Пасквиль

Анна Петровна Малинина всю жизнь прожила в маленьком городке, где все знали друг друга если не по имени, то по лицу, по походке, по привычке здороваться с утра или не здороваться вовсе. Она работала библиотекарем тридцать два года и за это время успела стать чем-то вроде городской совести — тихой, незаметной, но всегда присутствующей. К ней шли за советом, к ней шли за книгой, к ней шли просто посидеть в читальном зале, где пахло старой бумагой и можжевельником, который она приносила из дома, чтобы заглушить запах пыли.

— Анна Петровна, а что у вас сегодня за запах? — спрашивала старуха Крылова, заглядывая в читальный зал. — Вроде можжевельник?

— Можжевельник, — кивала Анна Петровна. — Хотите веточку домой? У меня много.

— Ой, да что вы, баловство это.

— Берите-берите. Он от моли хорошо помогает.

Старуха брала веточку, улыбалась и уходила, прижимая её к груди, как что-то драгоценное.

Анна Петровна была добрым человеком. Не той показной добротой, что любит аплодисменты, а тихой, будничной, которая не требует ни свидетелей, ни благодарности. Она знала, у кого из читателей умерла жена, у кого сын уехал в город и не пишет, у кого пенсия меньше прожиточного минимума. Она помнила, кто что любит читать, и откладывала для них новинки, хотя новинки в их библиотеку попадали редко и всегда случайно. Она никогда не повышала голоса, никогда не жаловалась, никогда не осуждала. Даже когда у неё украли кошелёк в автобусе, она сказала только:

— Видно, человеку нужнее.

И вот именно её выбрали жертвой.

Это началось в конце октября, когда городок готовился к зиме — заклеивал окна, запасал дрова, проверял проводку. Анна Петровна, как всегда, открыла библиотеку в девять утра, полила фикус в читальном зале, протёрла пыль на полках с классикой и села за свой стол. Первым посетителем был Виктор Сергеевич Гущин, мужчина лет пятидесяти, с брюшком, лысиной и привычкой говорить так, будто он делает одолжение самому факту разговора. Он работал в городской администрации, занимал какую-то должность, связанную с культурой, и считал себя человеком образованным. Может, оно и было так. Во всяком случае, он любил цитировать Толстого и Достоевского, правда, всегда с ошибками, которые Анна Петровна вежливо не замечала.

— Анна Петровна, — сказал он с порога, — а не кажется ли вам, что библиотека наша превращается в склад макулатуры?

— Не кажется, Виктор Сергеевич, — ответила она, не поднимая головы от формуляров. — Фонд обновляется по мере финансирования. Вы же знаете.

— Знаю, — усмехнулся он. — Только финансирование — это отговорка. Можно ведь и самим что-то делать. Писать письма, просить, требовать в конце концов.

— Я пишу, — сказала Анна Петровна. — Каждый год пишу.

— И что толку?

— Толк есть. В прошлом году нам выделили триста рублей на новые книги.

— Триста рублей! — Виктор Сергеевич расхохотался. — Это же смешно. На эти деньги даже Чехова не купишь.

— Мы купили Чехова, — тихо сказала Анна Петровна. — Тоненький томик, правда. Но купили.

Виктор Сергеевич взял с полки том Чехова, полистал, поставил обратно. Посмотрел на неё странным взглядом — оценивающим, будто прикидывал что-то. Потом сказал:

— А вы, я смотрю, гордая. Не жалуетесь.

— А зачем жаловаться? — удивилась Анна Петровна. — Работа как работа.

— Ну да, — протянул он. — Ну да.

И ушёл. А через три дня по городу пополз слух.

Слух был такой: Анна Петровна Малинина, библиотекарь, якобы высказывалась неуважительно о жителях города. Говорила, что они невежественные, что книги не читают, что культурный уровень ниже плинтуса, что библиотека для них — просто место, где можно переждать дождь.

— Вы слышали, что она сказала? — спрашивала продавщица Зина у покупательницы.

— А что она сказала?

— Что мы серые. Что мы ничего не читаем. Что мы для неё — пустое место.

— Да вы что? Анна Петровна?

