Как хороший мальчик над городом летал

После ухода жены комната словно сжалась. В ушах звенело от ее крика. А на ладони осталось ощущение холода — фантомный след от брошенного на пол ключа. В тот день мир за окном стал плоским, как театральная декорация, а звуки города доносились как из старого радиоприёмника.
Я сидел на полу в гостиной и пытался понять, где находится граница между настоящей и этой новой, оцепеневшей реальностью. «Маменькин сынок», — звучал во мне насмешливый голос жены. Он теперь жил у меня внутри, обосновавшись где-то между лбом и затылком. Он шипел без перерыва, от чего черепная коробка наполнялась ядом.
— Ведешь себя как девочка, — язвительно говорил ее голос.
— Нет, — возражал другой, доносящийся откуда-то изнутри, — Ты принимаешь мою доброту за слабость.
Я надавил на виски – под кожей прощупывался слабый сигнал. Посмотрел на свои руки — они казались огромными и плюшевыми. Я с силой сжал кулак, ожидая боли, — но ничего не почувствовал.
Я блуждал по воображаемому лабиринту, искажённому ее гримасами, пока не оказался в зале суда. Мнения присяжных разделились. Одни кричали: «Ты виноват!», а другие «Виноват ты!». В остальном их мнения сходились полностью.
Дни сливались в одно серое, неподвижное пятно. Я почти не ел. Сон мог бы стать единственным убежищем, но там меня подстерегали глиняные лица с отколотыми частями и трещинами.
И вот, когда ее голос окончательно победил и стал моим собственным, раздался стук. Стук был громким, настойчивым, реальным. Не в висках. Не в грудной клетке. Это был стук в дверь.
Я не сдвинулся с места, и стук превратился в барабанную дробь.
Медленно, как сомнамбула, я подошел и прильнул к глазку. Там стояла соседка Ангелина с нижнего этажа.
Ее лицо было зверским. Она открывала рот, как в замедленном кино, и из него летели брызги.
— Ты меня заливаешь, идиот! — кричала она.
Я открыл дверь, оттолкнул соседку и выбежал на улицу.

***
Сильный ливень превратил город в размытую акварель — фары гудящих машин расплывались в светящиеся шары и тонули в мокром асфальте. Я задрал воротник пиджака и свернул в переулок с выщербленными фасадами.
Потом я свернул еще раз и оказался перед старым особняком. Из-за высоких ворот, ведущих во внутренний двор, доносился смех.
На ржавой табличке «Детская Студия» была нарисована рука с опущенным вниз пальцем. Я толкнул калитку, потом входную, и вошёл внутрь.
Холл был огромным, с высокими потолками, украшенными лепниной. Кое-где, под толстыми неровными слоями краски, виднелась плесень.
Дети были повсюду — они бегали, сидели на подоконниках, что-то рисовали и лепили в плохо освещенном зале.
Девочка с идеально гладкими волосами сидела на полу и старательно выводила буквы на листе ватмана. Я подошел поближе — её движения были плавными, а лицо — безмятежным. На ватмане черной гуашью было выведено «ИДИОТ».

