, сочковали, зависали и оттопыривались? Неужели зависали и оттопыривались?
   Да как только подобное могло взбрести вам в хэд!
   Парились они всё это время, парились буквально как пчёлки по весне, в густом химическом амбре гистологической лаборатории, деловито, как улей, гудящей своими пробкотронами и ундуляторами. Подпирая, словно кариатиды, упругими девичьими животиками громадный вытяжной шкаф, похожий на двуспальный саркофаг для спящих  царевен, в поте лица своего перекладывали они стеклышки с микропрепаратами.
   Из одного стаканчика – в другой, из спирта – в эфир, из эфира – в ксилол или еще какую-нибудь вонючую гадость, а после – капали на них из длинной стеклянной пипетки гематоксилином либо эозином, или  обрабатывали по методике Ван-Гизона, чтобы Иродиада могла потом изучать их под микроскопом и свои заумные диагнозы ставить.
   А поскольку заняты у обеих перепончатокрылых тружениц были только руки, они могли позволить себе жизнерадостно пожужжать в полное своё удовольствие. Ибо сказано в Писании: нет ничего ужаснее и пагубнее духа уныния.
   Однако не станем слишком форсировать события, суетиться и спешить, как при ловле блох. И прежде чем перейти непосредственно к теме невинных девичьих бесед, обрисуем буквально в двух словах портреты наших новых знакомых. Тем более что и обрисовывать-то, по сути дела, нечего.
   Обе девицы были как две капли воды похожи друг на друга. Обе были весьма молоды и хороши собой. Обе придерживались чрезвычайно высокого мнения о собственной персоне. Обе считали себя очень и очень продвинутыми во всём, что касалось области межличностных отношений.
   При этом Танюша носила дольчики из лайкры и разговаривала на джайве – американском молодежном жаргоне.
   И Манюня носила дольчики. Но поскольку болтать попусту она не очень любила, то в своей речи часто вынуждена была прибегать к приемам паралингвистики, – то есть средствам, напрямую к языку не относящимся – выразительным паузам, многозначительной мимике и красноречивым жестам… У неё, как удивительно точно заметил русский классик М. Е. Салтыков-Щедрин, «образовался новый язык, получеловечий, полуобезьяний, но, во всяком случае, вполне негодный для выражения каких бы то ни было мыслей».
   Признаться честно, и Тане – той тоже зачастую сказать было абсолютно нечего, но она так уважала сам процесс (просто сникерсами не корми, а дай поговорить), что  болтала без остановки обо всем подряд.
   «Язык не выражает уже готовой мысли, а создает ее», – утверждал крупнейший специалист в области языкознания Александр Афанасьевич Потебня. В полном соответствии с этой теорией, своей речевой активностью Танюша пыталась компенсировать отсутствие мысли как таковой (что наблюдается у людей сплошь и рядом). И надо сказать, у нее это неплохо получалось.
   – Секи, подруга, я тебе щас такую пенку брошу – ухохочешься! – начала свой бесхитростный рассказ Таня, выпуская из пипетки густую фиолетовую кляксу на тончайший микротомный срез. – Прям халявстори! Ко мне в субботу на остановке Жорка из бойлерной подвалил, – в полном пожаре, даже языком еле ворочает, зато весь примажоренный, и салатник праздничный. И как начнет почки выдрачивать! Короче, подпишись, герла, на фак.
   – А ты?.. – вяло поинтересовалась Маня, не поворачивая головы.
   – Ну, я ему сконструировала улыбон и ласково так отвечаю: щас, миленький, только валенки зашнурую! Греби-ка ты, карась картонный, ушами в камыши! У тебя, видать по всему, фляга свистит… Не на ту нарвался! Я вам не какая-то шанель номер пять! Поищи труженицу легкого поведения – может, она и будет твои хромосомы хавать, а у нас с тобой стычка не катит… И вообще, базарю, Федя пуганый, ты сколько сегодня на грудь принял? «Фаустпатрон молдавской марганцовки и еще полбаяна косорыловки». С какого перепугу? «Отмечали с электриками столетие лошади Будённого». А самого шизо косит и гложет. «Чё стоишь, как слива зеленая? Чё, типа, сиськи тянешь? Какие траблы? Пойдем, полежим в тугезе – имеется блудный хайзер…» И лезет слюни гонять, недогон ушатый…
   – А ты?.. – взмахнула ресницами Маня, втягиваясь в беседу.
   – Спрячь, говорю, свой кукиш волосатый и канай косить изюм! Вали пустыню пылесосить, раз не рюхаешь фишку, лох сиволапый! Лично у  меня второй день краснуха…
   – А он?.. – Маня как открыла свой аккуратный ротик, так и забыла его закрыть.
   – «Это, – орет, – нам невзападлец, а ты, белокурва, коряво насаживаешь! И вообще, чувиха – следи за помелом, фильтруй базар. Мне доктор прописал перепихнин с повторином. Так что, давай по-рыхлому…»
   – А ты?.. – на губах у Мани вздулся огромный резиновый  пузырь и с треском лопнул.
   – С таким стручком лежи ничком! В общем, отскочи на полсандалии, кисель в коробке! Ящер ты убогий, а не бритый шкаф на пальцах, и лоб у тебя в два шнурка…
   – А он?.. – Маня оглушительно икнула и проглотила жевательную резинку.
   – Ну чисто мальчик Юнь-Су! «Мне, – кричит, – монопенисно, ибо у меня хронический недоебит». Короче, дурак дураком и уши холодные. Привязался – лифоном не отмахаешься…
   – А ты?.. – Маня выспыхнула румянцем, как докрасна раскалённая электрическая конфорка.
   – Чтобы я когда коленки морщила? Да залейся все кефиром! Сваливай, базарю, чмо ты из мухосранска, покедова не впаяла по кумполу!
   – А он?.. – Маня заледенела и покрылась инеем, словно стеклянный бокал со свежевзбитым молочным коктейлем.
   – Попузырился, попузырился, да и спрыгнул в туман. Пошел за угол коржи метать. …Ну чё, Мань, правда – полный сюр? – торжествующе вглядываясь в побледневшее лицо подруги, завершила рассказ Таня.
   – Я тащусь, как удав по стекловате!!!.. – с чувством всхлипнула Маня, размазывая глаза по щекам и медленно погружая кассету с микропрепаратами вместо ксилола в жидкий парафин.