Хроники Великого Ничегонеделания Глава 5

В которой кресло Кеши едет в Стокгольм без него, а Нобелевский комитет переживает коллективный кайфозин.

Новость пришла как всегда некстати. Кеша лежал на верхних нарах колонии «Сугроб», изучал трещину в потолке и размышлял, не пора ли ему перевернуться на другой бок. Как вдруг дверь барака распахнулась, и на пороге возник майор Дыбенко. Он был не похож на себя. То есть, он был похож на себя прежнего — с выпученными глазами и усами, стоящими дыбом, — но теперь к этому добавилась какая-то новая, незнакомая эмоция. Восторг, смешанный с ужасом.

— Безделов! — заорал он. — Ты! Ты! Тебя!

— Что, опять карцер? — лениво отозвался Кеша. — Я не против. Там сквозняк, конечно, но зато никто не орёт.

— Нобелевская премия! — выдохнул Дыбенко. — Тебе дают Нобелевскую премию мира!

Кеша моргнул. Потом ещё раз. Потом решил, что это сон, и закрыл глаза.

— За что? — спросил он, не открывая глаз.

— За вклад в снижение глобальной суеты! — Дыбенко размахивал бумагой, как флагом. — Нобелевский комитет изучил данные со спутников. Оказывается, после твоих похождений уровень тревожности в Северном полушарии упал на тридцать процентов! Ты понимаешь?! Люди стали меньше бегать! Они начали спать! Они перестали покупать курсы «Как стать миллионером за три дня»! Ты спас мир от суеты!

— Я не хотел, — честно признался Кеша. — Оно само.

— Неважно! — Дыбенко уже прыгал на месте. — Тебе надо в Стокгольм! Церемония! Фрак! Королевская семья! Улыбки! Вспышки! Слава!

Кеша открыл один глаз.

— А можно я не поеду? — спросил он. — Мне и тут хорошо. Я как раз собирался подумать о смысле жизни. Или не подумать. Я ещё не решил.

— Нельзя! — заорал Дыбенко. — Это государственное дело! Тебя уже внесли в списки! Тебя ждут!

Кеша тяжело вздохнул. Вздох был настолько глубоким и печальным, что нарам, на которых он лежал, стало стыдно за то, что они не диваны. Он сел. Медленно. Как будто каждая кость в его теле протестовала против этого решения.

— Ладно, — сказал он. — Но у меня одно условие.

— Какое?!

— Я поеду на своём кресле. На «Гнедом». Он уже член семьи. И он заслужил.

Кресло «Гнедой» извлекли со склада, где оно пылилось после инцидента в Роскосмосе. Оно выглядело уставшим, но гордым. Его колёсики слегка скрипели, но в этом скрипе слышалась решимость.

Кешу посадили в поезд «Москва — Хельсинки». Точнее, он сам туда закатился, потому что идти до вагона было лень. В купе он мгновенно уснул, а когда проснулся, обнаружил, что поезд стоит на границе уже три часа.

— Что случилось? — спросил Кеша проводницу.

— Таможня, — ответила она. — Они не могут понять, что это за транспортное средство. В документах написано «офисное кресло, экспроприированное в ходе офисной революции». Они требуют справку о том, что оно не является средством передвижения.

Кеша выглянул в окно. На перроне стояли финские таможенники и смотрели на кресло с таким видом, будто перед ними приземлилась летающая тарелка, водитель которой забыл права.

— Оно не средство передвижения, — сказал Кеша, зевая. — Оно средство лежания. Есть разница.

Финны посовещались. Потом ещё раз посовещались. Потом один из них сел в кресло. И не смог встать. Не потому что оно было сломано, а потому что оно было идеально. Идеальная эргономика. Идеальный наклон. Идеальный кайфозин, который Кеша впитал в него за годы использования.

— Я... я останусь тут, — сказал финский таможенник на ломаном русском. — Передайте жене, что я нашёл себя.

Он положил голову на подголовник и закрыл глаза. Его коллеги попытались его снять, но тоже передумали. Через час на перроне лежали трое финских таможенников и один пограничник, и все они улыбались. Поезд поехал дальше, а кресло осталось. Кеша, впрочем, тоже не сильно расстроился: он пересел на багажную полку и продолжил спать.

