Приблудившийся

Было у дядьки Семена четверо сыновей. Почему, спросите, не три, как в сказке? А потому, что сам Семен в своём поколении уже был дураком, и последний, четвертый сын, у него от соседки Клавдии прижился.
Клавдия была баба ого-го — плечом поведет, так все местные алкаши у неё под окнами песни до утра горланят. Вот и Семён пошел их как-то поленом погонять, да сам до утра у Клавдии и остался.
А потом, как у нее брюхо на нос полезло, жена Семена сразу в город уехала — мол, наворотил дел, теперь сам и расхлёбывай.
И стал Семён один по домашним делам хлопотать — то кашу пересолит, то корову не за ту титьку подергает. А летом так и совсем учудил – траву сухую, высокую у соседского забора поджег, потому что косить лень было. Ветер в тот день был восточный — перекинул огонь на дом Клавдии и в миг спалил. Клавдию вытащить успели, да уж больно она дыма наглоталась — пока за десять вёрст до фельдшера везли, глаза разок открыла и скончалась прямо в телеге, на мешках соломы.
Семен очень по началу переживал, но в содеянном решил не признаваться. Но и Петьку своего не бросил — взял в дом четвёртым сынком. Его пожар в тот злополучный день не достал — он по дороге пустую консерву гонял, игрался.
Посмотрели на Петьку три его брата и стали притеснять - то пендель отвесят, то назовут с переподвыподвертом, да обидно так, что слезы из глаз текут.
Семён уж и порол стервецов, и лакомства лишал — ежаков из бараньей мошонки, а те все не унимались - не нужен он нам, говорили, возвращай обратно, откуда взял. А куда его вернешь, не щенок ведь какой приблудный. Не было у Клавдии никого, кроме Семена, да и Семён лишь на ночку задержался.
И стал Петька от братьев своих названных прятаться в доме Агафьи, что стоял на краю села. Сама Агафья уже полвека, как за кладбищем была похоронена, а дом ее стоял заколоченным.
Братья туда нос не совали, потому что о доме том ходила дурная слава. Поговаривали, что в праздники языческие — в Живин день и на Ивана Купала, слышался в доме топот и громкий смех, а внутри, через дощатые щели можно было увидеть «огненную карусель» — всплески шаровой молнии.
Но Петьку такие чудеса не пугали — куда страшнее было от старшего Мишани по лбу получить или от среднего брата Григория головастиков в луковой похлебке. От младшего Николки было меньше всего подлянок — сидел он в доме и гвозди в деревянного коня заколачивал, так что неожиданности здесь для Петьки никакой не было.
Нравилось ему в том доме, хоть поначалу и страшновато было — по пыльным углам висели полки дубовые, а на полках лежали стекляшки да коробочки, затянутые паутиной. Петька их издалека разглядывал, трогать не решался. Но больше всего Петьку привлекал круг в его рост, нарисованный на стене углем вперемешку с ржаво-красным соком волчьего лыка. На закате, когда дом наполнялся густым сумраком, круг начинал вращаться и внутри него открывался туннель, из которого на Петьку выглядывали чьи-то любопытствующие глаза.
В этот момент Петька, задыхаясь от испуга, приподнимал доску, висевшую на одном старом штыре, и выпрыгивал в окно. Но несмотря на ужас, на мгновенно отсыревшую от пота рубаху, он все равно возвращался в дом Агафьи, снова садился на ее скрипучую кровать и наблюдал за диковинными вещами, которые притягивали его пуще желания надавать Мишане лещей, чтобы кровь из глаз хлынула.
В то утро Семен на рыбалку ушел, плотвичек ребятам наудить, а братья за столом расселись и заскребли по чугунному дну ложками. Кашу они не очень уважали, и несмотря на булькающие животы, обмазали ее остатками спящее лицо приблудного родственничка. Петька открыл глаз и заорал так, что петух их с шеста свалился. Забыв подвязаться веревкой, он выбежал из дома, и, придерживая штаны руками, помчался к заколоченному дому под свист и обидные выкрики. Братья, бежавшие следом, кидали в него камни, целясь в самую макушку, но те, не долетая, падали у самых Петькиных ног и лишь больно втыкались в босые пятки.
Запрыгнув в окно, Петька бросился на железную кровать, уткнулся в подушку, набитую сухой вонючей полынью, и горько заплакал. Услышав шевеление и скрип кровати, он повернул голову и вскрикнул — рядом с ним сидела синюшная столетняя бабка и смотрела на него бельмами, похожими на две бледно-желтые ранетки.
— Намаялся, горемычный? Поди с мертвяками жить-то не сладко… — произнесла она молодым, девическим голосом.