— Она самая. Тихая-тихая, а вон что думает.

— Не может быть.

— Может. Мне Виктор Сергеевич говорил. Он лично слышал.

— Виктор Сергеевич?

— Он самый. Он человек надёжный. Он врать не будет.

Люди легко поверили в то, что тихая, интеллигентная женщина, которая тридцать лет просидела среди книг, в глубине души презирает тех, кто эти книги не читает. Это было логично. Это было удобно. Это объясняло её молчаливость, её мягкую улыбку, её привычку не вмешиваться в уличные разговоры.

Первым слух подхватил Виктор Сергеевич. Он не распространял его напрямую — он просто вздыхал в нужных компаниях.

— Жаль, если это правда, — говорил он, сидя в курилке у администрации. — Я всегда уважал Анну Петровну. Всегда.

— А что, есть сомнения? — спрашивал кто-то.

— Ну, знаете, — он многозначительно замолкал. — В тихом омуте...

— Так вы слышали сами?

— Слышал. Не буду повторять. Неприятно.

— Ну хоть намекните.

— Не буду. Это её дело. Её совесть.

И уходил, оставляя после себя тяжёлый осадок. Этого было достаточно. Люди достраивали сами.

К концу недели на Анну Петровну перестали смотреть. Не отворачивались демонстративно, нет — просто скользили взглядом, как по пустому месту. В магазине с ней не здоровались.

— Здравствуйте, — сказала Анна Петровна, заходя в булочную.

Продавщица Зина молча кивнула и уставилась в кассу.

— Мне, пожалуйста, половинку чёрного и батон.

— Чёрный закончился, — сказала Зина, не поднимая глаз.

— А вон же, на полке.

— Это вчерашний.

— Ничего, я возьму вчерашний.

— Не могу продать. Просроченный.

Анна Петровна посмотрела на полку, потом на Зину, потом снова на полку. Ничего не сказала. Вышла. На почте не пропустили вперёд.

— Я только спросить, — сказала Анна Петровна, стоя в очереди.

— Все только спросить, — буркнул мужчина в кепке. — Стоять надо.

— Я и стою.

— Ну и стойте.

В библиотеку приходили всё реже, а те, кто приходил, вели себя настороженно, будто ожидали подвоха. Анна Петровна не понимала, что происходит. Она спрашивала у знакомых, но те пожимали плечами и уходили.

— Нина, — окликнула она соседку на улице. — Нина, подожди.

— Ой, Анна Петровна, я спешу, — сказала соседка, не оборачиваясь.

— Нина, что случилось? Почему все...

— Ничего не случилось. Всё хорошо. Я правда спешу.

Она звонила подруге, с которой дружила двадцать лет.

— Люда, это я. Можешь говорить?

— Ой, Анечка, я сейчас не могу. У меня внуки.

— Люда, подожди...

— Перезвоню. Обязательно перезвоню.

Трубка замолчала. Люда не перезвонила. Ни через день, ни через неделю.

Одиночество подкралось незаметно. Оно не стучалось в дверь, не предупреждало. Оно просто однажды оказалось рядом — в пустом читальном зале, в нераспечатанных письмах, в телефонной трубке, которая молчала целыми днями. Анна Петровна продолжала ходить на работу, продолжала поливать фикус, продолжала протирать пыль. Но теперь она делала это в тишине, которая не была уютной. Тишина стала давящей, как низкое серое небо.

— Фикус, — сказала она однажды вслух, обращаясь к растению. — Ты хоть меня не предашь.

Фикус молчал. Но он хотя бы не уходил.

Через две недели слух обрёл новую форму. Теперь говорили, что Анна Петровна не просто плохо отзывалась о людях — она якобы писала пасквиль. Настоящий, подробный, с именами и фамилиями. Рукопись, которая лежит где-то в её столе и ждёт своего часа.

— Пасквиль? — переспросил молодой электрик Серёжа у Виктора Сергеевича.

— Пасквиль, — подтвердил тот. — Я сам не читал. Но видел краем глаза.

— И что там?

— Не буду повторять. Слишком грязно.