В Стокгольм он прибыл в одиночестве. Точнее, без кресла. В аэропорту его встретил представитель Нобелевского комитета — высокий швед по имени Густав, который выглядел так, будто всю жизнь бегал по лестницам и никогда не отдыхал.

— Господин Безделов! — воскликнул Густав. — Добро пожаловать! Мы так ждали! Позвольте проводить вас в отель! У вас через два часа встреча с королём! Потом пресс-конференция! Потом интервью для Би-би-си! Потом ужин с лауреатами! Потом...

Кеша поднял руку. Медленно. Так, будто это движение было самым тяжёлым в его жизни.

— Уважаемый... Густав, да?

— Да!

— У меня к вам один вопрос. И от ответа зависит, выйду ли я вообще из машины.

— Слушаю!

— В вашем отеле есть кровать?

Густав замер.

— Э-э... есть. Но...

— Тогда всё, — сказал Кеша. — Я еду в отель. И не выйду оттуда, пока не высплюсь. Это может занять... неделю. Или месяц. Я не знаю. Я давно не спал без чувства, что меня разбудят.

Густав побледнел. Потом покраснел. Потом позвонил в Нобелевский комитет. Потом позвонил королю. Потом позвонил в полицию. Потом лёг на асфальт рядом с машиной и заплакал.

— Вы не понимаете! — рыдал он. — Церемония! Весь мир смотрит! Мы не можем просто... просто...

— Можете, — сказал Кеша, выходя из машины и направляясь к отелю. — В этом и смысл премии мира. Мир. Покой. Никакой суеты.

Он дошёл до отеля, поднялся в номер, увидел кровать и понял, что счастье существует. Он лёг. И мгновенно уснул. Кайфозиновая волна накрыла отель, потом квартал, потом весь Стокгольм, потом Скандинавию.

Нобелевский комитет собрался на экстренное заседание. Они сидели в зале, где должна была проходить церемония, и думали, что делать. Через час они перестали думать. Потому что думать — это суета. Через два часа они лежали на столах, на стульях, на полу и смотрели в потолок. Через три часа они единогласно проголосовали за то, чтобы вручить премию... креслу.

— Он же не человек, — прошептал кто-то.

— А человек ли тот, кто суетится? — ответил председатель комитета, глядя в окно. — Кресло хотя бы никуда не бежит.

Церемония состоялась. На сцену выкатили «Гнедого», который к тому времени уже обрёл статус национального героя Финляндии (те трое таможенников основали вокруг него коммуну). Король Швеции лично вручил креслу медаль. Кресло не сказало речи. Кресло просто стояло. И это была лучшая речь за всю историю Нобелевских церемоний.

Кеша, тем временем, спал в отеле. Он не слышал фанфар. Не видел салютов. Не читал твитов «Кеша — это новое слово в философии». Он просто спал. И это было его главное произведение искусства.

Когда он проснулся через четыре дня, то обнаружил, что в номере сидит Густав. Густав выглядел другим человеком. Он больше не бегал. Он сидел в кресле — в обычном, не «Гнедом» — и читал книгу. Книга называлась «Как перестать беспокоиться и начать лежать».

— О, вы проснулись, — сказал Густав. — Я тут подумал... а может, ну её, эту карьеру? Я уволился из комитета. Буду разводить улиток.

— Хорошее дело, — одобрил Кеша. — Улитки никуда не спешат. Уважаю.

Он встал, потянулся (это заняло у него минут пять), и выглянул в окно. Стокгольм спал. Город не гудел. Не бежал. Не суетился. Люди сидели на лавочках, смотрели на воду и молчали.

— Красота, — сказал Кеша. — Я, пожалуй, тут останусь. На пару лет. Или на всю жизнь. Я ещё не решил. Мне лень решать.

Он лёг обратно на кровать и закрыл глаза. Швеция, сама того не желая, стала самой спокойной страной в мире. А «Гнедое» кресло получило Нобелевскую премию и ушло на пенсию. Оно теперь стоит в музее, и рядом с ним табличка: «Оно никогда не спешило. Учитесь».

Сидоров, который к тому времени основал в Стокгольме первую в мире академию лени, записал в блокнот: «Смысл жизни — в кровати. Всё остальное — сноски».