Петька вжался в матрас и побледнел. Видя, что малец напуган, Агафья встала и, отойдя от Петьки на сажень, присела на стул с тремя ножками. Ножки зашатались и, подломившись под ее почти прозрачным, невесомым телом, рухнули вместе с Агафьей на пол.
Петька беззлобно хихикнул и, спрыгнув с кровати, протянул ей руку.
— Спасибо, милок, — сказала Агафья все тем же звонким голоском, и, оперевшись на Петьку, поднялась, тяжело кряхтя и поскрипывая костями.
Петька, поначалу приняв бабусю за привидение, увидел ее человеческую беспомощность и бояться перестал. Он подвел ее к кровати, придерживая за худые бока, и помог на нее взобраться.
— Сколько ж тебе сейчас годков-то будет? — спросила Агафья.
Петька выставил перед ее носом кулаки и разогнул один за другим все десять пальцев.
— Это хорошо, — покачала головой старуха, — Самое время.
— Для чего самое время? — спросил Петька, отлепив от нёба язык. Вернувшаяся способность говорить очень Петьку порадовала.
— Время для того, чтобы с мертвяками сражаться.
— Это с тобою что ли?
— Вот те раз, — Агафья приподняла голову и две ранетки в глубоких черных глазницах превратились в смеющиеся голубые-преголубые глаза.
— Где ж ты тут мертвяков сыскал? Мертвяки там, — бабка показала костлявым пальцем в сторону забитых наглухо окон.
Ничего не понимая, Петька посмотрел на старуху с подозрением, но снисходительно, как смотрят на человека, лишившегося на старости лет рассудка.
Почувствовав его недоверие, Агафья сложила морщинистые губы трубочкой, и тоненько засвистела. В ту же секунду — Петька и рта раскрыть не успел — кроваво-черный нарисованный круг завращался, бревна «растаяли» и перед Петькой открылся портал.
— Ну? — протянула Агафья, хитро смотря на парнишку, — Ты туда или они сюда?
Петька подумал, поежился и выбрал второе.
Агафья встала и подошла к столу, что стоял у окна горницы. Она подала Петьке знак, и они вдвоем переставили его ровно по центру, напротив вращающегося колеса.
— Без стульев сюда не соваться, — крикнула она в черную дыру, и за столом стали появляться фигуры — сначала едва различимые, как облако, а потом все более плотные и осязаемые.
Во главу стола, который увеличивался в размере прямо на глазах, села сама хозяйка дома, и рядом с собой, на резную табуретку, посадила дорого гостя — Петьку.
По левую сторону от них, на высоком золотом стуле, похожем на царский трон, оказался высокий мужчина с черной бородой и длинными, закручивающимися на концах усами. По его левую руку из воздуха проявился гнедой жеребец, сидящий на пивной бочке в человеческой позе, а рядом с ним, на высоких барных стульях, перешептывались три одинаковых на вид мухомора — на шляпках у них было по девять постоянно моргающих зрачков, которые независимо друг от друга смотрели сразу во все стороны.
По правую руку от Петьки и Агафьи за стол присела метрового роста Жужелица — она задевала Петьку черными волосатыми клешнями, постоянно нагибаясь и поправляя под собой мягкий потертый пуфик. От Жужелицы и дальше, на продолговатой перевернутой миске-скамеечке, разместились две молодые и две старые полудевы-полукошки — они выгибались и вылизывали свои лапы так усердно и тщательно, что Петька, испытав неловкость, отвел глаза.
— Тоже мои приблудившиеся, — сказала Агафья, и полукошки довольно замурлыкали.
Агафья, всех пересчитав и недовольно хмыкнув, взяла в руки палку, лежавшую на полу, и кинула во вращающийся круг.
— Где тебя черти носят? — закричала она совсем другим — низким дребезжащим голосом, и из портала, как по команде, выпрыгнуло юношеское, хорошо сложенное тело с собачьей головой. Существо выплюнуло палку и воинственно рыкнуло, усевшись прямо напротив старухи, на другом конце стола. Под ним оказался деревянный табурет с ч;ртами и р;зами, от которых по избе разлилось легкое ядовито-зеленое свечение.
После появления последнего гостя Агафья стукнула кулаком по столу, и на нем появились яства, которых Петька отродясь не видывал. Была там и стерлядь с икрой и гусь с яблоками, и еще много чудесных блюд, названий которых Петька не знал, но, чуя эти запахи голодным нутром, счел их вполне пригодными.
Агафья, посмотрев на Петькины слюни, дала отмашку, и все застучали по тарелкам — кто зубами, кто головой, кто кручеными серебряными вилками.
