Серафима. Книга 1. Сирота

Пролог

Игорь с опаской пригнулся к земле и на миг ослабил хватку. Он навалился всем телом на неё, не давал двинуться и как-то странно смотрел в её глаза. Неожиданно скривился и усмехнулся:

– А ты красивее, чем твоя подруга. 

Девушка изо всех сил пыталась его отпихнуть и продолжала с ним бороться, но теряя силы, вскоре ослабла и затихла.

– Я бы тебе дал то, чего у тебя никогда не будет… Ты бы ни в чём не нуждалась… В деньгах купалась бы… А ты, глупая, отвергаешь меня!

Но Серафима не слушала, крутила головой, брыкалась, вновь и вновь пыталась скинуть его ладонь со своего лица и закричать сильно и надрывно, чтобы слышали купающиеся на другом берегу, чтобы подоспели на помощь, чтобы спасли Марью.

Чувствуя, что девушка не думает подчиняться, он разозлился и больно скрутил руку, не дав даже вскрикнуть:

– Закричишь – твоё тело будет болтаться в реке, и найдут его нескоро! А когда найдут, то не сразу признают!

Немой ужас пробежался по её телу. На мгновение Игорь замер, пристально глядя в её глаза, словно ожидая крика или яростного сопротивления, но она испуганно молчала. Тогда он потянулся к ней губами и поцеловал в шею, от его ласк стало тошно и противно. Она с отвращением отворачивалась от его лица и не могла плакать, лишь отчаянье её захлёстывало.

– Отпусти меня. Отпусти, пожалуйста… – шептала она хрипло.

Он не слушал, опьянённый собственным желанием, и уже не думал ни о чём. Ловко расстёгивал одну за другой пуговички сарафана. Девушка схватилась одной свободной рукой за его края, стараясь остановить бесстыжее движение. Но Игорь рванул со злостью оставшиеся пуговицы. Ткань жалобно затрещала, порвавшись в нескольких местах.

– Ты будешь моей, и только моей! – задыхаясь и злясь на её сопротивление, рычал он.

Серафима пыталась его оттолкнуть и вырваться. В какой-то момент, вёртко освободив зажатую руку, вцепилась в его лицо и враз содрала с кожей нахальное, самодовольное выражение. В этот миг парень хлестнул её ладонью так сильно, что в глазах потемнело и зазвенело в ушах. Она обмякла…


Глава 1. Похороны


Последние тёплые деньки скудного бабьего лета прошли. Наступила сырая и унылая пора осени. Воздух насытился ароматом прелой листвы. Первые дожди щедро поили истосковавшуюся по живительной влаге землю. Было сыро, и оттого часто случались утренние туманы.

С первыми лучами солнца туман приходил в движение. Сначала прижимался к земле. Потом, нежно кутая дома густой белой пеленой, стекал змеиными хвостами по крутым холмам. И долго густел в ложбине у мелководной, заросшей молодым тальником, речки.

Дальний колхозный сад синел на другом краю лога. Старые вишни высовывали из тумана свои корявые чёрные ветви. Туман обнажал молодые стволы яблонь и рябин, словно стягивал молочное покрывало с безобразно взъерошенных кустов смородины и малины. Некогда красочный и живописный сад стал пустынным и стыдливо оголённым шаловливыми ветрами и теперь наводил несказанную тоску, безмолвно напоминая о скорых заморозках.

С ближнего, заросшего рогозом и камышом затона, громко и гулко поднялась стайка диких уток. Ровным клином они сделали круг над селом и, прощально прокричав, скрылись за холмистым горизонтом.

Тёмная процессия тянулась с главной улицы вверх по Гробовому взвозу. Впереди медленно и натужно шагала колхозная пегая лошадёнка, запряжённая в тряскую скрипучую телегу. Возница лениво понукал вожжами, изредка прикрикивал, когда лошадь замедляла ход и почти останавливалась на размокшем крутом взвозе:

– Пошла, родимая! Но! Пошла!

И, словно стряхнув унылую дремоту, лошадь недовольно фыркала и пряла ушами. Суровый немного осипший от осенней сырости голос хозяина хлестал её пуще всякой плети. И она вновь нехотя подавалась вперёд, тяжело переставляя облепленные грязью копыта.

Увязая в густой глинистой каше, придерживая одной рукой борт телеги, шла девушка. Она часто вытирала концом чёрного платка катившиеся слёзы и шагала неверными ногами, словно не чувствовала под собой земной тверди. Остальная процессия шла чуть поодаль. Были слышны разговоры, перешёптывания, сырой воздух легко нёс слова по ветру.

– Осиротела девка, – тяжело вздохнул дед Николай. – Как сама теперя будет?

Местный столяр, Николай Трофимович Ворсин, уже не считал свои года, возраст мерил теми, кого проводил в последний путь. С юных лет его руки знали столярное дело, и уже не первый десяток лет он ладил гробы для односельчан: «Домовина – последнее пристанище бренного тела, никак нельзя быстро и наспех; тут нужно аккуратно, с толком». Для гроба покойницы Марии, выбрал ткань подороже, что до сего дня бережно хранил. Уважал он Марию – светлым человеком была, в войну медсестрой четыре года в госпитале на передовой отслужила, а после войны вернулась в родное село, терпеливо ждала возвращения своего мужа Алексея. Ждала и ни на одного мужика не глядела, не опорочила своё доброе имя противным прозвищем «гулящая». За несколько лет посерела и осунулась молодая баба, горе до единой кровинки выпило из неё жизнь. Но она виду не показывала, не жаловалась на судьбу, не отчаивалась, несла свою долю достойно; и до самой смерти трудилась в старенькой деревянной больнице.

Процессия поднялась по раскисшей круче на макушку холма. Отсюда виднелись кресты нового кладбища. Мокрый степной ковыль, сминаемый ногами, плотно прижимался к земле, оставляя за людьми широкую дорожку, поблёскивающую капельками отошедшего тумана. Показались ворота последнего пристанища. Лошадь остановили, привязали за поводья к низкой деревянной ограде. Четверо мужчин молча сняли гроб, двинулись вдоль могил, у свежей ямы поставили на табуреты.

– Кто желает проститься, подходите, – глухо прозвучал голос председателя сельского совета Михаила Ивановича Дёмина.

Женщины отделились от густой толпы и друг за другом подошли к покойнице, задержались в молчаливом прощании и, тронув белый саван, медленно отошли. Мужики стояли смирно, словно в немом оцепенении. Рядом с гробом стояла девушка. Хоть и не было пронизывающего холодного ветра, что часто бывает на кладбище, она всё же тряслась в лихорадочном ознобе и бесшумно всхлипывала, глотая слёзы: «Мамочка… Мама…» Со спины подошла низенькая сухонькая старушка, взяла за руку и тихо сказала: «Отойдём, милая». Девушка как неживая подалась назад, уже не утирая слёзы, она смотрела на последнее, что останется в её памяти навсегда: как заколачивают гроб с некогда любимым человеком, а в голове, как в тумане копошатся мысли о том, что больше она никогда не увидит добрые мамины глаза и нежную улыбку, никогда не почувствует её тёплую руку на своей макушке, никогда не услышит её бархатного голоса.

С корявой берёзы встрепенулся ворон, громко каркнул и сел неподалёку на крест. Гроб на полотенцах начали спускать в яму. Какая-то сила толкнула девушку к могиле. Она рухнула на колени и вскинула руку, словно старалась ухватиться за крышку гроба, но не успела, мужики ловко и аккуратно опустили его в яму и скинули следом полотенца. Люди стояли в нерешительности, никто не посмел двинуться к несчастной, чтобы успокоить, унять горючие слёзы и отвести от могилы. Мужики мяли шапки и косились на горемычную, женщины утирали платками слёзы и качали головами. Лишь маленькая старушка поспешила к девушке, силилась поднять её на ноги, но сил не хватало, и тогда она что-то ей вкрадчиво шептала. Раздвинув сгрудившихся людей, на помощь сердобольной женщине подоспел высокий парень из Самохиных. Он сгрёб обезумевшую от горя девчонку, прижал к груди и держал её в объятьях, пока водружали крест и закапывали могилу.

Где-то позади послышалось:

– Как бы девчонка с ума не сошла. Вишь, как убивается…

Кругом пронеслись редкие вздохи и причитания.

– Не смогла Мария смерть мужа пережить…

– Что ж, про дочь не подумала-то? На кого оставила?

– Такова судьба… – тихо пронеслось над головами.

Дмитрий отпустил девчонку, когда та перестала трепыхаться в рыданьях, однако прочь не ушёл, продолжил стоять рядом с ней и рассеянно разглядывал носы своих измазанных в глине сапог. Изредка он хмуро поводил глазами по толпившимся поодаль бабам, судачившим о будничном. Ему не нравилось, что горе девчонки мало кто разделил по-настоящему, лишь сделали вид, что соболезнуют. Человек умер, и не успели последнюю горсть земли в могилу кинуть, как тут же забыли о нём, и словно не было его на свете.

Люди потекли к высоким железным воротам, на выход. Старушка вела под руку убитую горем сироту. Они последними покидали кладбище.

– Ох, какое горюшко свалилось на Серафиму: сначала отец скончался, теперь и мать… – вздохнула пожилая женщина, идущая под руку с Дмитрием Самохиным.
Парень шагал молча, уткнувшись взглядом под ноги, о чём-то думал. Так прошли до конца Гробового взвоза.

– Отец, Гнедка запрягал вчера, шлея на оглоблях прохудилась, скоро лопнет, – вдруг прервав долгое молчание, пробасил парень.

