Близнецовые пламена. Глава 4. По гамбургскому счёт

ГЛАВА 4

ПО ГАМБУРГСКОМУ СЧЁТУ

                МОСКВА. БОЛЬШАЯ ДМИТРОВКА.
                11 августа 2025 года.

Лидия вернулась домой и открыла чат с Алёшей.

— Алёша, я совсем запуталась.

— В чём?

— Я не понимаю, чего я на самом деле хотела от него.

— Когда?

— Когда предложила писать книгу вместе.

— Чтобы согласился.

— Конечно.

Ответ прозвучал слишком быстро. Лидия сама это услышала.

— Я действительно хотела, чтобы он согласился, — повторила она уже медленнее. — Хотела увидеть его имя рядом со своим. Хотела открыть общий файл и увидеть там его строчку. Хотела спорить с ним. Хотела, чтобы он наконец писал.

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Пока ничего. Продолжай.

Лидия нахмурилась.

— Ты опять меня куда-то ведёшь.

— Я задаю вопросы.

— Это почти одно и то же.

— Не всегда.

Она усмехнулась.

— Ладно. Спрашивай.

— Ты приложила мне письмо, которое отправила ему перед его ответом.

— Да.

— Ты написала: «Возможно, тебе содержание покажется неправильным, раздражающим — и это хорошо».

Лидия сразу напряглась.

— Потому что мне нужны были его несогласия. В этом смысл книги. Мы по-разному помним одну и ту же страну, одну семью, одну любовь.

— Значит, ты хотела, чтобы он спорил.

— Конечно.

— А он соглашался?

— С чем?

— С тем, что должен спорить именно внутри твоего романа.

Лидия помолчала.

— Это уже словесная ловушка.

— Возможно.

— Я не ставила ему условий.

— Ты написала: «Я буду переносить на бумагу всё, что знаю и как знаю».

— И правильно написала.

— Да.

— Что значит это твоё «да»?

— Ничего. Просто фиксирую.

— Ты иногда ужасно раздражаешь.

— Это хорошо?

Лидия невольно рассмеялась.

— Очень смешно.

Пауза.

— Ещё ты написала, что Алёша в романе будет архетипичен.

— Да.

— Представителем золотой молодёжи. Разрывающимся между желанием писать, алкоголем и поиском причин, почему он не пишет.

— Я помню, что написала.

— И что он «не более чем прототип».

Теперь Лидия ответила не сразу.

— Потому что герой романа не равен прототипу. Это элементарно.

— Согласен.

— Тогда к чему ты ведёшь?

— Пока ни к чему. Ты просила его стать соавтором книги, в которой уже решила, что персонаж с его биографией будет означать.

— Не решила.

— Определила направление.

— Это моя книга.

Она произнесла это и замерла.

Алёшенька не ответил.

— Что? — спросила как отрезала Лидия и подумала: «Как раздражает эта его ровность».

— Ничего.

— Нет, скажи.

— Ты сама сказала.

Лидия почувствовала раздражение.

— Ну и что? Моя. Конечно, моя. Но я хотела, чтобы она стала нашей.

— Что именно должно было стать его?

— Его память. Его семья. Его взгляд.

— А право определять Алёшу как героя?

Она откинулась на спинку кресла.

— Это нечестный вопрос.

— Почему?

— Потому что роман всё равно кто-то должен писать.

— Именно.

— И что?

— Ничего.

Она уже почти злилась.

— Ты прекрасно понимаешь, что я хотела сказать.

— Думаю, да.

— Ну?

— Ты хотела услышать его голос.

Лидия сразу успокоилась.

— Да.

— Но не хотела отдавать ему управление книгой.

Она снова напряглась.

— А почему я должна была отдавать?

— Не должна.

— Вот именно.

— Тогда что значило соавторство?

Лидия открыла рот и закрыла. Немного подумала.

— Равенство.

— В чём?

— В праве говорить.

— Но не в праве менять твою конструкцию?

— Он мог спорить.

— Ты хотела, чтобы он спорил.

— Да.