Петька первым наелся от пуза, напоследок ткнул пальцем в «жёлтую дрожалку», облизал ее и отодвинулся от стола подальше.
Теперь, когда голод перестал его мучить, он наконец-то смог разглядеть гостей получше. Больше всех ему нравился парень с пёсьей головой и конь с черною гривой. Они передавали друг другу блюда и было видно, что между ними давняя дружба. Три мухомора выглядели самыми потешными — они ели быстро и неаккуратно, и к концу трапезы их глаза были заляпаны кушаниями, а с красных шляпок свисали веточки завядшего укропа. Жужелица переползла на колени к одной из двух старых полукошек и доедала шею гуся прямо из ее рук.
Самым хмурым из всех Петьке казался мужчина с черными усами-завитушками. Он накладывал еду в большой поднос, где еще минуту назад была гора заморских фруктов, — всего и помногу, и молча уплетал за обе щеки. Когда Агафья спросила, не хочет ли он чего-то еще, мужчина кивнул, продолжая жевать.
И только Агафья ничего не ела — она сидела, подперев голову руками, и смотрела на гостей с умилением, почти по-матерински.
Когда последний кусок жирной баранины провалился в желудок сидевшего на троне, Агафья встала и сделала жест рукой, после которого заскучавшие гости замолчали и выпрямили спины.
— Если вы закончили, — все присутствующие закивали головами в знак согласия, — приступим к обсуждению.
— Вот он, — она показала пальцем на Петьку, — единственный, кто с моей преждевременной кончины, вошел в этот дом и не обделался. И единственный в селе, кто заслуживает счастливой участи — жить в радости и достатке. Но там, — она снова показала на окно, — какая-то нечисть, тьфу на нее, нашему Петьке козни строит. У кого будут предложения, как эту мертвячную несправедливость исправить и как злыдней наказать?
Петька вжался в табурет и стыдливо опустил голову. Впервые кто-то говорил о нем, не издеваясь и не подначивая. Разве что мать-покойница, да отец ласковым словом приглаживали, да только из уст Семена слова выходили все равно грубыми, а коли слышали их братья, то лучше бы и вовсе молчал.
Первым встал юноша с собачьей головой. Он рыкнул в сторону окна и произнес хриплым лающим голосом:
— Я бы их всех до костей задрал, бесов человечьих, да только когда тебя, Агафья, как какую-то собаку за кладбищенской оградой в землю закапывали, и одна женщина с ребенком на руках всё же всплакнула, зарок дал — пусть сами себя наказывают и мытарят. Если хоть на перст душа у мертвяков соловьиная, чистая, то я им не судья.
— Так это ж мамка моя была, — вспомнил Петька и тоже поднялся с табуретки. Она мне рассказывала, как ведьму у нас хоронили, да плевались, а только к ведьме той все бабы бегали — кто за дитя попросить, если болел, кто разлучницу отвадить.
Агафья погладила Петьку по белым кудрям, и потянула за рукав вниз, заставив сесть обратно.
— Видишь, что малец говорит, — сказала она, смотря на пёсьеголового с прищуром, — они это и были. А ты все за идеалы свои цепляешься, как за свечу церковную. Может они-то только людьми и остались, а остальных всех надобно не то, что загрызть — сжечь.
Три мухомора переглянулись и просеменили тонкими ножками к Агафье. Встав у нее за спиной, они зашептали на непонятном языке, и та их выслушала, не перебивая.
— Вы, милые, погодите, не спешите ядом брызгать, — сказала она, вытирая ветхим подолом шляпки, — Тут с кондачка-то решать нельзя, как бы хуже Петьке не вышло.
Мухоморы, взглянув на Агафью умытыми глазами, пропрыгали обратно и уселись на свои высокие элегантные стульчики. Конь, глядя на них заржал и, подперев морду неподкованным копытом, пробасил, уставившись на Петьку.
— Ты сам-то, друг, что обо всем думаешь? Хочешь ли братьев своих наказать?
Петька аж поперхнулся — мысль о мести была в его голове самой сладкой конфетою.
Но теперь, когда, казалось, возможно всё — хоть к лошадям их привязывай и в разные стороны раздирай, Петька лишь пожал плечами, да головой помотал — мол, что с них взять, пусть живут, как и жили.
Жеребец, увидев Петькину беззлобность, одобрительно фыркнул.
— А может мы им в жены двух старых кошек и Жужелицу сосватаем? — снова пробасил он и, подмигнув «девушкам» напротив, заржал так громко, что у Петьки перепонки в ушах натянулись.
— Цыц, гнедой, — оборвала его Агафья, — всё тебе шуточки шутить и девок моих в краску вгонять. Вопрос тут серьезный, жизненный.