В центре зала коренастый взъерошенный мальчишка ломал глиняные фигурки — кидал их на пол и в крошку разбивал ногами. Он поднял с пола кусок потяжелее и кинул в мальчика у окна.
Тот сидел, отвернувшись от всех, — худой и бледный.
Кусок глины пролетел над его головой и врезался в стекло. Мальчик обернулся.
Вдруг все дети, как по команде, повернули головы и уставились на него — десятки пар злых, пустых глаз. Они указывали на мальчика пальцем.
Я пригрозил им кулаком, и дети снова занялись своими делами.
Я подошел к мальчику и устроился рядом на подоконнике.
— Привет, дружище, читаешь? — спросил я приятельским тоном, заметив в его руках книжку.
— А тебе что? — буркнул себе под нос мальчик.
— Да так, интересно.
Я не знал, о чем с ним разговаривать, и замолчал.
Мальчик оторвал глаза от книжки и посмотрел на меня.
— А ты здесь зачем? — сказал он, прищурившись.
— Я за тобой, — зачем-то ляпнул я.
Мальчик отложил книгу и улыбнулся.
— Куда пойдем?
— Мы не пойдем, мы полетим, — продолжал я нести чушь, — Но есть одна проблемка...
— У тебя нет крыльев? — неожиданно предположил мальчик.
— А у тебя есть? — меня почему-то обидел его вопрос.
— У меня есть, — гордо ответил мальчик, — Я же еще ребенок.
— Тогда воспользуемся твоими, не против?
— Да пожалуйста, мне не жалко.
«Какой хороший мальчик» — подумал я и спрыгнул с подоконника.
— Ты знаешь, как пробраться на крышу? — С каждым словом мысль о полете нравилась мне все меньше, но что-то внутри осознавало его неизбежность.
— А то, — сказал мальчик и потянул меня за руку.
Мы поднимались — мальчик впереди, я за ним, — и прислушивались к эху шагов. Я считал этажи — первый этаж, второй, третий… как будто боялся заблудится в узком коридоре.
Между третьим и четвертым этажами я услышал звук, похожий на белый шум. Как будто кто-то переключал радио с одной частоты на другую. А на последнем, пятом этаже, я увидел металлическую арку, за которой чернел проем. Я вышел на крышу, и шквалистый ветер с дождем ударили мне в лицо.
Мальчик стоял у самого края и смотрел вниз.
Я тоже шагнул вперед и посмотрел в черный город.
— Мне всегда хотелось летать, — соврал я, — Но, кажется, сегодня погода не летная.
— Ерунда, — оживился мальчик, — Надо широко расставить руки и просто зажмуриться.
— Не бойся, — говорил он как на мотивационном тренинге, — Падение — это начало полёта.
Мальчик расправил крылья и сиганул вниз.
Не успев что-то сказать в ответ, я схватился за его крыло, и нас подхватило невидимым потоком.
Мы летели. Башни многоэтажек и старые потрепанные здания проплывали под нами, как призраки.

***
В детстве меня воспитывали две замечательные женщины — мама и бабушка. Мама говорила, что я будущий гений. А бабушка приучала к физическому труду — два раза в неделю я драил пол и протирал книжные полки.
Когда они впервые отвели меня в детский сад, то очень переживали. И, видимо, не без оснований.
В конце дня, пока я аккуратно складывал свои вещи в оранжевый пакет из-под маминой косметики, воспитательница вывела маму в коридор.
— Знаете, Вера Васильевна, ваш мальчик... — воспитательница выдержала паузу, подбирая слова, — Он какой-то странный.
Мама обеспокоилась, сразу как-то занервничала, и спросила, что со мной не так.
— Ну, сложно сказать так сходу, по первому дню, — продолжала воспитательница, — Но посудите сами — все бегают, возятся. Ну, дети, одним словом. А ваш полдня помогал нянечке полы мыть и на стол накрывать.
— Разве это плохо? — заступилась за меня мама.
— Это странно, — продолжала гнуть свою линию воспитательница.
— Потом все пошли гулять, а ваш… — она мельком посмотрела в мою сторону, опасаясь, что я подслушиваю, — Ваш до вечера просидел на стуле. Как статуя. Не моргая.
— Он просто сидел на стуле? — спросила мама.
— Ну, не просто, конечно. Он читал.
— Вам не понравилось, что мой сын помогал и читал? — подвела итог мама.
— Мне не понравилось, что он ведет себя не естественно. Не так, как положено.
— Кем положено? — попыталась уточнить мама.
Воспитательница пожала плечами.
В тот день перед сном она села на краешек моей кровати и всплакнула. Я не понимал, из-за чего она так расстроилась.
— Тяжело тебе будет, дружочек, — сказала мама и как-то грустно на меня посмотрела.
И я поцеловал ее в руку.