Матвей Егорыч вздрогнул, морщинки у глаз дёрнулись, грубой ладонью провёл по усам и бороде с проседью, кашлянул в кулак:

– Завтра посмотрю, сегодня уж недосуг. Вона, вишь, погода проясняется. Надо у скотины почистить…

Дмитрий обернулся на тихий разговор – позади шла девушка, поддерживаемая старушкой, обе спускались неспеша, скользя по слякоти.

– Агафьюшка за ней покамест присмотрит, – предупредила немой вопрос сына Екатерина Алексеевна.

Впереди показался высокий дом с резными наличниками. От сердца понемногу стала отходить закаменевшая стынь, стало дышаться легче, свободнее. Дмитрий пошёл веселее, прибавив шаг, мать торопливо поспевала за ним, отец тоже зашагал шире, стараясь не отставать.


Глава 2. Жизнь Марии


Дом Серафимы стоял недалеко от реки. Переулок был узкий – еле-еле встречные кони с телегами разъезжались. Зато как красиво здесь было весной, когда вся округа одевалась в зелень и цвели яблони, а зимой непролазная белая даль виднелась на многие вёрсты. Здесь широкая Обь расстилалась как на ладони, закованная во льды крепкими сибирскими морозами. Немного севернее, за сплошными зарослями ивы и осокори, дымились трубы заречной Ини.

Ладонь привычно легла на дверную ручку, отполированную за многие годы. Девушка толкнула скрипучую дверь сеней, та нехотя с визгом отворилась. Пахнуло покойником. На полу лежал смятый, кем-то оброненный выцветший носовой платок. На миг показалось: вот отворит избяную дверь, а там матушка за машинкой сидит и что-то шьёт, низко наклонившись над работой, губы её беззвучно шевелятся, вытягивая еле уловимую, но до боли знакомую песню; по дому разносятся ароматы печёных пирогов, бока русской печи бережно держат нежное тепло; рыжий кот довольно умывается на пёстром домотканом половичке, тикают ходики на стене.
Слетела пелена забытья. Толстая избяная дверь тяжело подалась и впустила в тишину и бесприютность. Её взгляд остановился на фотографии, одиноко висящей на стене. С неё смотрели ещё молодые отец и мать – Алексей и Мария. Мама часто ей рассказывала о своём детстве, но последнее время вспоминала послевоенные годы.


В сорок первом году, вслед за старшим братом, ушла на фронт Мария. После войны вернулась в родное село и тут же направилась к больнице, которая ещё в тридцатых годах разместилась в усадьбе зажиточного крестьянина Егора Степановича Чупина. Двухэтажный дом стоял над обрывом недалеко от небольшой мутной речки. Сбитые в кровь и распухшие от голода ноги не слушались. Пока шла, казалось, и силы мало-мальски были, как только остановилась – они тут же её покинули.  Обессилев, женщина села на край пыльной дороги, склонила голову на грудь и повалилась на бок. Какая-то сердобольная старушка подоспела к несчастной, позвала мужчин на помощь. Один старик ехал мимо. Он помог женщине взобраться в телегу и отвёз её в больницу.

На фронте Мария четыре года спасала жизни солдат, немало повидала боли и страданий, видела, как умирают от ран юные, только окончившие школу, молодые солдатики, ещё не пожившие, не узнавшие жизни, женской ласки и семейного счастья. В забытье раненые звали её «мамой», «сестрёнкой» и она отвечала им, успокаивала, гладя по голове. Она видела, как, лишившись ног и рук, сходят с ума крепкие мужчины, как отказываются жить и не живут, превращаются в тени – подобие человека. Тогда она старалась подбадривать раненых, в свободную минуту писала под диктовку письма для родных, понимала, что только связь с любимыми их удержит от отчаянья.

Теперь же не было сил жить и у неё, и подбодрить тоже было некому. Очнулась в белой просторной палате, услышала восторженный голос с соседней кровати:

– А я всё гадаю: Мария Терехова али нет. Уходила девкой, цыплёнком желторотым, а теперь и не узнать – бабонька статная, городская, даже лицом изменилось.

Мария повела кругом глазами, увидела соседку Анну Ильиничну, дородную женщину с большими грудями, лежащими на большом круглом животе. Та сидела на постели и жевала калач. Сил ответить или улыбнуться не было, Мария устало прикрыла веки.

– Так сказали, у тебя другая фамилия. Замуж, что ли, выскочила?

Анне Ильиничне не терпелось расспросить обо всём, но ей помешали. Мелькнувший в проёме белый халат врача заставил приткнуть разинутый рот Ильиничны, она смирно легла на кровать и затихла.

Врач взял стул, поставил напротив кровати Марии и сел, немного наклонившись корпусом вперёд. Глаза его были пронзительно серыми, как вешний лёд, холодными и прозрачными, из уголков глаз разбегались длинные лучики морщинок, нервно трепетали крылья широкого немного горбатого носа, мелкая щетина с проседью пробилась на щеках, вид у мужчины был усталый. Но почему-то Марию этот взгляд не заставил скукожиться, отвести глаза, казалось, врач смотрел не строго, а глаза его улыбались по-доброму, по-отечески.

– Ну как вы себя чувствуете? – хрипло спросил он.

Женщина пожала плечами.

– Дед Шульга, что вас привёз, сказал: вы искали больницу и врача. Ко мне, стало быть, рвались…
Мария утвердительно кивнула и неуверенно выдавила, стараясь говорить чуть громче осипшим голосом:

– Я устроиться хотела на работу. Я умею… Всю войну медсестрой в полевом госпитале служила.
Мужчина задумчиво потёр руки, потом внимательно посмотрел на молодую женщину, сомкнул кисти в замок, что-то поискал глазами на белой известковой стене над головой Марии:

– Свободных рук у нас, действительно, не хватает. У нас даже истопником работает Марфа Кондратьева. Работа, конечно, не женская. Но куда деваться-то? Ей детей нужно кормить, на мужа похоронку ещё в сорок третьем получила. В селе у нас остались старики да калеки, с фронта пока не многие вернулись. А что касается нашего брата… Сами понимаете, нынче найти медиков крайне сложно.

Мария словно в бездну ухнула, стало пусто и непонятно, она даже не слышала, что говорит ей врач. «Вот оно как, на передовой под обстрелами выжила, а теперь в родном краю сгину…» – отчаявшись, подумала женщина и судорожно сглотнула подступившие слёзы. Родители Марии уже были немолоды, сильно болели, хотя всё ещё трудились в колхозе. Колхозники жили впроголодь. Кто держал хозяйство, ещё как-то выживал помаленьку. Им не полагалось никакого пайка – трудились во имя победы, зарплат не видели и работали за «трудодни»; получается, что вырастили на огороде, тем и питались. И хорошо, если от колхоза выделят мешок муки или крупы какой, значит можно было ещё немного протянуть. Старикам Марии приходилось туго. А тут ещё и дочь сядет на шею. Она понимала, что без работы у неё не будет пайка, положенного медицинским работникам. Как тут быть? Как прокормиться?

– Да я хоть сейчас! – взметнулась с кровати Мария, откинув одеяло слабой рукой.

– Нет. Давайте сделаем так, – остановил её движение врач и жестом показал лечь. – Пока вы будете нашей пациенткой. А как только встанете на ноги, тогда и разговор будет другой.

Мужчина встал, поставил на место стул, обернулся и виновато проговорил:

– А зовут меня Пётр Алексеевич Чернышов, – с этими словами он исчез в темноте коридора.

Всё это время Анна Ильинична внимательно слушала разговор, и как только врач скрылся за дверью, едко усмехнулась:

– Ох, и противный Петька! – Мария удивлённо вскинула глаза, а соседка втайне порадовалась нечаянному вниманию и с воодушевлением продолжила: – Говорила ему: «Сделай мне операцию, сил моих нет, не могу больше!» А он: «Нет!», и всё тут. А что ему стоит-то? Ведь он отличный хирург, в городе работал, умеет такие операции-то делать.

– Какие? – насторожилась Мария.

Анна Ильинична удивилась, вскинула свои редкие рыжие ресницы, пронзила Марию презрительным взглядом белёсых рыбьих глаз:

– Как это «какие»? У меня четверо ребят! С этими разбойниками сладу никакого нет. Мне куды пятого? Мужик мой, вон, с войны вернулся инвалидом! Как воспитывать я буду такую ораву? А Петька заладил своё: «Это противозаконно!» И слышать ничего не желает. Лучше бы к Прасковье обратилась, она повитуха знатная, быстро бы управилась. А я доверилась врачу, а он вот как поступил!

Мария брезгливо отвела взгляд, сердце защемило.

– Вот теперь дохаживаю. Вчерась подхватило так, думала рожу прям на улице. Покуда добежала, чуть не померла от боли. Ан нет, говорит, такое бывает, ещё маленько похожу. Так куды ходить? Вона пузо на лоб лезет! Распёрло вширь, ужо в проём не пролажу!

– Радуйся, что дети есть. Кто-то всю жизнь мечтает, а их нет… – строго заметила Мария.
Ильинична, не поддержанная в разговоре, недовольно хмыкнула и отвернулась к стенке. На самом деле, баба больше боялась не пятого ребёночка родить, а того, что мужик её узнает, что ребёночек этот от пастушка Ерошки, коего «дурачком» кличут. И забьёт тогда Аннушку муженёк костыльком своим до самой смертушки…

Горько было Марии. Теперь же оставалось одно: жить и надеяться, что муж её, Алексей, вернётся пусть калекой, но живым. Грели её душу и поддерживали лишь воспоминания.