Конь сделал серьезную морду, но глаза его продолжали подмигивать так, что искры летели. Тут Жужелица не выдержала и повела ворсистым жвалом.
— Не долюбливаешь ты меня, «парнокопытный», а я ведь постарше твоего отца буду. Не уважительно это. Я, можно сказать, к Петьке всем сердцем прикипела, пока он тут у нас прятался, а ты меня в постель к иродам ентим, как блоху какую…
Мужчина с черной бородой посмотрел на жеребца грозно, укорительно, и кулаком на него замахнулся. Конь, увидев на его шее православный крест, на всякий случай промолчал и отодвинулся подальше.
Четыре полукошки — молодые и старые, выгнули спины и зашипели женскими лицами. Самая молодая, та, что с черной блестящей шерстью и игривым хвостом, закинула в рот маринованный огурчик и мурлыкающе произнесла:
— А давайте-ка мы лучше жеребца к братьям отправим. Они его в плуг впрягут, а когда он на борозде издохнет, то и братья к гиене огненной отправятся.
— Ишь, удумала, кошачье отродье, — не выдержал жеребец. Его глаза налились кровью, и вместо искр стали метать кинжалы.
 — Я тебе тут скакун цирковой или сила тягловая? Да я таких, как ты черных, одним копытом давил!
Петька почувствовал, что из-за него разгорается скандал, и снова, на правах такого же, как и все, гостя, заговорил. Речь его была не по годам разумна и рассудительна.
— Вот смотрю я на вас, — сказал он, — вы вроде из другого мира и теста, а всё норовите друг дружку задеть, хуже братьев моих безмозглых. А по мне — были бы у меня чудеса ваши, я бы давно с богом на небесах чаевничал.
Гости, как один, замолчали и опустили головы.
И только мужчина, что сидел возле Агафьи по левую руку, встал и подошел к Петьке. Он взял его на руки, как пушинку, и звонко поцеловал в бледный лоб.
— Идем, малец, со мной, — произнес он, глядя прямо в Петькины испуганные глаза, — У нас пастырь ослеп, овец растерял, так ты к нему учеником-праведником приставлен будешь. Овец пасти — дело несложное, но ответственное. А у тебя, как я погляжу, душа что надо.
— Что скажешь? — тихо спросила Агафья, смотря на Петьку, — И то верно, прав Апостол Пётр, ничего хорошего тебя тут не ждет — всех поганцев не передавишь, только от десяти избавишься, так еще полсотни народятся.
— А как же ты, бабуся, может с нами? — Петька посмотрел на Агафью с благодарностью и потянулся к ней, как тянутся к мамкам младенцы.
— Ты мой сердешный, — растрогалась старуха, — Нельзя мне с вами, я здесь нужна — нелюдей гонять, да помогать вот таким, как ты.
— А что же будет с Мишаней и Григорием? Что с Николкой будет? Да и батя расстроится, — Петька вдруг вспомнил о братьях, об отце и у него заныло там, где еще колотилось сердце.
— За братьев не переживай, — вступился в разговор юноша с головой собаки, — на них тут войн и тюрем и без тебя хватит. А батя твой как был дураком, таким и останется, коли жив будет.
Ответ Христофора Петьку не порадовал, но дал надежду на справедливый исход.
— Хорошо, — сказал Петька и сразу почувствовал тепло — оно разлилось по телу огненной лавой. Петька согрелся, будто в поле у костра отдохнуть присел, и заснул так крепко, что и сто жеребцов его бы не разбудили.
Мужчина оглядел всех и шагнул вместе с ним в круг.
— Вот оно как бывает, соколики, — Агафья обвела оставшихся гостей слезливым взглядом, и четыре полукошки кинулись к ней наперегонки — утешить и спиной об нее потереться.
Три дня Петьку всем селом искали— и за лесом у речки смотрели, и за мельницей на лысом пригорке. Даже, набравшись смелости, в дом Агафьи заходили, да под кровать заглядывали — только Жужелицу и нашли.
А Петька как сквозь землю провалился.
Семен подзатыльников братьям надавал, полгода погоревал, да и заснул зимой пьяным в овраге.
А за братьями Петькиными Христофор пёсьеголовый приглядывал и всё удивлялся — ничего их, паскудников, не брало. Ни пуля шальная, когда с бранного поля бежали, ни голод, когда у чужих ребятишек последнюю краюшку изо рта выколупывали.
Даже тремя мухоморами, прикинувшимися по осени белыми, не отравились.
Но смерть их все равно догнала. Сидели они как-то в отеческом доме, по дну чугунному ложками постукивали — тут им молнией от Христофора и прилетело. Что ж тут в зарок упираться, коль нелюдь нелюди рознь.