Немного музыки тихим вечером

  Когда-то меня поглотила музыка. Перестала быть просто фоном. Когда именно — уже не помню. Да это и не имеет никакого значения: важным стало другое. Без неё я не представлял себе жизни. Она перестала быть чем-то отдельным, тем, что включают и выключают время от времени, по расписанию. Музыка стала тем, без чего невозможно дышать.

  Просто ходить на работу, привычно переставляя ноги по знакомым улицам, а потом приходить домой и сидеть в тишине — не мог себе позволить. Если выпадало хоть несколько минут, чтобы отвлечься от суеты, я садился на диван и включал что-нибудь душевное. В эти минуты я не просто слушал, я чувствовал себя живым.
  Музыка раскрыла гармонию во всём, что меня окружало, и я старался избегать рутины. В своём увлечении я прошёл все стадии: от пластинок и кассет до компакт-дисков и снова винила. Всегда удивительно, когда открываешь для себя что-то новое — будь то джаз, поп или рок — и это новое увлекает.
  Но даже в этом увлечении я всё равно чувствовал одиночество. Не кричащее, не рвущее на части, а тихое, щемящее. То самое, что остаётся, когда каждый занят своим делом, своим совершенствованием, и, приходя домой, не оставляет ни времени, ни места для другого человека.

   Иногда я снимал в банкомате немного денег и шёл бродить по старым улочкам, выискивая уличных музыкантов. Бывало, некоторые из них отлично играли. Я останавливался, подолгу слушал, подкидывал им немного денег и так коротал время.
  Временами я посещал концерты живой музыки, но чаще слушал дома — на своей аудиосистеме, которую собирал несколько лет. Компоненты подбирал с особой тщательностью. Иногда доходило до того, что я никак не мог определиться с проигрывателем, усилителем или колонками и менял их, тратя и время, и деньги. Но итогом я остался доволен. На этой системе звук был почти как на живом концерте: объёмный, детальный, будто музыканты играют прямо в комнате.

  Как-то давний знакомый, Олег, который в своё время отремонтировал мне проигрыватель, пригласил послушать его новое творение — ламповый усилитель.
— Слушай, — сказал он по телефону, — я тут доделал усилок. С новыми конденсаторами «Блэк Гейт». Звук стал детальнее, прозрачнее, бас такой… «открытый», что ли. Приезжай, потестим.
   После такого описания я не мог не приехать и помчался к нему, как только появилось время.
  Хорошо помню, что это было воскресенье. Я выспался и чувствовал огромный прилив сил. На улице воздух был чист и свеж. Солнце ласкало фасады зданий, проникало в кроны деревьев, оставляло яркие следы на тёмной коре в небольших скверах и аллеях.
  Пятиэтажный дом Олега стоял в старом районе, среди тихих дворов. Идти было недалеко. Если войти в арку, которая виднелась сразу за широким двором, и повернуть после неё направо, попадёшь к нужному подъезду.
  Олег встретил меня у входа и сразу провёл в комнату. На его рабочем столе стоял подключённый к колонкам усилитель без кожуха. Сразу бросались в глаза провода, радиодетали и паяльник, аккуратно отложенные в сторону.
— Только закончил настраивать стереоканалы, — сказал он.
— Ну, включай, не терпится послушать, — ответил я.
 
  Мы часа два тестировали звук, подключая и виниловый проигрыватель, и проигрыватель компакт-дисков. Слушали тестовый диск для аудиофилов, ставили джаз, рок и классику. Для меня звук не представлял какого-либо особенного интереса: какие-то треки звучали интересно, какие-то — без особого шика.
Чтобы не расстраивать приятеля, я сказал:
— В целом звук неплохой. Но вряд ли зацепит искушённого аудиофила.
Изготовление усилителей у Олега в своё время было поставлено на широкую ногу, и на то была причина — существовал спрос.
— Знаешь, для кого я делаю эти усилки? — спросил он.
— Для кого?
— Уличные музыканты берут.
   Те, кто начинал играть для себя дома или выходил на улицу, покупали простенькие усилители, подключали гитару к переносному усилку и колонке.
— Ну, этот получше будет, чем те, которые я раньше слушал, — заключил я.
— Да, неплохой получился. Кстати, за ним должны скоро прийти.
— Какой-нибудь музыкант?
— Ага, - усмехнулся он. Сейчас приведу усилок в божеский вид.
  И Олег взял крышку и стал устанавливать её.
  Мне стало любопытно: кто сейчас, в наше время больших возможностей, ещё заказывает усилители у частного мастера?
Когда позвонили в дверь, я был готов увидеть какого-нибудь хиппи с простенькой гитаркой.
 