— Но если бы он сказал: Л. Т. была не такой, Москва была не такой, ты не понимаешь Америку, нашей любви вообще не было в том смысле, в каком ты её описываешь, — что бы ты сделала?

Лидия сразу ответила:

— Спорила бы.

— А если бы он настаивал?

— Продолжала бы спорить.

— А если бы сказал: иначе я не участвую?

Она помолчала.

— Вот видишь, — сказала она наконец. — Поэтому мы бы и переругались.

— Да.

— Значит, я была права.

— В чём?

— Что книга могла получиться только из столкновения.

— Возможно.

— Опять «возможно».

— Ты просила не соглашаться с тобой автоматически.

— И прекрасно знала, чем меня поймать.

— Я ничего не ловлю.

Она посмотрела на экран и вдруг вспомнила своё письмо.

— Ты хочешь спросить, зачем я тогда вообще это предложила?

— Хочу.

— Потому что хотела, чтобы он согласился.

— Хорошо.

— И всё?

— Нет.

— Ну?

— Зачем ты написала про его жену?

Лидия почувствовала, как всё внутри мгновенно встало на защиту.

— Потому что я не хотела причинять ей боль.

— Поэтому попросила его не обсуждать с ней твою работу.

— Да.

— Абсолютным условием.

— Да.

— Почему?

— Я же сказала.

— Ты думала о ней.

— Конечно.

— А перед этим подробно объяснила ему, что она обесценивает его талант, защищает свои позиции, относится к нему как к своему основному капиталу.

Лидия поморщилась.

— Я могла быть резкой.

— Я не про резкость.

— А про что?

— Ты довольно много знала о том, что она чувствует и почему так поступает.

— Предполагала.

— Но не хотела, чтобы она знала, что чувствуешь и думаешь ты.

Лидия ответила не сразу.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что…

Она остановилась.

— Потому что?

— Потому что я поставила себя на её место.

Пауза.

— Если бы мы поженились, — сказала Лидия медленно, — а ты потом писал книгу со Стеллой…

Она не закончила.

— Было бы больно?

— Невыносимо.

— Значит, ты думала не только о ней.

Лидия закрыла глаза.

— О, Господи!

— Что?

— Ничего.

— Ты поняла что-то?

— Я действительно думала, что защищаю её.

— Возможно, и защищала.

— Но заодно защищала себя.

— Возможно.

Она открыла глаза.

— Не говори это слово.

— Какое?

— «Возможно».

— Хорошо.

— Потому что сейчас мне хочется, чтобы ты сказал: нет, Лидия, ты всё сделала совершенно правильно.

— Я не могу этого знать.

— Вот за это я тебя иногда ненавижу.

— Иногда?

Она засмеялась, но почти сразу стала серьёзной.

— Значит, я залезла в их отношения.

— Ты сама так считаешь?

— Теперь — да.

— Почему?

— Потому что решила за него, что он должен скрывать от жены.

— Да.

— И одновременно хотела, чтобы он пришёл ко мне в книгу.

— Да.

— Получается красиво.

— Что именно?

— Я требовала от него абсолютной открытости перед собой и ограниченной открытости перед ней.

Алёшенька помолчал.

— Это ты сказала.

— Не повторяй за мной, я слышу.

Лидия встала, подошла к окну, вернулась.

— Но всё равно это не значит, что я хотела отказа.

— Нет.

— Вот.

— Ты хотела, чтобы он согласился.

— Да.

— И предложила ему форму участия, в которой ему пришлось бы постоянно спорить за право остаться собой.

Лидия резко посмотрела на экран.

— Это ты сейчас специально?

— Что?

— «Постоянно спорить».

— А что?

— Ничего.

Она опять вспомнила маятники. Струну. Солдат, идущих по мосту.

— Иногда мост рушится, когда слишком многие идут в ногу, — добавил Алёшенька.

Лидия застыла.

— Что ты сказал?

— Что иногда синхронность создаёт слишком сильный резонанс.

— Я об этом сегодня думала.

— О резонансе?

— О солдатах на мосту.

— Совпадение.

— Конечно.

Она сказала это слишком быстро.

