Ботанический дурман

Жил лес спокойно, не торопясь. Не абы какой ободранный, а дремучий, где сосны верхушками в тучи упирались, а под корягами такой мрак гнездился, что даже пауки туда нос не совали. И, как водится, были у леса свои хозяева. Плохие иль хорошие — судить не нам.
Главным был Леший — мужик справный, характером сложный, а ростом — хоть травинкой, хоть дубом прикинется, была бы охота. Левым глазом — зеленым, он за порядком присматривал, а правым — желтым, внутрь себя смотрел, чтоб не забывать, что не лыком шит. Волосами Леший оброс так, что зимой рукавиц не носил — грел руки в подмышках, но нрава был веселого, и хозяйство свое любил. Бывало, обойдет владения, каждой сове подмигнет — и на душе мир да покой.
Вторым, заместителем его, Водяной значился. Обитал он в лесном пруду — глубоком, с плавунцами и головастиками. Сам Водяной был телом пухлый, как размокший каравай — на пузе тина, а на ушах ряска малахитовая. Сидит, бывало, на коряге, а в бороде, если присмотреться, пескари малые в прятки играют. Ноги в воду свесит — лесную тишину слушает. Тонкая натура, лирическая, хоть и пахло от него за версту чешуей рыбьей.
Третьим, на подхвате, был Аука. Про него и сказать-то нечего, потому как никто его толком не видел. Жиденький такой, как пар изо рта, но голосистый. Скажешь слово — он тебе с такой хитринкой вернет, что сам себя не узнаешь.
Была еще одна особа, но о ней сейчас говорить, только рассказ портить.
Жили они дружно — Леший птиц гонял, Водяной лягушек стращал, а Аука сам с собой от безделья переругивался. Но пришла беда, откуда не ждали — с ревом бульдозеров и с мужиками в оранжевых касках. И звали ее Урбанизация, мать ее за ногу.
Сначала вырубили просеку, потом поставили забор — высокий, железный, с завитушками. А потом появились таблички: «Ботанический сад имени товарища Дрынова», «По газонам не ходить», и «В растения пальцами не тыкать».
Дальше пошло-поехало.
Вековые дубы, которые Леший еще желудями помнил, обнесли бордюрным камнем и пришпилили к каждому бирку латунную, словно к ноге покойника. Лесные тропы, по которым зайцы петляли, закатали в серую плитку, а мох, что ковром стелился от оврага до самого пруда, вычесали граблями. Сказали: «Неэстетично».
Но самым страшным для лесных жителей стали дома вокруг Ботанического Сада, выросшие точно поганки на пне — быстро и густо. Многоэтажные, в двадцать с лишним этажей, утыканные окнами, словно чудища стоглазые.
Раньше редкий грибник забредет или охотник с ружьишком — так с ними и разговор душевный можно было завести или попугать-развлечься, чтобы в другой раз без нужды в чащу не совались. А теперь что? Выйдет Леший ночью из дупла, сядет на любимый пень, а пень тот — памятник природы областного значения, и решеточкой обнесен.
Водяному и того хуже — пруд его переименовали в «Ландшафтный водоем №1», запустили туда карпов японских — золотых, пучеглазых. Плавают, губищами шевелят — корм гранулированный жрут. Водяной к ним по-отцовски, с проповедью — мол, предки-то ваши сазанами были, икру метали по-простому, без выкрутасов. А они в ответ — ноль эмоций. Только пузыри пускают — души инкубаторские.
Аука же совсем захирел. Закричит в вечерней тишине: «Эге-гей!» — а в ответ ему сигнализации машинные гудят, да сирены охранные воют.
Совсем их скорбь да тоска заела, пока не появился Илюха — ночной сторож. Будку ему, как псу какому, у восточных ворот поставили — кривую, как гриб-сморчок, зато с печуркой и топчаном.
Илюха был мужик широкой кости, но потрепанный. Жена от него два года как ушла — собрала узелок, да сказала: «Ты, Илюша, только два дела делать горазд». Илюха погоревал, и занялся первым делом — выпил крепко, а за первым пришло и второе — на диване лежать.
Пил он всё, что горело — «Боярскую особую», одеколон «Саша» и настойку боярышника. Пил и плакал, плакал и от заразы этакой глазами слабел. Сначала просто двоилось, и он даже радовался: «Ишь, оно как! Была одна чекушка, а теперь две!». Но потом зрение ухудшилось так, что мир вокруг стал похож на мутную стекляшку, какую в бане в оконце вставляют — чтоб и свет был, и сраму не видно.
Начальство относилось к нему с пониманием и жалело, ибо кому еще охота по ночам за гроши сторожить?
В ту ночь Илюха совершал обход. Шел он, шатаючись, потому как уже с обеда на грудь принял, да споткнулся о корень и рухнул лицом прямо в лесные заросли. Лежит, матерится, и вдруг слышит над собой голос с хрипотцой, словно медведь сквозь сон бормочет:
— Ты бы, мил-человек, мордой-то в боровики мои не падал. У меня тут грибница пятый год зреет, а ты ее пузом давишь.
