2. От Гипотезы Пуанкаре до мизантропии

«Лишь только монарху, по праву рождения и голубой крови своей, должно управлять государством. Ибо нет более убогого и жалкого зрелища, когда бразды правления находятся в руках глупцов, жуликов и мошенников, непрестанно сеющих смуту в народе, что, в свою очередь, ведёт к революционным настроениям и в конечном итоге приводит к братоубийственной войне.

А посему абсолютная монархия — единственная, по своей сути, совершенная форма власти».

Когда-то я написала эти слова, рассуждая о природе власти и о том, кому вообще должно быть дано право управлять государством.
Прошло немало времени. Я стала иначе смотреть на многие вещи, научилась сомневаться там, где прежде была уверена, и задавать вопросы там, где раньше мне казался очевидным ответ. Но одна мысль из того старого рассуждения по-прежнему не даёт мне покоя.
Не вопрос о короне.
Не вопрос о голубой крови.
И даже не вопрос о том, какая форма правления совершеннее.
Меня занимает другое: что происходит с государством, когда власть становится не наследием, а призом?
Почему мы решили, что человек, сумевший пробиться наверх в результате политической борьбы, непременно должен получить право распоряжаться судьбой целой страны? Почему власть должна доставаться тому, кто оказался убедительнее соперников, сумел завоевать симпатии большинства или оказался искуснее других в политической игре?
Разумеется, сам по себе этот вопрос ещё ничего не доказывает. Но он заставляет задуматься о том, какие мотивы стоят за властью и насколько широко человек вообще способен мыслить, когда эта власть ему достаётся.
И вот здесь мне всегда была понятна логика наследственной монархии.
Монарх получает государство не как временную должность. Он получает его как наследие.
То, чем он распоряжается сегодня, однажды должно перейти к его детям, а затем — к внукам. Государство, таким образом, оказывается включённым в гораздо более длинную цепь времени, чем человеческая жизнь одного правителя.
В идеальном случае монарх должен смотреть не только на то, что происходит при нём, но и на то, что останется после него.
Ему незачем разрушать то, что должно перейти его наследникам.
Ему выгодно сохранить богатство государства, его земли, города, промышленность, торговлю, армию, культуру и, в конце концов, политическое влияние — всё то, что составляет мощь страны и одновременно становится наследством следующего поколения.
Разумеется, это лишь логика системы, а не гарантия человеческой добродетели.
История прекрасно знает монархов, которые разоряли свои государства, начинали бессмысленные войны, предавались роскоши и ставили собственные амбиции выше интересов страны. Наследственное право не превращает человека в мудреца, как и выборы не превращают его автоматически в негодяя.
Любой человек остаётся человеком при любой форме власти.
Но сама конструкция власти всё же имеет значение.
Правитель, который знает, что государство однажды перейдёт к его наследнику, потенциально обладает совершенно иным горизонтом времени, чем политик, чья власть ограничена несколькими годами.
И здесь возникает любопытный парадокс.
Политик должен победить сегодня, чтобы получить возможность управлять завтра.
А государственный деятель, если он мыслит действительно исторически, должен думать о том, что останется через десятилетия.
А это не одно и то же.
Политическая борьба почти неизбежно заставляет человека смотреть на ближайшую перспективу: на общественное настроение, рейтинг, поддержку, соперников, следующие выборы. И это вовсе не означает, что каждый политик думает только о собственной карьере. Среди них, безусловно, бывают люди, способные мыслить гораздо дальше одного политического цикла.
Но сама система постоянно возвращает их к настоящему.
А государство живёт не настоящим.
Оно живёт веками.
Оно складывается из того, что оставили после себя люди, которых давно нет. Из городов, построенных задолго до нашего рождения. Из дорог, по которым ездили наши предки. Из книг, которые пережили своих авторов. Из языка, на котором говорили поколения до нас. Из кладбищ, где лежат люди, чьих имён мы уже не давно не помним.
И тогда государство перестаёт казаться просто политической конструкцией.
Оно становится наследством.
Именно поэтому мне так трудно принять романтическое отношение к революциям.
Революция может начинаться с самых прекрасных лозунгов. Свобода, равенство, справедливость, избавление от угнетения — разве сами эти слова могут быть плохими?
Но между разрушением старого порядка и созданием нового существует огромная пропасть.
Свергнуть власть иногда можно очень быстро.