Она встретила его на фронте. Он тогда был тяжело ранен: граната взорвалась совсем близко, но уберёг бог от гибели. Осколки, какие могли, извлекли, а что глубоко в теле застряли – не тронули. Так с осколком у сердца Алексей и воевал. Было это после Курской битвы. Потом отправился из госпиталя на фронт и в августе 44-го пропал без вести. С тех пор Мария считала дни, отправляла письма в разные инстанции, разыскивала мужа, как могла. Верила, что он живой, сердце подсказывало ей, что наступит день, и Алексей вернётся, отыщет её в далёкой сибирской деревеньке, о которой она так много ему рассказывала.


Глава 3. Беспамятство


Вечерело. Из углов комнаты поползли зыбкие тени, мебель проваливалась во мглу, но тикали часы на стене, а в трубе гудел ветер, и живые звуки касались этой пропасти небытия. Стало прохладно, сквозило от приоткрытой двери.

Бабушка Агафья пришла по сумеркам, потянула легко поддавшуюся дверь и удивилась нерачительности хозяйки, но увиденное заставило её ахнуть. На полу под образами в беспамятстве лежала Серафима. Что она только не делала, чтобы девушка опамятовалась: и трясла её, и по щекам хлестала, и водой обливала – всё было бесполезно, девчонка словно окаменела в горести.

Кинулась в двери и скоро уже была у ворот самохинского дома.

– Матвей Егорыч, Матвей! – кричала бабушка, спешно перебирая больными ногами по вязкой грязи.

Ухватившись за перила, она тяжело поднялась по высокому крыльцу и в дверях столкнулась с Дмитрием.

– Ох, сынок, ты как раз кстати. Кликай брата своего, помощь твоя нужна!

– Так ты скажи, бабушка, что приключилось-то?

Агафья никак не могла перевести дух, опёрлась о перила крыльца, пытаясь отдышаться, и между тем полушёпотом повторяла:

– Серафима там… С девкой плохо… Лежит на полу и жизни не кажет! Так её бы в больницу. Я уж не знаю!

– Пойдём… Или, может, Гнедка запрячь?!

Бабушка растерянно смотрела на Дмитрия, ожидая его решения. Было холодно стоять на крыльце: ветер дул с реки и становился сильнее, тянуло сыростью. В сенях послышался топот и сердитый голос Матвея Егорыча:

– Ну, кого там нелёгкая принесла? – в проёме показалась седая кудлатая голова старика, он немного опешил: – Агафья?! Ты чего это в такую непогоду по гостям? А то проходи! Не стой на улице! Как раз к чаю.

Бабушка было открыла рот, чтобы всё объяснить, но увидев, что Дмитрий спустился с крыльца, отмахнулась и поспешила следом. За широким шагом высокого парня было трудно поспевать, Агафья семенила за ним, как привязанная. Переулок преодолели быстро.

Серафима лежала всё так же на стылом полу. В тусклом электрическом свете её фигура казалась безжизненной: бледное лицо, холодные ладони, а грудь вовсе не поднималась. Дмитрий ощупал пульс на шее и спокойно проговорил:

– Жива.

Бабушка мелко перекрестилась, глядя на божницу:

– Слава те Господи, я уж думала…

– Давай-ка к тебе отнесу, приглядишь за ней?

Бабушка вмиг сорвала с постели шерстяное одеяло:

– Кутай получше, а то ишшо простынет девка.

Он удивился тоненькому и невесомому телу, оказавшемуся в его руках. Только сейчас, он заметил, что её щёки глубоко впали, а под веками пролегли тёмные полосы случившегося горя. Дыхание не было слышно, лишь еле ощутимо, положи пёрышко на губы, и оно даже не шелохнётся.

Мелкий дождик моросил, время от времени сбиваемый порывами ветра. В окнах домов горел свет, в загонах под крышками мычали коровы и телята, блеяли овцы, заливались лаем собаки, встречая запоздалых прохожих. Грязевое месиво чавкало и хлюпало при каждом шаге. Дмитрий не выбирал дороги, шёл наощупь уверенно. Агафья пустилась почти бегом, спешно открывала парню калитку, потом двери, сдвинула в сторону домотканые половички.

– Сюды клади, – велела старушка, расправляя кровать и убирая гору пышно взбитых подушек на сундук.

Он положил девушку на кровать бережно, боясь спугнуть её странный и нежный сон. Агафья тут же принялась укрывать Серафиму, укутывать, словно боялась, что всё-таки девчонка могла застудиться, долго пролежав на стылом полу в своей опустевшей избе.

Когда парень уже собирался уходить, Агафья его строго окликнула:

– Ты, Дмитрий Матвеич, не спеши, поговорить надоть.

Она открыла печную заслонку, вытянула ухватом горшок, заглянула в него, пахнуло томившемся борщом, проворно задвинула заслонку, потрогала уже остывший самовар, села за стол, движением и Дмитрию показала на табурет.

– Что случилось-то, бабушка? – добродушно улыбаясь Агафьиному таинственному выражению лица, спросил парень, стягивая у порога сапоги.

Она некоторое время смотрела на кудрявую голову парня, потом легонько и тревожно постучала морщинистыми пальцами по столу и тихо заговорила, будто боясь, что кто-то подслушает тайный разговор.

– Слышала я, Дмитрий Матвеич, что горяч ты до любви. (Дмитрий смутился, улыбку как рукой стёрло с его лица, он опустил голову и уставился на домотканую пёструю дорожку, скомканную ногами под столом.) Оно понятно, недавно со службы вернулся, а в молодом теле кровь бурлит. Молодость… Что скажешь?..

Агафья замолчала и пристально посмотрела на опущенную голову парня. Вихры русых волос были беспорядочно всклокочены, недавно примятые шапкой, тёплая кофта, закатанная до локтей, оголяла игристые мышцы, недаром его называли «первым парнем на деревне», нечего сказать – хорош собой. Оно понятно, почему девки липли к нему: такого парня любая к подолу прибрать не прочь. Старушка ждала упрёка какого или что парень оскалится в злобе, съязвит. Нет, он молчал, теребя в руках шапку.

– Ну, не ругать тебя хотела, – смягчила тон бабушка, а парень взглянул из-под бровей на строгую старушку, как затравленный зверёк на хищника. – Нет, я упредить тебя хотела. Ты не шибко с Глафирой водись. Смотрю – вьётся она около тебя ужом. Не к добру это. Глашка – тот ещё фрухт, Прасковьюшка вылитая. В наши-то времена как было? Сначала на смотрины приходили к понравившейся девке, потом сватались и под венец вели. Девка мужа узнавала только в супружестве, до венчания – ни-ни! Какое там! Если муж прознает, что порченная – беды не оберёшься, стыдоба и только. Постели проверяли после брачной ночи, нет девственного знака – отец мог сам избить непутёвую до полусмерти прямо в амбаре. А сейчас что… Эта девка не боится осрамиться, видано ли – свидания двум сразу назначает! Что за молодёжь пошла?!

Дмитрий в ответ обижено хмыкнул:

– Так я и не вожусь с ней. Что вы с батей заладили-то? Да, не нравится она мне!

– Ну, смотри… Груз с души я сняла – не хочу, чтоб и ты маялся.

Дмитрий торопливо обулся, попрощался и вышел во двор.

Парень почувствовал, как внутри закипает негодование: «Что это все с мной, как с маленьким-то? Поди, ещё кормить с ложечки начнут!»

Да, Глашка красивая: глаза зелёные, колдовские, как камни самоцветные, губы бесстыже-припухшие, макового цвета, а сама манкая, пьянящая, как вешний мёд. Качнёт задом, всё внутри обрывается. Но не кобелёк же он, Дмитрий Самохин! За каждой юбкой не будет бегать! Другая у него на примете была, каждый вечер летом она его у речки под ивами поджидала. С ней он и видел свою жизнь. Однако отец выбор сына не одобрял, ругал, грозил плетью воспитать непутёвого…

Была Лида нездешняя, работала в правлении колхоза и была старше его лет на пять. Но разве возраст важен для любви? Он с пятницы пропадал в её избушке, правда, отцу врал, что на гульбу с ребятами ходит. С недавних пор отец прознал, что сын к перестарке хаживает, сильно отлупил вожжами по чём ни попадя, запрещал ходить к ней. Дмитрий обозлился на отца, но всё же тайком хаживал к зазнобе.


Глава 4. У Агафьи


Девушка очнулась на вторые сутки.

– А-а, проснулась, – обрадовалась Агафья, переворачивая очередной блин и поправляя его на сковороде кончиками пальцев.

Серафима с недоумением огляделась:

– Где я?

– Ты у меня дома, да и негоже одной после покойника оставаться.

Но девушка, казалось, не понимала, что ей говорят, и смотрела на бабушку с недоумением.  Агафья принялась объяснять:

– Я к тебе зашла вчерась проведать. Глядь, а ты лежишь, жизни не кажешь, словно мёртвая. Испужалась я до смерти. Побёгла к Дмитрию звать его на подмогу. Грешным делом думала – померла ты с горя.

Серафима приподнялась на локте, чувствуя, что туман в голове рассеивается и приходит осознание всего происходящего.

– Прибежали мы, а ты лежала ни жива, ни мертва. Думаю: «Всё, пропала девка, с горя сгинула». А он мне говорит: «Нет, жива, только еле дышит». Тут-то я и смекнула, что ты не спала все эти дни после того, как мать померла, – и, вздохнув, добавила: – Ну и долго же ты спала! Вторые сутки, почитай, пошли.

