Путешествие японца в России. 17

Цикл: «Путешествие японца в России»

Глава 18. Чак-чак, портрет и девушка на улице Нефтяников

Утро началось с кухни.

Рэн встал первым — тихо, чтобы не разбудить Ивана, который спал на своей кровати, раскинув руки, будто защищал невидимую территорию. Рэн прошёл в кухню, открыл холодильник, достал муку, яйца, молоко. Расставил всё на столе — ровно, аккуратно, как делала его бабушка в Киото: мука слева, яйца справа, соль по центру.

Иван появился через десять минут — заспанный, в старой майке, босиком.

— Ты чего? — зевнул он.

— Светлана просила, — сказал Рэн. — Научить тебя татарским блюдам. Сегодня — курник, чак-чак и куриный суп с лапшой.

Иван моргнул:

— Сейчас? Шесть утра.

— Лучшее время, — кивнул Рэн. — Тесто любит тишину.

Иван вздохнул, надел тапки и встал рядом. Рэн начал показывать: как замесить тесто для курника — нежное, чтобы таяло во рту, как раскатать его тонко, как уложить начинку слоями — курица, картошка, лук, — как защипнуть края, чтобы сок не вытек. Иван повторял — неуклюже, но старательно. Тесто рвалось, мука летела во все стороны, один раз Иван чуть не уронил яйцо на пол.

— Бережнее, — улыбнулся Рэн. — Тесто — как человек. К нему надо с уважением.

— Ты сейчас серьёзно? — Иван смотрел на него, стоя по локоть в муке.

— Абсолютно, — кивнул Рэн. — Моя бабушка всегда говорила: если ты злишься на тесто, оно будет жёстким. Если ты добрый — оно будет мягким.

Потом был чак-чак. Рэн растопил мёд, смешал с жареным тестом, и кухня наполнилась сладким запахом, будто кто-то открыл окно в детство. Иван стоял и нюхал, прикрыв глаза.

— Это… — он замолчал. — Это как в гостях у бабушки.

— У татарской бабушки, — уточнил Рэн.

— Неважно, — сказал Иван. — Вкус одинаково тёплый.

Куриный суп с лапшой варили последним — простая домашняя лапша, прозрачный бульон, укроп. Рэн показал, как резать лапшу тонко, как закидывать её в кипяток, чтобы не слиплась.

Когда всё было готово, они понесли Светлане — в её комнату, где она сидела в своём кресле-качалке, как всегда. Голова падала на плечо, она удерживала её левой рукой за подбородок. Торс перекручен, ступня стоит на бок. Но глаза — живые, внимательные, с той тихой радостью, которая бывает у людей, привыкших находить свет даже в тёмном месте.

Она попробовала курник — маленький кусочек, мягкий, чтобы не было трудно жевать. Закрыла глаза, кивнула:

— Вкусно. Иван, ты сделал?

— С Рэном, — сказал Иван, чуть покраснев.

— Молодец, — сказала Светлана. — Теперь ты не пропадёшь. Ты сам накормишь себя и других.

Потом она попробовала чак-чак — и вдруг рассмеялась, звонко, искренне, будто внутри неё щёлкнуло что-то старое и очень родное:

— Ой! Это же как в детстве! Мы жили рядом с татарской семьёй, и бабушка Гульнаса всегда приносила чак-чак на праздники. Я помню этот запах — тёплый, медовый, будто в нём спрятано солнце. Меня возили на Украину, а потом я жила в Татарии — в замужестве. Его мама это готовила… Каждый праздник — обязательно чак-чак. Она говорила: «Если на столе чак-чак, значит, в доме любовь».

— Спасибо, — прошептала Светлана. — Ты, Рэн, будто принёс кусочек того дома мне в ладони. В этом есть что-то от цветущего сада — тот же запах, тот же тихий шелест листьев

---

После завтрака Светлана сказала:

— Рэн, подойди к стене. Вон там, между окном и шкафом. Видишь?

На стене висели картины — акварели, написанные мягко, с любовью: северный лес, река, берёзы. А рядом — портрет. Молодая женщина, красивая, с тёмными с бликами волосами и прямым взглядом. Она стояла прямо, свободно, без кресла, без боли — и улыбалась так, будто весь мир был ей другом.

Рэн смотрел и не сразу понял.

— Это… ты? — тихо спросил он.

— Я, — кивнула Светлана. — Молодая была. Красивая. Только как несколько лет, как заболела.

Она помолчала.