  Вошла девушка в джинсах, в футболке на пуговицах, в руках она держала кофр электроакустической гитары марки Gibson. Она вынула гитару и сразу её подключила.
- Регина, - представилась она.
Мы познакомились.
— Ты не будешь настраивать гитару? — спросил я.
— Зачем, она уже настроена, — ответила она спокойно.
  Меня поразила игра девушки. Выражаясь простым языком, я просто «отлетел». Первое, с чего она начала, — несколько эпичных музыкальных фраз из блюза и рока. А потом был тот самый фингерстайл, который я несколько раз видел на видео. Но вблизи это оказалось почти нереальным.
Я следил за её игрой: за тем, как бегали пальцы по грифу, как она вся погрузилась в процесс и словно слилась с гитарой. Звук именно для гитары на этом усилителе был просто отпадный. Такого восторга, когда вблизи видишь, как играют в метре от тебя, и слышишь настолько детальный звук, я ещё не испытывал. Были отчётливо слышны вторые гармоники. Сочетание звука струн и мелодии захватывало.
— Ты играешь просто профессионально. На уровне, — сказал я.
Она чуть смутилась, пожала плечами:
— Я играю с десяти лет. Выбираю усилитель по звуку.
Глядя на неё, было видно, что играть ей нравилось. Это было больше, чем хобби: как и для меня, для неё музыка была всей жизнью.
  Моё мнение касательно усилителя изменилось. Он был хорош именно как гитарный.
— Этот усилитель просто создан для этого, — сказал я. — То, что ты играешь, звучит прекрасно.
— Да? Вроде неплохой, — отозвалась она. — Вообще я разное играю, а так… Этеридж  люблю. Дома у меня двенадцатиструнная. Сегодня решила не заморачиваться и взяла эту.
  Мне было интересно послушать её подход к выбору гитары. Я понимал общий принцип, но хотелось узнать мнение со стороны.
Однако Регина была немногословна.
— Больше всего мне важно, как гитара лежит в руках и какой звук, — сказала она. — А какой там звукосниматель — вообще не думаю об этом.
Мы ещё немного поболтали, а потом она ушла, сказав, что заберёт усилитель позже.
— Приятная девушка, — промолвил я, прощаясь.
— Немного странная, — заметил Олег, когда я уходил.
Я подумал, к чему он это сказал. Ведь, по сути, мы все не простые.

  С Региной я встретился в кафе на Камергерском. Я позвонил и мы договорились о встрече через неделю. Мы спустились на цокольный этаж — там было свободнее, многие столики пустовали. Сели возле выступа у стены, который образовывал собой укромный уголок: она забралась в угол, устроившись на диване, я расположился напротив. Казалось, будто мы сидим в отдельной комнате.
— Знаешь, — сказал я, — мне нравятся такие места. Где не нужно кричать, чтобы тебя услышали. Где можно просто сидеть, общаться.

  Она кивнула, будто поняла без лишних слов.
Подошел официант, мы сделали заказ. Регина рассказывала о себе, о своём музыкальном пути.
— Начинала, как многие: играла для себя, потом где придётся. Одна или в паре с другим музыкантом, в разных переходах. Потом меня заметили и пригласили на прослушивание. Вчера была на прослушивании. Берут в женскую рок-группу: девочки в ней играют около года. Подхожу, потому что хорошо пою на английском и играю на гитаре.
 
  Мы разговорились по душам. Те откровения, которые мы позволяли себе в высказываниях, сближали нас — даже если спорили по какому-нибудь вопросу. Она была симпатичной и интересной собеседницей, держалась просто, и это сочетание привлекало меня. В её словах чувствовалась спокойная уверенность: она знала, чего хочет.
 Ей было около тридцати — возраст, когда человек уже успевает разобраться в себе и в своём отношении к миру, понимает, чего хочет и что может. Или хотя бы пытается это понять.