Создать вместо неё устойчивое государство — значительно труднее.
Французская революция показала, насколько легко высокие политические идеалы могут столкнуться с террором и насилием. Российская революция 1917 года разрушила многовековой государственный порядок, после чего страна пережила Гражданскую войну и последующие десятилетия масштабных политических репрессий.
Ливийский опыт после падения Каддафи тоже показал, насколько сложным может оказаться создание устойчивой политической системы после разрушения прежнего порядка.
Но здесь я бы сделала важную оговорку.
Из этого вовсе не следует, что всякая революция обязательно обречена на провал или что всякий старый порядок достоин сохранения.
История гораздо сложнее.
Иногда старый порядок действительно становится настолько невыносимым, что общество уже не способно существовать по-прежнему. Иногда перемены необходимы. Иногда реформы невозможны без серьёзного политического перелома.
Но существует одна вещь, которую революционный восторг часто заставляет забыть:
разрушение — ещё не созидание.
Можно уничтожить старую систему.
Можно свергнуть правителя.
Можно снести дворцы, отменить законы и провозгласить новую эпоху.
Но на следующий день всё равно придётся открывать больницы, содержать дороги, собирать налоги, защищать границы, поддерживать суды, учить детей и решать, кто вообще имеет право отдавать распоряжения.
И вот тогда выясняется, что государство гораздо больше своего правителя.
Его нельзя просто заменить одним человеком на другого.
И, пожалуй, именно поэтому мне близка сама идея преемственности.
Не корона ради короны.
Не дворцы.
Не церемонии.
Не романтический образ прекрасного монарха, стоящего на балконе перед ликующей толпой.
А мысль о том, что власть должна быть связана с ответственностью перед теми, кто будет жить после тебя.
В этом смысле монархия для меня интересна прежде всего как система, в которой государство теоретически перестаёт быть временным призом.
Монарх получает его от предков и должен передать потомкам.
Сегодня он правит страной.
Завтра этой страной будет управлять его сын.
Потом — внук.
И если он действительно воспринимает государство как собственное наследие, то разрушить его означает не просто плохо выполнить свою работу.
Это означает оставить своим детям то, что стало хуже, чем было получено им самим.
Конечно, и здесь нет никакой гарантии.
Наследник может оказаться глупым.
Жестоким.
Бездарным.
Он может заботиться о себе гораздо больше, чем о государстве.
И именно здесь находится самое серьёзное возражение против наследственной власти: если правитель оказался плохим, сам факт его рождения не делает его хорошим правителем и не даёт обществу простого способа его заменить.
Поэтому я уже не стала бы сегодня утверждать, что существует совершенная форма власти.
Наверное, её просто не существует.
Любая система создаётся людьми, а значит, любая система несёт в себе человеческие слабости.
Но я по-прежнему возвращаюсь к одному и тому же вопросу:
какая система способна заставить правителя мыслить не только о сегодняшнем дне, но и о тех, кто придёт после него?
И вот здесь мне по-прежнему близка идея наследственной монархии.
Не потому, что кровь делает человека мудрее.
Не потому, что корона сама по себе даёт право быть хорошим правителем.
И уж точно не потому, что всякий человек, родившийся в королевской семье, достоин власти больше любого другого.
А потому, что в самой идее наследия есть то, чего мне порой не хватает в современной политике, — длинная память.
Не четыре года.
Не один избирательный цикл.
Не сегодняшняя популярность.
А десятилетия.
Поколения.
Время, которое простирается далеко за пределы собственной жизни.
Возможно, настоящий правитель — это не тот, кто сумел получить государство в свои руки.
А тот, кто понимает, что оно никогда не принадлежало ему окончательно.
Он лишь получил его на время.
Получил от тех, кто жил до него.
И однажды должен будет передать тем, кто придёт после.
И, быть может, именно это и есть главное достоинство идеи преемственности:
понимание того, что государство — не приз, который можно выиграть, и не должность, которую можно занять.
Это то, что мы получаем от прошлого и оставляем будущему.
До нас его создавали поколения.
После нас оно достанется другим.
И потому, каким бы ни был человек у власти — монархом, президентом или кем-либо ещё, — самое важное для него должно заключаться не в том, чтобы остаться в истории как тот, кто владел государством.
А в том, чтобы однажды оставить его следующим поколениям не разрушенным, не обнищавшим и не разодранным борьбой за власть, а таким, каким ему самому когда-то хотелось его получить.