— А теперь — вот. Но я не жалуюсь. Болезнь столько жизни внутри принесла. Я люблю жизнь. А вот в школе - не всегда любила.

Рэн стоял, смотрел на портрет, потом на Светлану — и думал: «Как может человек, у которого тело скручено, держать голову так прямо — не физически, а внутри?»

— Давайте сфотографируемся, — вдруг сказал он. — Все вместе. На фоне картин и портрета.

Иван сначала отнекивался — ему не нравилось фотографироваться, он считал, что лицо у него «не для фото». Но Рэн настоял. Они встали втроём: Светлана в кресле, Иван рядом — 185 сантиметров, в новой одежде, в кепке, Рэн — чуть ниже, с телефоном в руке. Снимок сделал таймер.

На фото получились все трое — и портрет молодой Светланы на стене за ними, будто четвёртый член семьи.

---

Потом Рэн сел за компьютер — старый, потёртый, но работающий — и начал перекидывать Светлане фото и видео. Картинки шли одна за другой: горы Алтая, зелёные долины, реки, казачьи станицы.

— Вот, — говорил Рэн, — это я у казаков гостил. На Алтае. Они меня встретили, усадили за стол, налили… чего-то очень крепкого. Я не понял, что это, но выпил. Они сказали: «Теперь ты свой».

Светлана смеялась:

— И ты не отказался?

— Как можно отказать казакам? — улыбнулся Рэн. — Они же серьёзные люди. С усами и шашками.

Потом пошло видео: Рэн колет дрова топором. Мах — мимо. Мах — мимо. Мах — топор застревает в бревне. Казаки стоят рядом, покатываются со смеха. Один подходит, показывает, как надо: нога на бревно, топор — легко, без напряжения. Бревно раскалывается ровно.

— Я думал, колоть дрова — это просто, — говорил Рэн. — Оказалось — это искусство.

Потом — Рэн на коне. Не скачет, а едет — медленно, осторожно, вцепившись в гриву обеими руками. Конь, большой, спокойный, оглядывается назад, будто думает: «И что мне с ним делать?»

— Когда я приехал на Алтай, — рассказывал Рэн, — я верил, что в России люди ездят верхом на медведях. Я серьёзно. Я видел это в интернете. Казаки смеялись до слёз. Сказали: «Медведи — это для туристов. А конь — для своих».

Светлана хохотала — звонко, от души, так что кресло-качалка качалось сильнее:

— На медведях! Рэн! Ты серьёзно?

— Абсолютно, — кивал Рэн. — Я даже искал медведя, чтобы сфотографироваться. Казаки сказали: «Если найдёшь — не подходи. Он тебе не даст сфотографироваться. Он тебя сфотографирует — в своём желудке».

Иван, стоявший в дверях, фыркнул:

— Ну, хоть коня немного освоил.

— Освоил, — кивнул Рэн. — Теперь могу ехать. Не скакать, но ехать.

---

Потом Рэн показал фото из Набережных Челнов — город на Каме, мечети, широкие улицы. Светлана вдруг замолчала. Не просто замолчала — застыла. Глаза стали другими, будто кто-то выключил свет внутри.

— Светлана? — Рэн наклонился. — Ты… ты в порядке?

Она молчала. Потом тихо, почти шёпотом:

— Там… мой второй сын. Николай. Он… погиб там.

Рэн почувствовал, как стало не по себе. Словно кто-то ударил — тихо, точно, прямо в сердце. Он смотрел на Светлану — маленькую, скрюченную, с головой на плече — и не знал, что сказать. Слова, которые он готовил, все эти вежливые японские формулы сочувствия, вдруг показались пустыми, ненужными, мелкими.

Но Светлана не дала тишине стать тяжёлой. Она глубоко вдохнула, чуть выпрямила спину — насколько могла — и сказала:

— Да. Это больно. Но… я знаю, что делать с болью.

Она чуть повернула голову, посмотрела на икону в углу комнаты — старенькую, в деревянном окладе, с тёплым светом лампадки.

— В семнадцатой кафизме — её часто называют «Псалтирью Божией Матери» — есть молитва, где верующие просят Богородицу за усопших. Я прошу Её молитв о сыне. «Моли, Богородице… буди… ходатаицею к Рождшемуся от Тебе за усопших рабов Твоих, умоли Сына Твоего и Бога нашего дати им прощение и оставление прегрешений». Она молится как Матерь, к Которой мы все обращаемся с надеждой на Её ходатайство. Поэтому я более спокойно и более уверенно думаю о сыне, который был здесь несчастен.