— Так, может, это неправда?

— Может, и неправда. Только зачем ей тогда прятать?

— Так она и не прячет.

— Прячет. Я знаю, что говорю.

Никто не видел этой рукописи. Никто не мог её подтвердить. Но все знали: пасквиль существует. Потому что так было удобнее — иметь доказательство, пусть даже невидимое, пусть даже выдуманное. Оно превращало слух в факт, а сплетню — в приговор.

Виктор Сергеевич, разумеется, знал о пасквиле больше всех. Он даже намекал, что видел его краем глаза.

— Не читал, нет, что вы, — говорил он. — Я не стал бы читать чужое. Но видел. И, судя по всему, там написано такое, что лучше не повторять.

После этих слов нашлись люди, которые потребовали проверить. Не официально, конечно, — официально никто не хотел связываться. Просто проверить. Заглянуть в стол. Полистать тетради. Убедиться, что ничего нет.

— Вы не имеете права, — сказала Анна Петровна, когда двое мужчин вошли в библиотеку и направились к её столу.

— Мы просто посмотрим, — сказал один. — Если ничего нет, мы извинимся.

— У меня нет никакого пасквиля.

— А мы и не говорим, что есть. Мы просто проверим.

Они открыли ящики, перелистали формуляры, заглянули в подсобку. Ничего не нашли. Но чем больше они убеждались, что ничего нет, тем сильнее верили, что рукопись спрятана где-то в другом месте.

— Ну, значит, она её сожгла, — сказал один другому, выходя.

— Или перепрятала.

— Или перепрятала.

Анна Петровна стояла посреди читального зала и смотрела, как они уходят. Руки у неё дрожали. Она села на стул, потом встала, потом снова села. Потом подошла к фикусу и заплакала — впервые за все эти недели.

— Фикус, — прошептала она. — Что я им сделала?

Фикус молчал. Но он хотя бы не ушёл.

Анна Петровна чувствовала, как мир вокруг неё сжимается. Она перестала выходить из дома по вечерам. Перестала отвечать на звонки. Перестала смотреть в глаза. Она всё ещё ходила на работу, но теперь библиотека стала её убежищем, а не домом. Она закрывалась там от всех, сидела в подсобке, пила чай из термоса и читала. Читала запоем, как в юности, будто книги могли защитить её от реальности. Они не могли. Но они хотя бы не спрашивали, правда ли то, что о ней говорят.

К декабрю городок окончательно поверил в пасквиль. Он стал частью местного фольклора, темой для разговоров в очередях, в курилках, на лавочках у подъездов.

— Слышали? Она ещё и пасквиль написала.

— Да что вы?

— Вот тебе и «тихая».

— А я всегда говорила: в тихом омуте черти водятся.

— Так, может, проверить надо?

— Проверяли. Не нашли.

— Значит, спрятала.

Об Анне Петровне говорили уже не как о человеке, а как о персонаже — неприятном, опасном, но при этом почти вымышленном. Её настоящее лицо стёрлось, растворилось в том образе, который создали для неё другие. Никто больше не помнил, как она уступала место в автобусе, как кормила котов, как откладывала книги для старухи, которая приходила раз в месяц. Всё это было забыто. Остался только пасквиль — несуществующий, но всесильный.

Подлость тем и страшна, что не оставляет следов. Её нельзя предъявить, нельзя опровергнуть, нельзя прижать к стенке. Она живёт в промежутках между словами, в паузах, в отведённых глазах. Она не убивает — она вычитает. Медленно, методично, по одной встрече, по одному разговору, по одному человеку. И в какой-то момент вычитание доходит до нуля.

В январе Анна Петровна уволилась.

— Я написала заявление, — сказала она директору, положив лист на стол.

— Как? Почему? — директор смотрел на неё растерянно. — Анна Петровна, вы же...

— Я устала, — сказала она. — Просто устала.

— Может, отпуск? Возьмите отпуск. За свой счёт.

— Нет. Спасибо.

— Анна Петровна...

— Прощайте.