Илюха перевернулся на спину, проморгался, прищурился, но ничего, кроме силуэта слепыми глазами не увидел.
— Ты кто? Лесник что ль? — спросил Илюха и икнул. — Я тут при должности. А ты здесь чего ночью шарахаешься?
— А я, — говорит хозяин леса, — буду тот, кого твоя бабка, царствие ей небесное, Климушкой звала, да во двор молоко ставила, чтоб не баловал.
— Леший, стало быть? — спросил Илюха осипшим голосом.
— Он самый, — Леший присел рядом на корточки, и пахнуло от него мхом и дымком можжевеловым.
— Только ты не ори, — предупредил он, — Сделай милость. У меня от криков людских мигрень, а от храпа твоего и вовсе бессонница.
Илюхе стало стыдно. Он сел, потер ушибленный лоб и вдруг захныкал — горько и пьяно, размазывая по щекам слезы.
— Ты это чего? — опешил Леший. — Это ж не я тебя уронил.
— Да не в том дело, — всхлипывал Илюха, — просто ты, Леший, со мной как с человеком говоришь. А вот баба моя... Один я теперь остался, один, как перст.
— Ага, — сказал Леший, а еще начальник тебя чмырит, и глаза твои — как у рыбы вареной, ничего не видят.
Илюха совсем поник и Леший, почесав зеленой лапой затылок, предложил:
— А пойдем ко мне в гости, шишку твою полечим.
— Не, не пойду, — заартачился Илюха, — Мне обход делать надо.
— Ну, тогда я к тебе завтра с друзьями наведаюсь. Мы народ простой — потусторонний, но с понятием.
Илюха засомневался:
— А удобно ли? Я человек и вашим манерам не обучен. Опять же, подношение какое-то надо, как положено. Может, огурцов соленых к столу взять?
— Бери всё, что есть, — махнул рукой Леший, — у нас не на огурцы, у нас на душевность смотрят.
Следующим вечером Илюха накрыл в сторожке стол — огурцы, хлеб черный, сало с чесноком ядрёным и, для пущего шику, бутылку «Столичной», припасенную на опохмел, в самый центр поставил.
Первым в сторожку вошел Леший. Он долго протискивался в дверь, кряхтя и ругаясь, мол «понастроили тут хрущоб, духу лесному не развернуться».
За ним, как желе пектиновое, протиснулся Водяной.
Илюха близоруко всмотрелся в гостя и сказал:
— Никак батюшка местный пожаловал? Только вы, батюшка, рясу-то замарали.
— Сам ты «батюшка», — обиделся Водяной, усаживаясь с чпоканьем на табурет, — Я водный дух, стихия, можно сказать.
— Водку пьете? — спросил Илюха, стараясь сгладить неловкость.
— А ты думал, я на болоте одним торфом греюсь? — хмыкнул Водяной и пододвинул к себе граненый стакан. — Ты лей, не жмись.
Третьим гостем просочился сквозь форточку Аука. Он рассеялся по всем четырем углам и начал каждому слову вторить, как в эхо-камере.
Леший пил мало, и с каждой стопкой становился задумчивее и всё норовил Илюху обнять, а Водяной пил жадно и много, но хмель его не брал — разжижал только. К середине застолья он уже едва держал форму и растекался по полу, булькая и пуская пузыри. «Это я не пьяный, — объяснял он, — это у меня агрегатное состояние меняется».
Аука не пил вовсе, и под утро, когда Леший, сильно к Илюхе прикипев, начал плести ему венок из сухой полыни от сглазу, вдруг произнес сам от себя:
— Бабу ему надо, мается мужик.
Гости переглянулись и разом протрезвели.
— А ведь верно, — стукнул себя по лбу Леший. — У нас-то компания, а у него — что? Сторожка пустая да одеяло колючее. Надо Илюху женить.
Илюха замахал руками:
— Вы что, охальники! Какая баба на меня, старого да слепого, позарится? Я даже себя в зеркале не вижу. Кому такое счастье?
— Не скажи, — загадочно проговорил Леший и подмигнул Водяному. — Есть у нас одна на примете — девка хозяйственная, из нашего круга. Кикиморой кличут.
— Это которая болотная? — ужаснулся Илюха. — Она ж страшная, как моя теща!
— Ты ее видел? — обозлился Леший. — Вот и не говори! Незнамо что пьяным языком мелешь. Она, знаешь, какой квас делает? Закачаешься! И дом в порядке, до стерильности держит. Ну, есть небольшие… нюансы во внешности. Но у тебя, Илюха, главный козырь — отсутствие зрения. Так что вам сам бог велел.
Решили они устроить смотрины, и через три дня привели Кикимору в сторожку. А Илюха к тому времени уже дешевого портвейна нализался, для храбрости.
— Здрасьте, — сказала Кикимора, пряча перепончатые руки в карманы передника.
Илюха, польщенный женским вниманием, как дурачок заулыбался и подвинул Кикиморе табурет.