Серафима задумчиво заговорила:

– Я маму во сне видела. По снегу её до ворот провожала. Ворота такие красивые кованные, словно из золота. Всюду снег, но не холодно. Мы долго поднимались на крутой холм, и я её долго выспрашивала, возьмёт ли она меня с собой. А она молчала, на меня не смотрела, будто и не слышала меня вовсе. Когда уже почти к воротам подошли, мама мне странные вещи начала говорить. Я плачу, а она мне: «Зачем плачешь? Мать ты похоронила, ещё младенцем была». Потом сказала: «Мы тебе чужие! Свою семью ищи». Я плачу и не верю её словам. Наконец мы приблизились к воротам, и вижу: за воротами стоит папа. Мама вдруг меня оттолкнула легонько и скрылась за воротами. – Девушка вскинула влажные ресницы на бабушку и спросила дрогнувшим голосом: – Почему она меня с собой не забрала? – и, закрыв лицо ладонями, сильно разрыдалась, возможно, впервые за эти дни.

Крупные слёзы катились из глаз и падали на грудь, оставляя тёмные следы на кофте. Бабушка качала головой, обнимала девчонку за плечи, успокаивала, как могла, а сама еле сдерживала подступивший к горлу комок. Вскоре Серафима замолкла. Агафья понимала, как трудно сейчас было шестнадцатилетней девчонке, как сложно осознать, что больше родни-то у неё и нет. Правда, была ещё тётка, однако имела крутой нрав и вряд ли взяла бы сироту к себе.

Агафья тяжело опустилась на табурет, облокотилась на стол, помолчала немного, потом смела крошки в ладонь и тихо, нерешительно предложила:

– Поживи пока у меня: тебе будет спокойнее, а мне веселее. Друг дружке будем помогать.

За окном ещё не светало, но в комнатах стало светло от выпавшего ночью снега. Серафима сидела за столом, погрузившись в раздумья. Бабушка долго думала над рассказом девушки, а потом вкрадчиво и нежно заговорила:

– Вона как! Вот и хорошо, что она тебя не захотела забрать с собой, тебе ещё эту жизнь прожить надоть, – посмотрела в окно и прибавила: – Боженька-то видит, какого праведного человека схоронили: покрыл могилку снежным одеялом, чтобы не мёрзла матушка твоя в сырой земле-то.

Серафима удивлённо выглянула в окно: невиданное дело, чтобы в конце сентября внезапно выпал снег. И не как обычно, скупо припорошил землю, а густо усыпал всё кругом, падал с неба, ложился на тёплую землю и медленно таял, а там, где рос спорыш (конотоп, по-деревенски), он путался в зеленеющей траве и долго белел. На рябине ещё были листья, пожелтевшие, но не успевшие опасть. Их густо облеплял снег, листья недолгое время держались на ветках, но вскоре под тяжестью осыпались на землю. Следом за удивлением на лице девушки отобразилось огорчение:

– Не надо о ней говорить так, словно её больше нет! Не душу в землю закопали, а тело смертное. А души-то вечные!

– Это ты верно говоришь, – старушка нежно, чуть коснувшись волос, погладила её по макушке, – мы, живые, часто об этом забываем, что души вечные и приглядывают за нами, горемычными, – тяжело проковыляв к самовару, бабушка разлила ароматный травяной чай по чашкам и пригласила мягким жестом: – Садись-ка лучше за стол, будем завтракать.

В животе громко и протяжно заурчало. Серафима виновато покосилась на старушку, бабушка суетливо вынимала из буфета домашнюю стряпню и ставила на стол стеклянные вазочки со сметаной и малиновым вареньем:

– Не стесняйся, налегай шибче, а то худа, как тростинка.

Девушка придвинулась к столу, завернула блин, обмакнула его в сметану. Бабушка с замиранием сердца следила за Серафимой, тревога за девчонку стала проходить, появилось еле ощутимое успокоение и радость: ожила, наконец.

– Ну, куды теперя?

Девушка пожала плечами, силясь прожевать с голоду затолканный целиком блин. Старушка смотрела на неё с материнской лаской и жалостью:

– Да не торопись же ты! Успеешь! Чего давишься-то? Сегодни не ходи на работу! Отлежись лучше!

Серафима мотнула головой и тут же кинулась одеваться. Поискав свои вещи, поняла, что их в доме нет, изумлённо остановилась посреди кухни и вопрошающе взглянула на Агафью.

– Ох, мы же тебя в одеяльце принесли! – спохватилась старушка. – Вон, бери мою куртёшку и калоши.
Повторять дважды не пришлось, девушка быстро натянула бабкину тонкую курточку, обулась и выскочила во двор.

Бабушка лишь проводила её насмешливым замечанием:

– Ох, бедовая…

Она решила для себя, что придёт время, и девчонка оживёт. И тогда хватит сил новую жизнь начать. Дай только время, а сил в ней было немало…

Пока Серафима наспех приводила себя в порядок, отметила, что дома тепло, догадалась, что Агафья заботливо протапливала печь все эти дни и мысленно поблагодарила сердобольную старушку. Ловко и быстро повязала шерстяной платок, надела на кофту овечью безрукавку и, нырнув в старенькие материны калоши, отправилась бегом на дойку. С тех пор, как мать заболела, рано утром и вечером Серафима бегала на ферму, где устроилась временно на подработку. Из-за этого порой опаздывала в школу. Но за такое не ругали, все понимали, что семье как-то нужно выживать. Наоборот, председатель колхоза Сергей Иванович Марков выделил им четыре куба берёзовых дров, и самой девчонке хлопотать не пришлось об этом. На этом забота председателя не закончилась. Когда Мария совсем перестала выходить из дома – он время от времени заглядывал к женщине, упрашивал обратиться в больницу, ругал, призывал о дочери думать, но та отказывалась. Может, уже тогда чувствовала Мария, что надорванное сердце скоро остановится…

В конце переулка вальяжной походкой шёл Дмитрий. Он закуривал на ходу и радостно скалился, махнул рукой Трофимычу, чинившего завалившийся забор в палисаднике, что-то весёлое крикнул Татьяне Мельниковой, от чего девушка брызнула звонким смехом.

Серафима, увидев парня, тут же вспомнила бабушкины слова и стало почему-то неловко: «Дмитрий в дом принёс! Теперь подсмеиваться будет!» Начала прикидывать, как мимо него незаметно проскользнуть. Парень увидел мчавшуюся со всех ног девчонку, немало удивился: совсем недавно в беспамятстве лежала, а тут летит как оглашенная. Вынув папиросу изо рта, весело ей крикнул:

– Надеждина! Привет!

Она не обернулась. Дмитрий усмехнулся, он-то знал, что Серафима в этот самый момент покраснела до ушей, и ему льстила девичья симпатия. Но про себя он подумал ещё: зелёные девахи не в его вкусе, они-то не сравнятся с его Лидочкой.

Девушка хоть виду и не подала, однако в этот миг готова была провалиться сквозь землю и тайно радовалась тому, что парень не увидел её пунцовых щёк и смущения. 


В её памяти всплыло одно воспоминание. В ту зиму они схоронили отца, и мама тяжело переживала утрату, но старалась занять себя делом и держалась из последних сил, мужественно и тайно скрывая от посторонних глаз своё горе. Однажды, сидя у окна за швейной машинкой и усердно стегая лоскутное одеяло, вдруг бросила свою работу и подскочила к окну, внимательно вглядываясь подслеповатыми глазами куда-то вдаль. Серафиму заинтересовало оживление матери, и она тоже выглянула в окно. На заснеженной дороге в окружении нескольких девушек гарцевал на коне Дмитрий. Конь то красиво переминался с ноги на ногу, то вставал на дыбы. Парень, недавно вернувшийся со службы, щеголял как только мог перед девушками.

Мать от удивления даже рот ладонью прикрыла и с восхищением заговорила:

– Ну, надо же, как быстро Димка вырос! Раньше щупленький был, а теперь посмотри-ка, косая сажень в плечах, всем девчатам на загляденье. Ничего не скажешь – отцовская порода своё взяла! Ты посмотри, сколько юбок за ним увивается! Матвей таким же был; если бы Катерину не встретил, не остепенился бы. Ты посмотри, что вытворяет! Ух, чёрт!

В какой-то момент одна девушка толкнула другую прямо под копыта коня. Тот осторожно отступил, а парень повернулся к задиристой девахе и что-то сердито ей выкрикнул. В этот миг обиженная девушка поднялась на ноги и с озлоблением кинулась к обидчице. Не сумев устоять на ногах, девушки покатились с дороги в канаву, катались по снегу и мутузили друг друга со всей дури. И, если бы Дмитрий их не разнял, ещё долго лупили бы друг друга по чём ни попадя и разукрасили бы пригожие лица синяками.

Серафима не отлипала от окна. В отличии от мамы, она хорошо знала всех участников этой стычки. Девушка, что толкнула, была Глашей, а вторая – Наталья.

Дмитрий буквально одной рукой ухватил за пояс Наташу и поднял над землёй. Девушка, облепленная снегом с ног до головы, представляла собой жалкое зрелище. Поставил её ноги и посмотрел так, что та ни единого слова не выдавила из себя и даже не пыталась вырываться, смотрела на парня и слушала его гневные речи. Хорошо стало видно его лицо – оно было обезображено и перекошено гневом,  глаза метали молнии. Его сбитая шапка валялась где-то в снегу, полушубок настежь распахнут – часть пуговиц отсутствовала, по всему видно, ему тоже досталось, пока влюблённых дурёх разнимал. Потом обернулся ко второй, Глаша усердно отряхивала подол шубки от снега, демонстративно отвернувшись от парня, словно не желала с ним говорить. Тогда он развернул её к себе лицом, встряхнул, как тряпичную куклу, и принялся что-то резкое высказывать, показывая в сторону коня. Даже сопливые пацанята знают, что очутиться под копытами – верная гибель. Серафима хорошо рассмотрела девушек: у одной был содран платок и растрёпаны волосы, у второй оторваны пуговицы на шубе и исцарапано лицо.