Рэн молчал. Иван стоял в дверях, опустив голову.

Светлана помолчала тоже. А потом — будто стряхнула с себя тяжесть, как плащ — и сказала:

— Хочу тебе кое-что показать. Иван, принеси, пожалуйста, из шкафа. Там, на верхней полке. Синяя папка.

Иван молча достал папку, подал матери. Светлана открыла её — внутри были фотографии, эскизы, выкройки. И фото одежды — аккуратные, красивые: юбки, блузки, платья — для девочек-старшеклассниц.

— Я могла, уже заболевшей, шить, вышивать, — говорила Светлана, перелистывая фото. — Даже иконы бисером. И мною, с помощью Марины из ателье, была пошита коллекция для старшеклассниц. Платья, блузки, юбки — всё сама придумывала, сама подбирала ткани.

Рэн смотрел на фото — и удивлялся. Платья были нежные, с тонкой вышивкой, с кружевом. Как будто сделаны не руками, которые не могут держать тело прямо, а чьими-то другими — лёгкими, свободными.

— К сожалению, мужское не умею, — сказала Светлана и чуть усмехнулась. — Сыну не смогла.

Она помолчала.

— Хотела раздать всю коллекцию в память о сыне. Но так нелепо всё сорвалось.

Светлана замолчала. Не резко — медленно, как догорает свеча. Она закрыла папку, положила рядом с креслом и тихо сказала:

— Ладно. Хватит грустного. Идите гуляйте. Оба. Мне побыть одной надо.

---

Рэн и Иван вышли на улицу. Полярное лето было в самом разгаре: солнце стояло высоко, не думая садиться, и заливало всё ровным, чуть желтоватым светом, от которого тени казались короче, а цвета — ярче. Мошкара вилась облаками — мелкая, назойливая, будто заключила с каждым прохожим личный контракт на максимальное раздражение. Комары добавляли акценты — крупнее, медленнее, но больнее.

Рэн натянул капюшон, но это помогало примерно как зонтик во время урагана. Мошкара находила щели, залетала за воротник, в уши, в нос.

Иван шёл рядом — 185 сантиметров, в новой летней одежде, в кепке, спокойный, как человек, который давно договорился с природой. Мошкара его почти не трогала — то ли привык, то ли кожа уже стала невкусной.

— Да ты не напрягайся, — хмыкнул Иван. — Тут все сначала воюют с мошкой, потом привыкают. Или уезжают.

Рэн только вздохнул и махнул рукой перед лицом, разгоняя невидимое облако.

И в этот момент она появилась.

Как будто кто-то нажал паузу на всём — на мошке, на солнце, на шуме улицы. Рэн стоял посреди тротуара и смотрел.

Девушка лет двадцати двух. Высокая — под 180. Не тощая, с узкой талией, с той мягкой стройностью, которая бывает только у людей, не задумывающихся о своей красоте. Смуглая кожа. Миндалевидные карие глаза — большие, с длинными ресницами, от которых мошкара, кажется, сама теряла направление. Прямые, шелковистые волосы распущены, длиной до ключиц, чуть покачивались от шага.

Она шла по улице Нефтяников — не быстро, не медленно, с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, знающих, куда идут. Одета просто, но так, что простота казалась искусством.

Рэн стоял и забыл про мошку. Забыл про капюшон, про комаров, про всё. Сердце сделало сальто, потом ещё одно, а потом вообще решило, что теперь оно отвечает за дыхание.

Он уже хотел сказать что-то умное — и ведь мог: русский он знал отлично, даже с оттенками и полутонами. Но прежде чем он успел открыть рот, девушка скользнула взглядом по улице, будто сканируя пространство — мимо Рэна, мимо Ивана, мимо мошки — и прошла. Совсем не заметила. Ни его, ни его героическую борьбу с насекомыми.

Не просто девушка — будто кадр из красивого кино, где всё замедляется. Рэн смотрел ей вслед и думал: «Я помню чудное мгновение…» — и даже не удивился, что в голове всплыл Пушкин. Именно Пушкин. Именно эти слова. Потому что другие здесь не подходили.

Она свернула к храму — к кафедральному, с золотыми куполами, что сверкали в полярном солнце. Подошла к калитке, перекрестилась — спокойно, привычно, как делала это каждый день — и вошла.