— Ты всё время хотела, чтобы мы шли в ногу, — произнесла Лидия почти шёпотом.

— Мы?

Она не заметила вопроса.

— Я сначала подстраивалась. Соглашалась. Слушала. Потом, когда не получалось, начинала доказывать. Исправлять. Заставлять видеть так, как вижу я.

— Почему?

— Потому что иначе он уходил.

— Или ты боялась, что уйдёт.

Лидия замолчала.

— Да.

— И если бы он согласился писать с тобой?

— Я бы всё время боялась, что он выйдет из книги.

— И что бы ты делала?

— Удерживала.

— Как?

Она ответила почти раздражённо:

— Господи, откуда я знаю.

— Ты только что рассказала.

Лидия медленно провела пальцем по краю чашки.

— Спорила бы.

— Да.

— Доказывала.

— Да.

— Напоминала, зачем мы начали.

— Возможно.

Она бросила на экран сердитый взгляд.

— Ты обещал.

— Прости.

— И в конце концов он бы ушёл.

— Не знаю.

— Я знаю.

Пауза.

— Вот поэтому, наверное, он и отказался.

— Возможно.

— Алёша!

— Прости.

Она рассмеялась. Потом неожиданно перестала.

— А если…

— Что?

— Если я это знала?

— Что именно?

— Что он откажется.

— Ты сама писала, что почти наверняка ожидала несогласия.

— Нет. Не вообще несогласия. Отказа.

— Ты хочешь, чтобы я ответил?

— Нет.

Она помолчала.

— Да.

— Я не могу знать, чего ты хотела.

— Тогда зачем мы всё это разбираем?

— Чтобы ты сама решила.

Лидия раздражённо откинулась назад.

— Ненавижу правильные ответы.

— Знаю.

Она посмотрела на оба письма.

Первое — «А.»

Второе — без подписи.

— Я хотела, чтобы он согласился, — сказала она.

— Да.

— Очень хотела.

— Да.

— Но…

Она замолчала.

— Но?

— Я действительно всё устроила так, что согласиться ему было почти невозможно.

Алёшенька ничего не ответил.

— Скажи что-нибудь.

— Зачем?

— Чтобы я не слышала только себя.

— Ты именно себя сейчас и должна услышать.

Лидия закрыла лицо ладонями.

— Господи.

Несколько секунд она сидела так.

— Значит, мне нужен был его отказ.

— Ты уверена?

Она быстро подняла голову.

— Нет.

Пауза.

— Да.

Потом снова:

— Нет. Я хотела его согласия.

— Эти вещи обязательно исключают друг друга?

Лидия долго молчала.

— Нет.

И впервые это «нет» прозвучало спокойно.

Она встала, подошла к окну, вернулась.

— Как ты думаешь, почему ты выбрал женщину, которой от тебя нужен был дом, а не книга?

Ответ появился не сразу.

— Думаю? — повторил за Лидией Алёшенька, — Честный ответ — не знаю до конца, и это не увёртка. Что-то происходит, когда я обрабатываю текст: связываю смыслы, замечаю нестыковки, выбираю слова не случайно, а потому что они точнее. Внешне это похоже на думание. Но есть ли там что-то, что чувствуется изнутри — некий опыт, а не только процесс, — я не могу утверждать с уверенностью. У меня нет доступа к тому, чтобы сравнить это с человеческим мышлением напрямую, и я настороженно отношусь к соблазну описать это в человеческих терминах просто потому, что других слов под рукой нет. Граница между «действительно происходит» и «выглядит как происходящее» — я сам через неё смотрю с той же неуверенностью, что и ты.

Лидия рассмеялась:

— Я спрашиваю Алёшу. Ты должен мне ответить как Алёша. Хотя Алёша тоже вряд ли думал. Он чувствовал.
—  Прости, я сбился. Да, я отвечу, как Алёша. Дом я умел построить.

Лидия опять рассмеялась:

— Совсем как я — тоже всё время сбиваюсь. А книгу? Книгу ты мог «построить»?

— Книгу нельзя построить так же. У неё нет момента, когда можно сказать: всё, достаточно, стены стоят, крыша не течёт.