Увидев эту картину, Мария не стала скрывать своего недовольства и позволила себе высказаться:

– Ну и жених! А ещё называют первым парнем на деревне. Смотри-ка! Да они лица друг дружке в кровь исцарапали! Разве так можно? Они же не на жизнь, а на смерть бились?! Ничего хорошего от Димки не стоит ждать, так и будет им головы морочить… Бабник…

Дочь ничего ей не ответила, в душе она была категорически несогласна с матерью. Неотступно проводила любопытным взглядом уходящих прочь.

– Красивые всегда страданье причиняют, – неожиданно заключила мама, вернувшись к своему занятию. – Трудная будет жизнь у той, что выберет Димку. Глашка боевая, она парней как орешки щёлкать будет, а Наталье не позавидуешь, та кроткая как овечка. Плохо Матвей Егорыч сына поучал до армии. Ох, плохо. Лучше нужно было его вожжами лупить.

Серафима пожала плечами, но виду не подала, что сама невольно засмотрелась на парня. Мама была права – Самохин, действительно, был парнем хоть куда, но перед девчатами он не хвастался, не ходил гоголем, а лишь заигрывал немного, но даже этих коротких встреч девушкам хватало, чтобы крепко влюбиться в него. Было в Дмитрии что-то такое, что манило и завораживало, льнуло к сердцу, как ласковый котейка. Хватало его улыбки, чтобы на сердце становилось сладко и томно. А если посмотрит своими болотно-серыми глазами, так в самую душу заглянет. Страшно Серафиме становилось от такого взгляда. Потому старалась в его глаза не смотреть: омут там, погибель верная…   

*     *     *

В те же дни в дом к Серафиме заявилась её родная тётка, Люба. Она прошла в избу, по-хозяйски осмотрелась в доме, смахнула пыль пухлой ладонью со старого комода, поправила салфетки на книжной этажерке, повертела в руках старые часы и чинно уселась за стол. Девушка тут же согрела чай, подала на стол ватрушки и лепёшки, смирно села рядом в напряжённом ожидании разговора.

– Серафима, надо нам решать, как ты жить дальше будешь, – степенно начала разговор Любка.

Девушка тупо уставилась в пол, сильнее кутаясь в материнскую пуховую шаль.

– Да не бойся ты. Ничего плохого не скажу! – она легонько тронула худую кисть племянницы.

В ответ та робко подняла голубые глаза и с нескрываемым любопытством уставилась на тётку.

Женщина вкрадчиво продолжала:

– Осталась ты без матери и отца, значит, сиротой круглой. В таком случае тебя скоро заберут в детдом.

Женщина покосилась на племянницу, ожидая живой реакции, но та сидела, не шелохнувшись. Выдержав небольшую паузу, она докончила:

– Поэтому пойдём ко мне жить, а там, окончишь десятый, уедешь поступать. В то же время вернуться в деревню сможешь, да и мы за домом присмотрим.

Тётка замолчала, в комнате повисла звенящая и неприятная тишина. Она ожидала скорейшего и внятного ответа, но племянница медлила – не могла решить, так как была наслышана от матери о крутом нраве тётки и где-то в глубине души её опасалась. Любка неспеша допивала чай из блюдечка, а Серафима тянула с ответом. От тёплой печи исходил приятный, томящий жар, женщина утирала потный лоб и продолжала вытаскивать из миски оладьи.

– Если мы оформим… – неуверенно заговорила Серафима.

– Опеку, – подсказала женщина.

– Да, опеку. Всё останется, как было: я буду здесь жить одна?

– Ну почему же? Во-первых, жить мы будем вместе. Во-вторых, ты начнёшь нормально учиться, не будешь работать в колхозе. Это только вредит тебе. Тебе учиться надо и поступить в институт. Ты же умная девочка!

Девушка вновь замолчала, что-то тщательно обдумывая.   

– Ну, чего ты? – грубо прервала размышления сироты тётка. – Я ведь не навсегда тебя забираю, а лишь на пару лет! Да и то через год тебе уже поступать в училище следует. Даже не успеем друг дружке надоесть!

Любка отставила опорожнённую кружку, вытерла тыльной стороной руки жирные губы и, не дождавшись ответа, раздражённо заговорила:

– Перестань вредничать! Тебя ведь живо в детдом определят, раз отказываешься со мной жить!

Но Серафима молчала, уставившись куда-то в окно, на улицу, не торопилась с ответом, думала. За окном моросил скупой дождь. Холодный ветер качал скрипучие ставни, сбивал дождинки, нагонял мелкую рябь на лужицы и пускал по улице на перегонки яркую, недавно опавшую листву.

– Ладно, – неохотно согласилась Серафима.

– Вот и славно! – обрадовалась тётка. – На выходных мы вещи перевезём!

После этих слов женщина неторопливо натянула тёплые сапоги на пухлые икры и облачилась в куртку, которая уже за давностью лет не застёгивалась на её полной груди. Минуя порог, сказала напоследок:

– Завтра к восьми подходи к сельсовету, в райцентр поедем оформляться. Метрики возьми, не забудь!

Любка была из тех, про которых говорят «бабёнка с несчастной судьбой». Разменяв четвёртый десяток и народив семерых ребятишек, вдруг осталась одна, без мужа. Когда-то она считала себя самой счастливой на свете: замуж вышла по любви, да ещё за красивого и работящего парня. Он работал скотником в местном колхозе. После свадьбы купили небольшой домик — «стопочку» и начали жить-поживать. Через год родился сын. Но со временем Люба обнаружила, что есть у её Бориса пагубная привычка: по поводу и без повода он мог загулять и по несколько дней не приходить домой.

Поначалу Любка терпела, скандалила, к совести призывала, искала его, плакала, умоляла, всё перепробовала, чтобы искоренить его привычку. Последнее, что испробовала – закодировать мужа у бабки Прасковьи, но тот наотрез отказался. Родив седьмого ребёнка, решила, что терпеть попойки и измены благоверного больше не может, и выгнала его осенней ночью. Борис даже не горевал: молодая вдова, недолго думая, прибрала бесхозного мужика к рукам, и теперь сама была на сносях и каждый вечер требовала от благоверного забыть дорогу к бывшей жене и детям.

Так и жила Любка, четверо детей были при ней, старшие трое уже учились и работали. По ночам она рыдала в подушку, оплакивала свою несчастную бабью долю, горестно сожалея о потраченной молодости и безвозвратно потерянных годах, втайне желала о счастье и хорошем муже и до глубины души ненавидела подруг, легко устроившихся в жизни и отхвативших лакомый кусок пирога от нелёгкой бабьей доли.

После суетливого переезда Любки в родительский дом жить стало радостнее. Дом был большой. Его построил дед Серафимы, а достраивал отец, когда в 1957 году после ударного труда на вырубке Инской лесной дачи ему выдали часть зарплаты брёвнами. Тогда ей было всего шесть лет. Меж собой жители села называли этот дом «кулацким». Такого «шестистенка», как у Найдёновых, в селе найдёшь с десяток, вот только ютилось в каждом по две семьи. Он был просторный с четырьмя комнатами и большой кухней, в углу её стояла русская печь.

Любка, став хозяйкой дома, сразу определила для каждого комнату, но Серафиму не тронула – как жила девчонка в своей маленькой комнатке одна, так и продолжала жить. Себе тётка забрала дальнюю комнату, в ней когда-то жили родители Серафимы. В душе девушки всё время что-то боролось и протестовало, ночью она плакала в подушку, но утром и виду не подавала, что ей было горько и плохо от нынешнего её положения.


Глава 5. Разочарование


– Самохин, – окликнул парня весёлый сухопарый мужичок с реденькой рыжей бородёнкой.

Из-под машины послышалось гулкое:

– Ну, чего, Иваныч?

Иваныч прошёлся по гаражу, взял с пола испорченный поршень, повертел его в руках и как ни в чём ни бывало протянул:

– Да, видел твою Лидку. Она с каким-то мужиком шла из правления.

Дмитрий вынырнул из-под машины так лихо, что саданулся головой, взвыл и схватился за расшибленный лоб. Спустя мгновение отнял руку, на ушибленном месте алел рубец, протянувшийся до переносья.

– Чего ты мелешь?!

– «Мелешь»! – передразнил его Иваныч. – Сам видел, мужик такой интеллигентный, лет за тридцать, с чемоданчиком, учтивый такой, поздоровался-попрощался.

Дмитрий больше не хотел слушать россказней Иваныча, накинул куртку и направился в правление колхоза.

– Отгул хочу попросить, Сергей Иваныч, – с порога, стукнув дверью, требовательно начал Дмитрий.

Председатель опешил, с минуту молча смотрел на взъерошенного парня с рассечённым лбом, осторожно спросил:

– Самохин, ты пьяный? Или подрался?

Дмитрий уставился в пол, где лужицами растекалась грязная вода с его сапог.

– Какая разница?! – пробасил он. – Мне положен отгул, я хочу его взять! Так, дай!

Председатель встал из-за стола, подошёл ближе к напыженному парню, принюхался, понял, что ошибся в догадках, осторожно спросил:

– Та-ак, Самохин, скажи толком, что случилось?

Парень молчал. Было понятно, что слова из него даже клещами не вытянешь. Сергей Иваныч подытожил свои мысли:

– Значит так, сходи на обед, даю тебе два часа. Управишься?

Дмитрий недовольно поджал губы и, не протянув руки, стремительно вышел из кабинета.

Председатель тяжело бухнулся на стул и вздохнул в сердцах:

– Ох, Самохин, когда ж ты остепенишься?!