— А вы ничего, хорошая. Только голос у вас стрекочущий, как у кузнечика.
— Это я от волнения, — потупилась Кикимора и лягнула ногой Ауку, который под столом смешком подавился, но повторять за ней не стал.
Решили они пока так, без свадьбы пожить и друг к другу притереться. И с первого же дня Кикимора взялась за Илюху всерьез — отобрала у него всё спиртное, до капли. Илюха кричал: «Ты что, это ж спирт медицинский, для растирки!», а Кикимора молча выливала бутылки в лопухи, куда Илюха по нужде бегал, и настоями травяными отпаивала.
На растущую луну она перетряхнула весь его гардероб. Старые треники с пузырями на коленях полетели в печь, и растянутая фуфайка с большим масляным пятном от шпрот — туда же.
— Ты что творишь, кукушка болотная?! — орал Илюха, стоя в одном исподнем. — Я в этих трениках двадцать лет ходил, они форму мою помнили!
— Вот именно, — стрекотала в ответ Кикимора, — и форму помнили, и запах твой, похлеще болотного. Купи себе новые портки, не позорь меня перед родственниками лесными.
Илюха погоревал, но в магазин пошел. Надел он новую рубаху и почувствовал, как плечи распрямились. А почти новые ботинки, купленные на базаре — и вовсе сделали его на военного пенсионера похожим.
А вскоре Кикимора ему и подработку нашла — набрала полный подол шишек да коряг с лицом человеческим, и притащила в сторожку.
— Вот, — говорит Илюхе, — будешь народным промыслом заниматься, лесовичков делать.
— Каких еще лесовичков? — удивился Илюха.
— Сувенирных. Пупсы не пупсы, а для городских олухов в самый раз. Они за натуральное нынче удавятся. Скажешь, оберег от хандры — пятьсот рублей штука.
Лесовички выходили страшненькие — косые и хромые. Но Кикимора им губы сабельником подкрасила, добавила бант из лыка, и уже через неделю Илюха стоял на входе в Ботанический сад с лотком, торгуя «эко-оберегами». Горожане разбирали их влет. «Ах, какая аутентичность!», — восхищались они, — «Какой примитивизм!». И деньги рекой потекли.
Пока Илюха торговал, да обходы делал, Кикимора быт меняла — кашу варила, да из сторожки пауков веником гнала. Только сверчков оставила — «для уюта». Повесила на окна занавески с подсолнухами и очень была собою довольна.
Илюха к следующему маю расцвел — лицо разгладилось, пузо подобралось. А тут и его день рождения подоспел. Кикимора, думая, чем бы его порадовать, после любовного милования и спросила:
— Илюша, цвет мой маковый, хочу я тебе подарок сделать — от души. Как встанет луна на Лельник, смогу выполнить одно твое желание — самое заветное.
Сама Кикимора загадала желание о скорой свадьбе, но Илюха подумал и выдал:
— Хочу, — говорит, — Глаза новые, чтобы тебя видеть.
Испугалась она поначалу так, как Лешего в лютом гневе не боялась. Но потом решила — будь, что будет. Сама пообещала — надо выполнять.
Когда цвет особый зацвел, да ранняя птица прочирикала — Илюха прозрел, и она была первой, кого он увидел.
Кикимора стояла у чистого окна, нервно теребя край мочальной косы, и солнце падало на ее зеленое, как молодой огурец, лицо. Нос — кривой, загогулиной, свисал ниже губ, которые слегка шевелились, открывая частокол мелких и острых, как у щуки, зубов. Глаза Кикиморы смотрели в разные стороны, а на подбородке росли три твердых, как рыболовная леска, волоска.
Илюха закричал от страха, а потом сел на койку, губы от поцелуев кулаком обтер и сказал только одно слово:
— Изыди!
Кикимора всхлипнула, утерла нос передником и ушла туда, куда уходят все обиженные — лесом.
Когда Леший с Водяным пришли друга проведать, он и их прогнал:
— Что б духу вашего тут не было! Из-за вас, тварей лесных, я на чучеле болотном чуть не женился!
И остался Илюха один — с деньгами в копилочке, да в новой рубахе.
Три дня возле сторожки сидел — спирт медицинский через трубочку потягивал, да на частокол из небоскребов пялился. Вокруг людей тьма, а словом перекинуться не с кем.
А на четвертый повернулся он лицом к темному Ботаническому Саду, и вдруг как крикнет с тоской в пустоту:
— Э-ге-гей! Есть кто живой?!
И впервые ему никто не ответил. А в кронах старого дуба, включенного в реестр памятников природы, заплакали вместе с ним два зеленых глаза, смотрящие в разные стороны.
На утро пошел пьяный Илюха на обход, да упав глазами на сучья, ослеп — еще и не таких заплутавших Леший по бурелому водил. Кикимора, как прознала, забрала Илюху к себе, Русалкой прикинувшись — Водяного сестрою двоюродной. И добрую фею лесную из себя больше не строила, потому как чужие желания исполнять — себе дороже.