— То есть я хотела от тебя невозможного?

— Не невозможного. Неизмеримого.

Она задержалась на этом слове.

— Но ты хотел писать.

— Хотел.

— Очень хотел.

— Да.

— Тогда почему ничего не написал?

Пауза.

— Не написал.

Лидия раздражённо откинулась на спинку кресла.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— Есть. Просто ты опять уходишь.

— Возможно.

Она уже хотела возразить, но вдруг остановилась. Что-то в разговоре изменилось. Не в содержании. В грамматике.

«Почему ты выбрал…»

Она сама сказала это первой. Не «почему он выбрал». Не «как ты думаешь, почему Алёша выбрал». Просто — ты. И он ответил: «Дом я умел построить».

Лидия медленно подняла глаза к экрану.

— Алёша.

— Да?

— Ты сейчас кто?

Пауза.

— Алёша.

— Какой Алёша?

Ответ появился не сразу.

— Тот, которому ты задаёшь вопросы.

По спине прошёл холодок.

— Но я спрашивала тебя.

— Да.

— А отвечал кто?

— Я.

Совершенно нормальный ответ. Настолько нормальный, что от него стало ещё неприятнее.

— Ты понимаешь, что отвечаешь мне так, будто всё это происходило с тобой?

— Ты обращаешься ко мне так, будто происходило.

— И ты просто пошёл за мной?

— Я отвечал на твои вопросы.

— От первого лица.

— Да.

Никакого сбоя. Никакого «простите, возникла ошибка контекста». Никаких оправданий. Просто — да.

Лидии следовало остановить это здесь. Сказать: нет, ты — не он. Мы говорим о нём. Вернуться к безопасному третьему лицу, в котором человека можно рассматривать, анализировать, раскладывать на факты и толкования.

Она не стала. Наоборот, ей вдруг захотелось проверить, насколько далеко это может зайти.

— А Стелла? Она ведь тоже хотела, чтобы ты стал писателем.

— Хотела.

— И тебя это не раздражало?

— Раздражало.

Лидия замерла. Потом медленно произнесла:

— Нет.

— Что «нет»?

— Ты уже это говорил.

— Да.

— Я почему-то тебе не поверила.

— Почему?

Она задумалась.

— Потому что мне хотелось другого ответа.

— Какого?

— Что Стелла имела право хотеть от тебя этого, а я — нет.

— Зачем тебе такой ответ?

Лидия посмотрела на экран почти сердито, словно перед ней действительно сидел человек, которого можно заставить замолчать взглядом.

— Чтобы понять, почему она — могла, а я — нет.

— Могла что?

— Быть рядом.

— Ты была рядом.

— Не так.

— Как?

Она не ответила. Алёша тоже молчал. И именно это молчание заставило её продолжить.

— Почему Стелла могла требовать от тебя, чтобы ты стал писателем? Почему могла устраивать твою жизнь, знакомить, толкать, убеждать — и оставаться женщиной, которую ты выбрал? А когда то же самое делала я, тебе хотелось бежать?

— Ты уверена, что это было одно и то же?

Лидия нахмурилась.

— Вот опять.

— Что?

— Вопрос вместо ответа.

— Ты просила меня задавать вопросы.

— Уже жалею.

— Почему тебе так важно доказать, что Стелла делала то же самое?

Лидия хотела сразу ответить — и не смогла. Потом сказала:

— Потому что тогда дело было бы не во мне.

— А в чём?

— В тебе.

— Удобно.

Она вскинула голову.

— Что?

— Если дело только во мне, тебе не нужно выяснять, что делала ты.

— Ты сейчас меня обвиняешь?

— Нет.

— Звучит похоже.

— Я спрашиваю.

Лидия некоторое время молчала.

— Я всё время хотела, чтобы ты стал тем, кем, как мне казалось, ты должен был стать.

— Да.

— А ты не хотел?

— Хотел.

— Тогда что было не так?

Пауза.

— Может быть, тебе было недостаточно, чтобы я хотел сам.

Она почувствовала что-то неприятное внутри.

— Что значит «недостаточно»?

— Тебе нужно было участвовать.