Она вышла из кабинета, прошла через читальный зал, где сидел единственный посетитель — старик с газетой. Он не поднял глаз. Она остановилась у двери, обернулась. Посмотрела на полки с книгами, на фикус, на стол, за которым просидела тридцать два года. Ничего не сказала. Вышла.

Она уехала из городка в конце января, в морозный день, когда небо было низким и белым, как бумага. Автобус увозил её по единственной дороге, которая вела прочь. На остановке никого не было. Она стояла с чемоданом и смотрела на знакомые дома, знакомые улицы, знакомые лица, которые теперь принадлежали другим людям. Никто не махал ей вслед. Никто не знал, что она уезжает. А если бы и знал — вряд ли бы вышел.

В автобусе она села у окна и закрыла глаза. Водитель спросил:

— Куда едем?

— В город, — сказала она. — В большой город.

— А оттуда куда?

— А оттуда — куда глаза глядят.

Водитель кивнул и включил мотор. Автобус тронулся. Анна Петровна смотрела в окно и видела, как городок уменьшается, сжимается, превращается в точку. Потом исчезает совсем.

Через месяц в городке заговорили о новой сенсации. Кто-то из молодых сотрудников администрации нашёл в архиве старую папку, а в ней — черновики городской газеты за позапрошлый год. И среди них — заметку, подписанную Виктором Сергеевичем Гущиным. Заметка была злая, желчная, полная презрения к жителям городка. Он называл их серыми, необразованными, ленивыми. Он писал, что культурная жизнь в городе умерла, и виноваты в этом сами люди.

— Вы это читали? — спрашивал электрик Серёжа у продавщицы Зины.

— Читала, — сказала Зина. — И что?

— Это же он написал. Виктор Сергеевич.

— Быть не может.

— Вот его подпись. Вот его почерк. Он самый.

— Так это он, значит, про нас думал?

— Он.

— А говорил на неё.

— Говорил.

Люди прочитали. Люди узнали почерк. Люди всё поняли.

Виктор Сергеевич пытался отрицать.

— Это черновик, — говорил он, стоя в коридоре администрации. — Я не хотел. Меня не так поняли.

— Не так поняли? — переспросил кто-то. — Тут чёрным по белому: «серые, необразованные, ленивые».

— Это литературный приём. Ирония.

— Ирония?

— Да. Я хотел показать, как не надо думать о людях.

— А про Анну Петровну вы тоже иронизировали?

— При чём тут Анна Петровна?

— А при том. Вы её оклеветали. Из-за вас она уехала.

— Я не клеветал. Я просто предположил.

— Предположил?

— Я имел право на предположение.

— А она имела право на жизнь.

Виктор Сергеевич замолчал. Он стоял посреди коридора, и люди проходили мимо, не глядя на него. Так же, как проходили мимо Анны Петровны. Так же, как проходят мимо всего, что перестало быть нужным.

Городок, который ещё вчера носил его на руках, теперь смотрел на него с той же холодной отстранённостью, с какой смотрел на Анну Петровну. Его перестали звать на совещания. Его перестали замечать. Его вычеркнули так же тихо и методично, как вычеркнули её.

Он умер через год — от инфаркта, в собственной квартире, в одиночестве. Никто не пришёл на похороны, кроме жены и дочери. А в городке говорили, что это поделом. Что подлость всегда возвращается. Что пасквиль, даже несуществующий, рано или поздно находит своего автора.

Анна Петровна узнала об этом случайно — из письма, которое пришло на её новый адрес. Писала ей та самая подруга, которая когда-то повесила трубку.

«Анечка, прости меня. Я знаю, что виновата. Все мы виноваты. Виктор Сергеевич умер. Оказалось, это он всё придумал. Пасквиля никакого не было. Мы знаем. Мы все знаем. Прости нас. Вернись. Библиотека стоит пустая. Фикус засох».

Анна Петровна прочитала письмо, сложила его пополам и убрала в ящик стола. Потом подошла к окну и посмотрела на небо. Оно было серым, обычным, привычным. Но ей почему-то показалось, что где-то там, за облаками, оно всё ещё оранжевое. Она улыбнулась — впервые за долгое время — и пошла заваривать чай.

Она не вернулась. Никогда.