Дмитрий шагал широко и грозно, будто вбивал каблуками сапог гвозди в оттаявшую чёрную землю. Первый снег задержался ненадолго, пришла осенняя оттепель, слякотная пора. Ошмётки грязи слетали с каблуков, облепляли штанины. Парень не разбирал дороги, шёл по ещё кое-где зеленевшей, но всё же жухлой и выцветшей траве, скользил по пологому спуску холма, увязал в размокшей от талого снега глине, с остервенением прорывался к широкой каменистой улице. С трудом спустился с колхозной территории вниз по крутому глинистому склону холма на главную улицу – Ленина, потом вниз по Садовому переулку, преодолел деревянный мост и, поднявшись до второй улицы, направился к дому Лиды.

Когда вошёл, заметил непривычный беспорядок: повсюду были раскиданы вещи, на полу стоял раскрытый чемодан, на кровати уложены узлы с пожитками. Большим и озлобленным стоял перед маленькой Лидой, между переносьем пролегла угрюмая складка сдвинутых бровей, глаза сверкали колючими искрами. Женщина отвела глаза и принялась суетливо срывать бельё с верёвки.

Лида была маленького роста, полногрудая, с пышными округлыми бёдрами. Её лицо не отличалась красотой или вызывающей манкостью, как у Глаши, не было в ней и нежной привлекательности Серафимы. Черты лица её были несколько грубы, нос с горбинкой, которая делала лицо угловатым и резким. Большие голубые глаза смягчали эту резкость, но добавляли холодности выражению её лица, а тонкие губы подчёркивали некую скупость её чувственности.

– Не ждала гостя? – вместо приветствия пробасил Дмитрий.

– Не ждала, – тихо и виновато прошептала Лида.

– Может, чаем угостишь?

Дмитрий по-хозяйски разулся и прошёл к столу, на котором была навалена куча белья. Немного помедлив, хмуро сел на лавку, положил большие кулаки-кувалды на столешницу, внимательно посмотрел на бельё, медленно перевёл укоризненный взгляд на Лиду:

– Куда-то собираешься? Или, может, тебя кто-то ждёт?

Она стояла около трюмо, вяло собирая бутыльки и флакончики с некогда подаренными Дмитрием духами, но никак не могла выдавить из себя единого слова.

– Что ж молчишь? – в негодовании прогромыхал он, нервным движением достал папиросу и закурил, чувствуя, что ярость заполнила его всего, и он уже не может управлять собой.

Женщина поёжилась и медленно положила бельё на кровать к чемодану, неверными дрожащими руками убрала кучу со стола, неспеша подошла поближе. Кончиками пальчиков сначала неуверенно прикоснулась к кружевной скатерти, потом, чуть дотрагиваясь, разгладила тоненькой ладошкой помятый узор скатерти, села рядом, с какой-то жалостью посмотрела на парня. В печи потрескивали дрова, было тепло, но неуютно.

– Уезжаю я, Самохин. Домой возвращаюсь, – голос её прозвучал глухо.

Уставившись на свои руки, он напряжённо молчал – ждал объяснений и не поднимал глаз на женщину. А в её голове стучала назойливая мысль: «Посмотри на меня, взгляни же! Я перед тобой честна! Ну, не молчи!» Она опасливо заглядывала в его глаза, хотела понять, о чём думал, что для себя решал. А голос внутри вторил: «Если любишь, то не отвернёшься, не упрекнёшь».

Лида чувствовала, как тишина в доме будто трескается на маленькие осколки, и вот-вот вдребезги разобьётся её счастье. Хотела дотронуться ладонью до его сжатого кулака, но парень в упор посмотрел на неё, и маленькая ладошка дрогнула и обмякла плетью на стол. Она уже не понимала, как ему всё объяснить, чтобы всё понял и поверил; её голос дрогнул, и слова сбивчиво заторопились быстрее мысли:

– Я виновата перед тобой. Ты уж прости меня. Я сделала великую глупость: бросила мужа и детей и сбежала, куда глаза глядят. Если бы ты всё знал, то понял бы… Но я так больше не могу…

С лица парня слетела хмарь, брови от удивления поползли вверх, он грубо прервал сбивчивые оправдания:

– Ты бросила своих детей?

Она попыталась спешно всё объяснить:
– Ты всего не знаешь…

Дмитрий уже не слушал её, он встал и, повернувшись к выходу, бросил через плечо с горькой усмешкой:

– А надо ли мне это? Я всё узнал, что хотел!

Он шагнул за порог, не желая слушать оправданий. Дверь протяжно скрипнула и громко хлопнула. Женщина вздрогнула, медленно опустилась на кровать и заплакала, уронив голову на руки.

После разговора с Лидой Дмитрий направился домой. Нутро кипело от злобы: обманула, как с щенком, поигралась и бросила, на другого променяла… Гордыня в нём взыграла не на шутку – ещё никто его так не унижал. Так уж повелось, что он первый выбирал, с кем ему водиться, а девушка, в свою очередь, рада-радёшенька была его вниманию. Во всяком случае, Дмитрий никогда не считал себя ветреным, и для размолвок у него всегда были серьёзные причины: его единственная любовь не дождалась из армии, с другим начала крутить «лямур». Анна так и написала: «Не держи зла. Не люблю тебя. Выхожу замуж».  С того дня он стал ревностно оберегать свою честь и стороной обходил взбалмошных девах.


За те недолгие месяцы, что Лида провела вместе с ражим парнем, успела прикипеть к нему всем сердцем. Каждый раз, когда Дмитрий заговаривал о женитьбе, силилась рассказать всю правду о своей горемычной жизни. И в этот раз хотела всё поведать, думала – выслушает её, придумает, как жить, посоветует, чего дельного, но крутой нрав не позволил Самохину даже выслушать любимую. 

Она, действительно, уехала из родного дома, оставив детей. Бежала зимней ночью в пальто, наброшенном на сорочку, и в сапогах на босу ногу. Если бы у неё было чуточку больше времени, она бы забрала деток и подалась в дальние края, где её никто никогда не найдёт.

Лида вышла замуж рано, в восемнадцать лет. Но зато по большой любви. Витя был старше её на пять лет, но это не мешало их взаимопониманию. Поначалу молодожёны жили дружно. У Виктора была благородная профессия, он был служителем закона и правопорядка, или по-простому милиционером. Лида понимала всю сложность и ответственность его работы, старалась окружить его заботой и редко просила о чём-либо, с проблемами справлялась сама.

Семейная идиллия длилась год. Он пылинки с неё сдувал, на руках носил, а когда появился первенец, вообще от себя ни на шаг не отпускал. Новорожденного молодой отец встретил достойно: где-то раздобыл дефицитные кроватку и коляску, а дома к приезду матери и ребёнка всё вымыл, накупил сынишке дорогих игрушек и всевозможных вещей.

Из роддома Лиду встречали родственники и многочисленные друзья Виктора. Очень он гордился рождением сына, сообщил о своей радости всем знакомым. Виктор считал, что у настоящего мужика должны рождаться только сыновья. О дочери он и слышать не желал…

Первый год сына отмечали в кругу друзей и родных, но мать и отец Лиды не захотели приехать: никак не могли смириться с выбором дочери, им Виктор сразу не понравился. Родные мужа жили во Владивостоке, и приехать на торжество им тоже не удалось.

Лида весь день копошилась у плиты, наготовила множество разнообразных блюд, хотела угодить мужу и удивить своими кулинарными способностями коллег Виктора. Потом пришли гости. Лида уложила малыша спать и вышла к гостям.

 Тот вечер она не забудет никогда, её любимый муж, которого она никогда не видела хмельным, вливал в себя горькую одну за другой, при этом косо поглядывал то на жену, то на друга, сидевшего рядом с ней. Тот время от времени перекидывался фразами с Лидой, отшучивался, просил передать ему закуски и десерты, любезничал с хозяйкой. Получалось, что женщина, сама того не желая, ухаживала за гостем и улыбалась на его шутки. И это злило Виктора.

Проводив засидевшихся гостей, Лида принялась убирать посуду со стола. Как вдруг сильный удар сшиб её с ног и опрокинул навзничь на холодный пол кухни. На мгновение всё потемнело в глазах.

– Ты что, тварь, лыбишься Кольке?! – он стоял, пошатываясь и поводя пьяными глазами, и рычал над ней так страшно, что женщине стало не по себе.

– За что, Витя? – невнятно лепетала она, инстинктивно прикрывая голову руками.

Некогда любимое лицо стало безобразным, искривлённым злобой и ненавистью. Лида не понимала, что нашло на её мужа, она никогда ему не давала даже малейшего повода к ревности. Больше всего ей стало страшно за малыша, которого крик отца мог напугать.

Ещё недолго кричал Виктор, пару раз схватил её за руки, тряс, угрожал. Женщина боялась говорить, закусывала до крови трясущиеся губы, плакала. Потом он развернулся и ушёл в зал, откуда вскоре донёсся храп. Лида ещё долго сидела в ванной, удерживая компресс на скуле с расплывшемся уродливым синяком.

Утром Виктор как будто впервые увидел изуродованное лицо жены, был расстроен и немного напуган, просил прощения и клялся всеми святыми, что больше никогда не поднимет на неё руку. На этот раз Лида поверила, потому что любила.

Спустя пару лет родился второй сын. Их жизнь текла тихо и мирно. Вскоре старший пошёл в детский сад, младший начал лопотать свои первые слова. Тогда и случилось непредвиденное – за какой-то проступок Витю понизили в звании. В тот вечер он явился поздно и был изрядно пьян. Ему что-то не понравилось в разговоре с женой, он не возмущался, не кричал, а подошёл и ударил по лицу со словами: «Знай своё место!» В этот раз он бил её дольше, чем прежде. Дети всё видели. Старший надсадно кричал: «Папа! Папа! Не бей маму!» Младший захлёбывался в рыданьях до икоты и тянул руки из кроватки, но мама не могла успокоить детей, она ползала по полу детской, защищая руками голову от ударов и задыхаясь от жаркой боли в груди.