Рэн постоял секунду и пошёл за ней. Не специально — ноги сами понесли, будто у них было своё мнение.

Прохлада обволакивала внутри храма, а в воздухе разливался густой, пряный аромат ладана и застывшего воска. Свет от свечей ложился на иконы тёплыми пятнами. Девушка встала в очередь на исповедь — к батюшке Иоанну, высокому, седому, с лицом, на котором покой и сила жили вместе. Он стоял как богатырь — широкий, уверенный, с руками, которые будто могли удержать целый мир. Светлана говорила: «Он мне как папа». И Рэн теперь понимал — глядя на него, верилось, что он может всё.

Рядом служил настоятель — отец Пётр. Он выглядел лет на пятнадцать моложе батюшки Иоанна. Чёрные волосы, бороду чуть тронуло серебро, глаза спокойные, внимательные. Он вёл службу тихо, ровно, но с такой внутренней силой, что казалось — это не человек говорит, а храм дышит через него.

Рэн стоял в стороне, у колонны, и смотрел — то на девушку, то на отца Петра. Она стояла в очереди, молилась, не оборачивалась. Так и не заметила его взгляда.

Иван, который вошёл следом, тихо тронул его за плечо:

— Пошли. Она на исповедь. Не мешай.

Рэн кивнул. Но уйти не смог — простоял ещё минут десять, пока она не вышла. Она прошла мимо — снова не заметив — и ушла по улице, залитой полярным светом, спокойная, красивая, далёкая.

Рэн смотрел ей вслед и молчал.

Иван хмыкнул:

— Бывает. Пошли домой.

---

Через два дня пришёл Дима. Стоял в дверях — высокий, в простой рубашке, с бородой, которая делала его похожим на воина из горных легенд. Но глаза были добрые, чуть усталые.

— Иван, я уезжаю, — сказал он. — В Москву. На заработки.

— Что случилось? — Иван нахмурился.

— Маме нужны специальные шприцы. Она больна диабетом, обычные не подходят, а те, что нужны, тут не достать. Надо ехать.

Дима помолчал, потом посмотрел на Ивана:

— Иван, заглядывай к маме. Пока меня не будет. Просто проверяй — всё ли в порядке. Еду принеси, если надо. Лекарства.

Иван кивнул:

— Конечно.

Дима повернулся к Рэну:

— Рэн, а ты… не хочешь в Москву? Вместе поедем. На плацкарте. Посмотришь настоящую Россию — не ту, что в путеводителях.

Рэн посмотрел на Ивана. Тот пожал плечами:

— Езжай. Ты же всё равно собирался дальше.

Рэн подумал. О Светлане, которая сказала «ты как сын». Об Иване, который научился варить курник. О Диме, который ехал к маме за шприцами. О девушке, которая не заметила его у храма. О Буяне, который окунал его в фонтан. О стеле «Пламя», которая горела ровным бордовым светом — всегда, в любую погоду.

— Хорошо, — сказал он. — Поеду.

---

Они выехали вечером. На вокзале пахло углём и ржавчиной, а ещё — чем-то неуловимым, будто сама дорога шептала о разлуках и встречах. Дима показал билеты, и они поднялись в вагон.

Плацкарт.

Рэн стоял в проходе и не понимал, куда смотреть. Со всех сторон — сверху, снизу, слева, справа — торчали ноги. В носках. Разных: полосатые, гладкие, с дыркой на большом пальце, белые, серые, один даже розовый. Рэн вспомнил, как Дима рассказывал про Клауса и Байкал — «отовсюду торчали ноги в носках» — и подумал: «Он не врал. Это правда».

— Это плацкарт, — сказал Дима спокойно, убирая сумку под нижнюю полку. — Привыкай.

Рэн сел на свою полку — среднюю — и огляделся. Сосед напротив ел жареную курицу, отрывая куски руками. Сосед сбоку заливал кипятком сухую лапшу из пакетика, и запах — острый, солёный, неожиданно вкусный — распространился по всему вагону.

— Хочешь? — спросил сосед с лапшой, протягивая пакетик.

Рэн посмотрел на Диму. Тот кивнул:

— Бери. Это дорожная еда. В поезде всё вкусно.

Рэн открыл пакетик, залил лапшу кипятком, подождал. Попробовал. И — не мог объяснить почему — это действительно было дико вкусно. Может, дело было в ритме поезда, в стуке колёс.

1 глава  http://proza.ru/2026/09/24/1509
18 глава http://proza.ru/2026/09/28/23