— С тобой я хотел бы быть самим собой, — произнёс я. - И готов к отношениям. 
 Регина чуть наклонила голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что мною движет, и ответила спокойно, без пафоса:
— Вряд ли у нас что-то получится. Наверное, тебе нужно это знать, пока у нас не зашло слишком далеко и ты не пожалел, что тратишь на меня своё время.
 — Мы можем попробовать что-то начать, быть вместе, если, конечно, ты готова доверять.
 Она помолчала, подбирая слова.
— Дело немного в другом. Мне нужно тебе сказать, — начала она, и голос её был ровный, но я слышал, как что-то дрожало под этим ровным тоном, как дрожит струна, которую тронули случайно. — Я не могу быть с мужчиной. Быть близкой... Не с тобой — ни с кем. В этом смысле. И ничего с этим не поделать. Я такая, какая есть. Меньше всего мне хотелось бы что-то менять в себе, даже ради чьих-то ожиданий. Давай не спешить.

   В последних её словах я почувствовал надежду. Не явное согласие, а признание чего-то общего, что может зародиться между нами. Слова прозвучали приятным откликом взаимного доверия. И ещё я вдруг понял: именно эта её открытость и непритворность и притягивала меня сильнее всего, готовность быть настоящей.
   Рядом слышался чужой разговор, невнятный, приглушённый другими отдалёнными звуками. Казалось, что весь остальной мир на мгновение отодвинулся куда-то далеко, оставив нас здесь, в этом тёплом, хрупком пространстве, где можно было просто говорить и быть услышанным.
— Если не передумаешь и захочешь меня увидеть, — добавила она в конце нашей встречи, — приходи в субботу в клуб «ABC». Мы будем играть. Это наше первое выступление.
  Регина назвала адрес. Я знал этот клуб, был там один раз. Ничего в нём особенного не было: большой зал с колоннами, спереди небольшая сцена. И всё, никаких особых удобств для посетителей.

  После встречи я шёл домой, и сумрак вечера ещё не успел стать настоящей тьмой, как робкий  странник, он будто бы замер на пороге, не решаясь шагнуть дальше. Фонари только-только зажглись, и их свет был робким, почти неуверенным: он не столько разгонял темноту, сколько осторожно прощупывал её, касаясь стволов деревьев, цепляясь за тонкие ветки, едва трогая листву, будто боялся спугнуть вечернюю тишину. В этом прикосновении света было что-то бережное, почти нерешительное. Листья, ещё хранившие дневное тепло, откликались на этот свет: одни вспыхивали тусклым золотом, другие оставались в тени, прячась в густой полумгле, и оттого казались почти чёрными, тяжёлыми.
  Тени ложились на тротуар неровными пятнами, сплетались между собой, будто пытались удержать ускользающий день. И в этой тонкой грани, где свет ещё не победил, а тьма не взяла своё, висело особое, хрупкое равновесие.
  Обычно я принимал решение быстро: просто спрашивал себя — нравится или нет. Брать или отказаться. Так я поступал с обычным предметом. А тут.. другое.
   Минуту назад я хотел от всего отказаться, от того, что возникло неожиданным образом во мне. А именно — мои хрупкие чувства к Регине, от которых до недавнего времени я бы просто отмахнулся.
  Но теперь где-то внутри, под этой привычной решимостью, шевелилось другое чувство. С одной стороны, мне нравилась Регина. В её голосе столько тихой, настоящей теплоты, которой в моей жизни не хватало. Нам было бы хорошо вдвоём: у нас были бы общие темы, разговоры, обсуждения. Мы бы сидели, говорили обо всём и ни о чём, спорили про любимые песни, смеялись над чем-то своим. А самое тихое, самое нужное счастье было бы в другом: просто знать, что ты кому-то важен, нужен. Что дома кто-то ждёт.

 А с другой стороны — её «странности», те, о которых упомянул мой друг и которые теперь не выходили у меня из головы. Мне многое о чём придётся подумать.
Я шёл домой и уже понимал, что оставить всё как есть я не смогу. И придя домой, мне нужно было время, чтобы успокоиться, привести чувства и мысли в порядок.
Мне казалось, что город — как огромный лес, который шумит как придётся, непредсказуемо, как наши чувства в душе: то робкие и мягкие, то резкие и жёсткие. То спонтанно возникающие и исчезающие, то разгорающиеся до жаркого огня.
  А музыка... она умела всё расставить по местам. Даже самый обычный вечер, когда за окном медленно темнело, а в комнате загоралась тусклая лампа, становился другим: близким, родным. Музыка забирала на себя всё лишнее: усталость, неловкость, тяжесть дня, — и оставляла только самое главное — ощущение, что ты здесь, ты живой, ты существуешь не просто так, а внутри какого-то большого, звучащего мира.

(Продолжение следует)