Тогда-то Лида решила, что множественные синяки на её теле – это только начало. Водка превращала её Витеньку в монстра. Он винил её в своих неудачах, бил, кричал, унижал и смеялся, уродливо корчась в пьяном угаре. Следующую неделю горе-муж извинялся за свои проступки, умолял не писать заявления в милицию, даже родителей из деревни вызвал, чтобы те помогли Лиде с детьми и немного успокоили её. Но женщина хотела лишь одного – развода. Этого простить своей жене он не смог: все его старанья и униженья оказались напрасными, и тогда он разозлился не на шутку. Виктор дождался, когда дети уснут, и вызвал на разговор непокорную жену. Дальше он лупил её пряжкой солдатского ремня, хлестал сильно и прицельно, чтобы не попало по лицу, угрожал ей изощрённо и страшно, с каждым ударом впечатывал в её голову фразу: «Знай своё место!», а ещё, что упечёт её в психушку, что запретит ей общаться с детьми и что она никогда не сможет устроиться на работу.

После побоев, ужаснувшись своему отражению в зеркале, Лида не нашла в себе сил сбежать с детьми. Да и куда побежишь с маленькими в январские морозы? Решила подождать немного. И месяц пронёсся незаметно.

Однажды в будничный день, возвращаясь с работы с полными авоськами, она застала в своём доме мужа в объятьях незнакомой женщины. Дети играли в детской, а в зале её Витя обнимал и горячо целовал любовницу, пил с ней шампанское и бесцеремонно опорожнял забитый до отказа холодильник. Ничего объяснить муж не пытался, коротко приказал: «Иди к детям!» Впервые Лида почувствовала себя гостьей в своём доме. Девица ушла только под утро вместе с мужем.

Вытащив из шкафа чемодан, Лида торопливо принялась скидывать свои и детские вещи, но скрипнувшая дверь плёткой стегнула по спине. На пороге комнаты стоял Виктор и спокойно смотрел на Лиду. Он ровно сказал: «Пойдём, поговорим?» Она сама не поняла, как оказалась за порогом дома, в ногах валялись пальто и сапоги.
Его последние слова были: «Ты больше нам не нужна! Ты плохая мать! Убирайся и не смей больше появляться!»

Тогда её выручила подруга: помогла деньгами, посоветовала немного успокоиться и отсидеться в какой-нибудь дальней деревеньке. Так Лида и сделала. Она решила для себя, что осмотрится, немного обживётся и обязательно перевезёт к себе детей, и вместе они заживут счастливо.

Новая жизнь заставила её забыться. Ухаживания Дмитрия вообще выбили почву из-под ног. Поначалу она старалась не обращать внимания на парня, была осторожна в словах, держалась на расстоянии, но Дмитрий будто сам за неё всё решил – честно и открыто сказал: «Что мы вокруг да около? Если нравлюсь тебе, чего таиться-то? Чай, не маленькие?!»

Она влюбилась без оглядки. Но её сердце всё-таки страдало, потому как было занято беззаветной любовью. Она видела своих малюток во сне, мучалась, тосковала, плакала и ждала момента, когда наконец заберёт к себе мальчишек. Всякий раз хотела признаться парню о своей маленькой тайне. Но каждый раз её что-то неумолимо останавливало: то ли неловкость за утаённых сыновей, то ли страх, что он осудит горемычную.

Но Дмитрий был другим, не таким, как её муж. От него веяло спокойствием и уверенностью, не позволял себе оскорблений и никогда её не обижал. И это подкупало и манило к нему пуще прежнего.

И вот теперь приехал её брат и сообщил страшную весть: Виктора сбила машина, и он погиб, детей забрали в детский дом. И Лида, забыв обо всём на свете, поспешила к ним. Теперь радостное предвкушение долгожданной встречи омрачала сломленная любовь. Было ясно, что она больше никогда не увидит Самохина, и даже новых попыток заговорить с ним не стоит предпринимать: он уже всё окончательно для себя решил.



Глава 6. Угрозы и месть


Наступил ноябрь. В большом «кулацком» доме запахло праздником. Серафима с тёткой с утра толклись на кухне у печи. Любка всегда по-особенному отмечала день рождения своей любимицы Лизаветы и часто баловала дочь, потому что та выделялась среди всех своих братьев и сестёр красотой, неимоверным обаянием и необычайным прилежанием в учёбе. За Лизку ей никогда не приходилось краснеть в школе, она была спокойным и послушным ребёнком. Лёшка незлобиво подразнивал Лизку за её спесивость; Иришка любила Лизу за её доброту – та все свои игрушки подарила младшей сестре и часто читала ей сказки; Славка же соперничал с Лизаветой, старался выучиться самостоятельно читать и с удовольствием декламировал стихи.

– Ты уж прости, что твой день рождения скромно справили, – извиняющимся тоном заговорила Любка. – Твои шестнадцать я хотела по-другому отметить, но сама понимаешь, денег нет на пиршества. Да и кого звать? Агафью? Девчонок Самохиных? Деньги проедят, а толку мало. Зато обновки тебе накупили! Радуйся! Теперь хоть пальтишко справное выхлопотали да сапожки. Нечего в школу оборванкой ходить!

Но на этом доброта тётки закончилась. Всё чаще и чаще она заставляла Серафиму ухаживать за младшими детьми, когда те болели. Когда девушка пропускала занятия, тогда в гости наведывались с проверкой из школы. Но Любке всё сходило с рук, и обходилось без нареканий. Серафима смиренно приняла свою участь и не злилась на опекуншу.

Тем же вечером в дверь сильно и грозно постучали. Лёшка, старший из Любкиных детей, подбежал к двери и ловко скинул крючок.

– Папка пришёл! – радостно вскрикнул он, впуская пары холодного воздуха вместе с высоким человеком.

Из комнат выбежали дети, кинулись на шею отцу, тот обнимал всех разом, улыбался. Потом принялся раздавать подарки: игрушки, конфеты, книги. Серафима замерла у кухонного стола и скромно наблюдала за происходящим. Любка, подперев полные бёдра руками, прищурившись, с лёгкой издевательской улыбкой следила за каждым движением Бориса. Дети наперебой рассказывали всё самое интересное, произошедшее в их жизнях за те недолгие месяцы разлуки с отцом.

Вдоволь наговорившись с отпрысками, Борис легонько отстранил от себя младших и деловито сказал:

– Ну, ладно, ладно. Бегите уж. Мне с вашей мамкой надо поговорить!

Ребята с радостным галдежом разбежались по комнатам разбирать подарки. Мужчина разулся и по-хозяйски прошёл к столу, где стояли салаты, горшок с круглой картошкой, а в печи румянился большой рыбный пирог.

– Празднуете? – хмуро поинтересовался он.

Любка брезгливо повела плечами и вновь продолжила лепить котлеты и ловко отправлять их на скворчащую жиром сковороду. Борис обвёл глазами кухню, осмотрел другие комнаты и с нескрываемой завистью протянул:

– Пять комнат! Шикарно живёте. После одной-то комнатушки эта изба хоромами покажется!

Женщина усмехнулась и холодно бросила:

– Живём и живём, ни на что не жалуемся. Я слышала, ты тоже неплохо живёшь, и дом из кирпича вам тесть купил, и жена у тебя на сносях! Счастливый семьянин, ничего не скажешь!

Некоторое время мужчина пристально смотрел на бывшую жену, в глазах его вспыхнули искорки негодования, мгновение примеривался, как ответить на дерзость.

– Так, я слышал, что ты нашу избёнку продала. Много за неё взяла?

– Не слишком. За такое старьё много не возьмёшь! – небрежно кинула Любка, не поворачивая головы.

– Ну, и ладно. Мне от неё половина причитается. Сколько есть, будь добра, отдай!

Любка бросила через плечо грозный пылающий взгляд на Бориса, положила котлету на доску, подпёрла бок кулаком и с издёвкой сказала:

– Может, тебе и этот дом отдать? Так сразу всех детей на улицу и выгоняй! Тебе-то что! Главное, чтобы вдовушка была довольна!

Борис молчал: вся решимость вдруг улетучилась. Спустя минуту мужчина тихо обулся и ушёл.  Тётка сразу же повеселела, словно сняли с неё непосильный груз, пригласила в гости подружек. Весело отметили день рожденья Лизы.

*     *     *

Спустя неделю тихим зимним вечером вновь постучали в окно. Любка выглянула во двор, но никого не увидела. Подумав, что старые подруги зашли на огонёк и подшучивают над ней, не задумываясь отперла дверь. Из темноты на неё шагнула высокая фигура. Мужчина ударом в грудь сшиб её с ног. Женщина охнула, но, будучи не из робкого десятка, тут же кинулась за ухватом. Однако лиходей кинулся следом, и она, не успев замахнуться, вскрикнула, хватаясь за живот и оседая на пол. Послышались глухие удары, грохот об пол кухонной утвари, мужская хриплая ругань и женский вопль. Двое боролись яростно и страшно.

Серафима тут же выскочила на крики из своей комнаты, столкнулась с младшими детьми. Они испуганно кричали, судорожно цепляясь ручонками за подол её платья. Девушка отвела их в дальнюю комнату и наказала брату Алексею никуда их не выпускать, сама же кинулась к тётке.

По кухне разносился еле уловимый перегар, Борис кричал, что-то доказывал бывшей жене:

– Да, я сам после войны этот дом купил на свои кровные, заработанные! А ты, стерва, без моего ведома продала мой дом! Отдавай деньги, все до копеечки!