***
Воспоминание больно ударило меня, но я продолжил полет. Мы парили, как две огромные тени. С высоты полета детские шрамы становились уникальным орнаментом, из которого складывалось слово на ватмане.
Пролетая над зданием школы, я увидел себя, окруженного старшеклассниками. Они лупили меня, а я пропускал удар за ударом.
Я подмигнул крылатому другу, и мы спикировали вниз. Как же я мечтал об этом все школьные годы — быть выше и сильнее. Но сейчас, отмутузив их до кровавых соплей, я ничего не почувствовал — ни удовлетворения, ни радости.
— За что они так с тобой? — спросил мальчик, снова набирая высоту.
— Я был отличником, — сказал я и еще раз посмотрел на того, кто остался стоять среди побежденных врагов. Он махал мне рукой, понимая, что это ему лишь снится.
Мы улетали все дальше и дальше — от детской студии, от бабушки с мамой, от вечно заплеванного школьного двора, пока внизу не увидели девушку с рыжими волосами. Ее челка, зачесанная на бок, была приклеена лаком, и на лбу проступали первые подростковые прыщи.
Кажется, я писал ей стихи. Она читала их вслух подругам, и они громко смеялись. Я, честно, не понимал — что мне в ней нравилось? Наверно это были просто гормоны, которые впрыскивались в мою кровь кем-то очень жестоким и циничным. В этот момент я увидел черную фигуру врача с огромным, миллилитров на пятьсот, шприцем. Он уложил меня на кушетку и вставил иглу в костлявую ягодицу. Я вскрикнул от боли, и девочка с приклеенной ко лбу челкой, превратилась в приторную барби-версию.
«Нет, подумал я, все началось гораздо раньше. Не в саду, и не в школе».
Я резко развернул мальчика, и мы полетели против ветра — первая любовь, школа, сад, мамина колыбельная…
Наконец мы подлетели к роддому. Туда несколько часов назад привезли мою маму. Я ощущал себя внутри нее. Какое блаженство — целый день ешь, спи. Да слушай голос, который ты уже любишь.
Я увидел палату и акушеров. Они окружили маму, и из нее вывалилось что-то красное и кричащее.
Мама взяла меня на руки, и я почувствовал себя в безопасности.
— Какой хороший у вас мальчик, — сказала акушерка.
«Вот!» — Ее слова прозвучали как выстрел.
«Вот, что предопределило и сломало мою жизнь!»
И тогда я представил, как весь сжался, скукожился, и... больно пнул акушерку ногой.
— Полегчало? — спросил мальчик, размахивая крыльями.
— Полегчало — ответил я.
Мы вернулись обратно на крышу дома, откуда начинался полет. Я посмотрел на мальчика — он держал в руках всю ту же книжку. Я не видел ее названия, но почему-то догадывался.
— Дай сюда, — сказал я, и выдернул книжку из рук.
Я рвал страницу за страницей — долго, остервенело, и бросал их вниз, в этот серый, дождливый город. Мальчик подхватил одну страницу и сложил самолетик.
— На память, — сказал он и пожал мне руку — крепко, по-мужски.

***
Через полгода жена стояла перед моей дверью и не убирала палец со звонка.
— Что-то забыла? — спросил я ее через щелку.
— Поговорим? — предложила она и виновато опустила глаза.
Не увидев моего энтузиазма, она немного помялась с ноги на ногу и сказала:
— Знаешь, все по сравнению с тобой идиоты.
Мне было лестно это услышать, но я закрыл глаза, весь скукожился, напрягся и наконец-то выдал. Не в мечтах, и не во сне. А прямо смотря ей в глаза.
— Иди к черту, дура!
Произнести это было так просто и так приятно, что я удивился, почему не делал этого раньше.
Она сразу как-то растерялась, а потом застыла, как будто ее окатили ледяной водой.
Тогда я, осмелев окончательно, усмехнулся вдогонку и навсегда закрыл дверь перед ее хлюпающим носом.