Впервые Любка была напугана, не узнавала она в этом разъярённом мужчине своего тихоню-Борю. Женщина стояла, приткнувшись спиной к грязному углу, и в ответ растерянно лепетала:

– Так нету, Боренька. Я деткам одежду на зиму купила, а тут ещё переезд… 

А Боря не унимался, выплёвывал ей в лицо слова, напирал грудью, прижимал женщину к стене, заставлял съёжиться от страха, скукожиться среди мусора и пыли:

– Меня это не волнует! Ты с меня алименты второй год тянешь и всё тебе не хватает! Кому сказал, отдавай деньги!

Женщина сидела за печкой, закрывая голову руками, над ней грозной скалой стоял Борис. Он кричал, матерился, метался по кухне, одним махом из буфета опрокинул дорогой фарфоровый суповой сервиз, подаренный отцу Серафимы на юбилей. Тот жалобно звякнул об пол и разлетелся на красочные осколки.

– Что? Денег, говоришь, нет?! А это что? А это?

На пол летела вся посуда, трепетно сохраняемая Серафимой: чайный сервиз, витиеватые керамические вазы, салатницы из цветного стекла, хрустальные стопочки и фужеры.

Она наблюдала за его хаотичными резкими движениями, крепко сжимая свои маленькие кулачки до синевы в пальцах, а внутри её закипела доселе неведомая ярость, которую уже не удержать.

Серафима подскочила к двери, с силой её распахнула и выкрикнула в лицо незваного гостя:

– Сейчас же уходите из моего дома! Убирайтесь! 

– Чего? Ты, сопля, мне указываешь?! – мужчина выпрямился, вмиг забыл о своей жертве, подошёл, пошатываясь, к девушке и влепил ей такую пощёчину, что она вылетела в сени и распласталась на стылом полу. Вернулся к Любке и угрожающе процедил сквозь зубы: – Срок тебе даю месяц. Через месяц деньги не вернёшь – спалю этот дом к чёртовой матери. Помяни моё слово!

Вышел в сени и, перешагнув через ноги девушки, неверной походкой ушёл в темноту.

– Ох, не оставит он нас в покое, – рыдала Любка, утирая слёзы красной ладонью и складывая осколки посуды в ведро. – Ведь и впрямь спалит наш дом!

Серафима плакала, помогая убирать то, что когда-то было «родительской памятью». Всё то, что она тщательно и самозабвенно берегла, было уничтожено в считанные минуты. Чужая ярость не пощадила её дома. Она ясно осознавала, что теперь её жизнь, действительно, круто изменилась. Изменилась с того момента, когда она решила впустить в свою жизнь горе-родственницу.

– Может, и вправду отдать ему причитающиеся с продажи деньги? ¬– робко спросила Серафима, заглядывая в полинявшие от слёз глаза тётки.

Та вспыхнула, зыркнула на племянницу и гневно бросила:

– Ага! Чего ещё захотела? Он что, просто так кровь мою пил?! Столько детей наплодил и без крыши над головой их оставил?! Ты в своём уме?!

Серафима смирилась.

Постепенно эта история стала забываться, а рядом с домом на цепь посадили свирепого Трезора – никто чужой не сунется без спроса.

*    *     *

Однако в конце ноября ночью загорелся сарай, стоявший недалеко от дома. Если бы ветер дул сильнее, то заполыхал бы и дом. В ночи зарево пожара осветило всю округу. Соседи подняли тревогу, вся улица сбежалась тушить. Но о виновнике поджога тётка никому не сообщила – то ли побоялась угроз Бориса, то ли не хотела рассказывать участковому всю подоплёку последнего скандала с бывшим мужем.

С того времени Любка вовсе престала спать, полуночничала у окна. Всё ей казалось, что во дворе то и дело бродит знакомая фигура и что по пьяному делу Борис и дом сожжёт. И не посмотрит, что в нём малые дети живут.

Непростое решение назрело само собой. Она с горестью понимала, что мысли и действия Бориса теперь ей неподвластны. Та, другая, управляет его разумом и заставляет творить худые дела. Как-то утром она вызвала племянницу на кухню и спокойно, без напора с ней заговорила:

– Ты сама видишь, что сарай сгорел, потом он и дом спалит. Он нам здесь житья не даст – запомни это! Нужно перебираться в другое место. К тому же, в райцентре ты сможешь учиться в техникуме. Я домик подыщу, чтобы всем нам места хватило. (Серафима слушала и беззвучно плакала.) Ну, пойми ты, не могу я тебя здесь одну оставить, нельзя так, не по закону это. А избу эту продадим. Сама посуди, если так бросим, она ведь без присмотра останется, и спалит её этот изверг в отместку нам!

Через неделю после долгих уговоров тётки немало напуганная Серафима всё-таки решилась продать родительский дом. Ожидая большие хлопоты, связанные с переездом, поиск мало-мальски пригодного угла для житья, Любка уговорила бабушку Агафью до лета присмотреть за племянницей, чтобы та доучилась и благополучно сдала экзамены. И долго слёзно божилась приезжать и проведывать племянницу каждую неделю. Бабушка с недоверием отнеслась к просьбе Любки, но, чувствуя тревогу за сироту и понимая, что враз девчонка стала никому не нужна, всё же согласилась взять её к себе.

В декабре по селу прошёл слушок, что Любка продала дом и уже приготовилась переезжать на новое местожительство, однако племянницу с собой не собиралась забирать.

В одно пасмурное утро у старого дома Серафимы было необычайно оживлённо: подъехала грузовая машина, и вскоре подле неё выросли баррикады из мебели и многочисленных узлов с одеждой. Тут суетились дети Любки, закидывали в кузов пожитки. Приехали помогать с переездом даже её старшие дети. Настроение у всех было приподнятое. Из ближних домов потянулись соседи – посудачить да новости послушать. Завидев оживление у дома Серафимы, на улицу вышел и Дмитрий с отцом. Народа поглазеть собралось немало. Люди осуждающе смотрели на неразумную бабёнку.

– Ох! Чего удумала?! Родительский дом да за такую смешную цену отдать! Чего это она так решила? – тяжело вздыхал Матвей Егорыч, еле поспевая за широким шагом сына.

– Я и сам, бать, ничего не знаю. Ты к Агафье сходи и спроси! Ты ведь с ней лучше ладишь, чем я!

– Я что, сплетник, что ли, по бабам ходить?! Чай, само собой сладится. Дай только время! – спесиво ответил старик.

Отец с сыном остановились подле старухи Марфы Мельниковой и её внучки Татьяны. Народ, не таясь, судачил о проделках Любки, кто-то ехидно посмеивался, кто-то охал и причитал, жалея сироту.

– Любка, а девчонку ты что с собой не берёшь? – таращилась выпуклыми глазами бабка Полосуха, известная своей страстью к сплетням и в этот раз не удержавшаяся от едкого вопроса.

Любка не оборачивалась на колкости, она была больше занята новыми хозяевами, которые тоже стояли здесь и наблюдали за всем происходящим. Она важно отдавала распоряжения на счёт вещей, сама вытаскивала узлы, подгоняла своих детей, иногда ругала за нерасторопность.

– Ох, как хорошо, что так скоро сладились, – крепко пожала она руку низенькому тощему мужичку с вихрастым чёрным чубом.

Тот стоял с довольным выражением лица и услужливые речи Любки, казалось, не слышал. Он жадно перенял домовую книгу из пухлых рук женщины и отошёл.

– Любка, а ты чего девчонку здесь оставляешь? – не вытерпела на этот раз бабка Марфа и продолжила укорять: – Быстренько дом продала, а сироту с рук долой!

От этих упрёков тётка уже не смогла сдержать свой гнев. Она повернулась лицом к Марфе, пристально посмотрела, словно примериваясь, каким обидным словом её хлестнуть, и сверкнув волчьими огоньками глаз, огрызнулась:

– Не твоё дело! – и с этими словами, высоко задрав полный подбородок, направилась в дом. 

Дмитрий увидел чуть поодаль от толпы Серафиму. Она стояла в выцветшем ситцевом платье, тоненькой кофтёнке и валенках на босу ногу и помогала вытаскивать узлы с тёткиным добром, но, услышав людские споры, испуганно замерла. Ведь, по сути, дом теперь продан, деньги Любка осмотрительно прибрала в свой пошарпанный кошелёк. Девушка, словно и не чувствовала пронизывающего декабрьского ветра, стояла на холоде и наблюдала, как быстро наполняется грузовик её вещичками, как люди меж собой гудят, судачат о ней, не таясь, упрекают тётку. Слёзы холодными льдинками застыли на её щеках. Неожиданно на плечи легло что-то тёплое и тяжёлое ¬– это Дмитрий скинул с себя полушубок и с ходу накинул на озябшие плечи девчонки. Редкие снежинки запорошили её светлые волосы и, запутавшись, отблёскивали хрустальной сединой. Парень невольно залюбовался и с опозданием прошептал:

– Простудишься же!

Она даже не взглянула.

Немного погодя показалась в переулке сгорбленная фигура Агафьи. Шла она тяжело, нагруженная полными авоськами. Когда старушка приблизилась, то вдруг бросила авоськи, подбежала к Серафиме и подхватила девчонку за похолодевшие ладони:

– Да, божечки ты мой! Холодная какая! Заболеешь ведь! Не рви себе сердце, пошли отсюда!

Дмитрий помог завести онемевшую от горя девчонку в избу бабушки, одним ловким движением усадил её на печь, и уже через пару минут она начала выбивать зубами частую дробь.

– Ох, девка, если застудилась ты… Что тогда будет с тобой? – причитала бабушка, закутывая дрожащую девушку в толстое стёганное одеяло.

Серафима тряслась от покидавшего её холода, и слёзы текли по замёрзшим щекам.


Продолжение следует...