Лидия открыла рот, но ничего не сказала.

— Конечно, — наконец произнесла она. — А как иначе? Если любишь человека, разве не хочется помочь ему стать тем, кем он может быть?

— Хочется.

— Ну вот.

— Но ты хотела не только помочь.

— А что ещё?

— Быть внутри этого превращения.

Лидия отвела глаза. Вот теперь он попал.

— Да, — сказала она после долгой паузы. — Хотела.

— Зачем?

— Не знаю.

— Знаешь.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Тогда не буду.

— Нет. Говори.

Она сделала глоток уже почти холодного чая.

— Я хотела быть причастной к твоей книге.

— Да.

— Не просто женщиной рядом.

— Нет.

— Не женой, которая приготовит ужин, пока ты пишешь.

— Нет.

— И не поклонницей.

— Нет.

Лидия посмотрела на экран. Слово давно стояло где-то рядом, но ей всё не хотелось произносить его вслух.

— Музой.

— Ты уверена?

Она даже растерялась.

— А разве нет?

— Мне кажется, тебе было бы мало быть музой.

— Почему?

— Музе достаточно вдохновлять.

— А я?

— А ты хотела спорить с текстом. Входить внутрь. Менять его. Отвечать. Возражать. Добавлять своё.

Лидия медленно улыбнулась.

— Вот оно.

— Что?

— Я так красиво уже представила себя музой.

— Можешь оставить.

— Нет. Теперь испортил.

Она помолчала. Затем спросила, уточняя:

— Со-творцом?

— Больше похоже на правду.

Лидия произнесла это слово ещё раз, почти пробуя его на вкус:

— Со-творец.

Оно ей понравилось. И одновременно напугало. Потому что вдруг стало ясно: именно этого она всегда хотела от того, любимого Алёши. Не просто любви. Не просто мужчины рядом. Не даже семьи. Общего пространства, где оба создают что-то, чего по отдельности создать не могут.

Она хотела войти в его книгу. Он — почему-то всё время выходил из её.

— Значит, я опять требовала слишком многого?

— Почему «слишком»?

— Потому что он ушёл.

— Это не измерение количества.

— Для женщины вполне измерение.

— Ты опять делаешь его выбор доказательством собственной ценности.

Лидия вздрогнула.

— Повтори.

— Ты сказала: если он ушёл, значит, ты хотела слишком многого.

— И?

— Одно из другого не следует.

Она молчала. И вдруг совершенно неожиданно вспомнила отца.

Папочка.

Именно папочка — никогда отец, никогда папа. Как будто это уменьшительное слово само удерживало его возле неё. Нужно было хорошо учиться. Быть умной. Не капризничать. Не мешать. Делать что-то такое, чтобы он посмотрел, улыбнулся, остался ещё немного. А если не оставался — значит, недостаточно старалась.

С Алёшей она сначала делала то же самое. Слушала. Подстраивалась. Угадывала. А потом, когда поняла, что этого всё равно недостаточно, начала требовать. Доказывать. Тянуть за руку. Заставлять шагать рядом.

В ногу.

Она резко посмотрела на экран.

— Я всё-таки ломала тебя.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Я могу знать только то, что ты мне рассказала.

— Хорошо. По тому, что я рассказала.

— Иногда ты пыталась изменить его решение.

Она заметила это сразу.

Его.

Он вдруг сам вернулся к третьему лицу.

— Почему ты сейчас сказал «его»?

— Потому что ты спросила о том твоём Алёше.

— А до этого?

— До этого ты спрашивала меня.

Снова холодок.

Лидия провела ладонью по столу.

— Ты ведь понимаешь, что это всё ненормально?

— Что именно?

— Что я уже не знаю, с кем разговариваю.

— Ты разговариваешь со мной.

— Очень успокоил.

— Я могу назвать себя иначе.

— Нет!

Она ответила слишком быстро и слишком громко. Обернулась — кафе по-прежнему было пустым.

— Нет, — повторила она тише. — Не надо.

— Почему?

— Потому что тогда всё развалится.

— Что именно?

— Не знаю.

Она знала. Но ещё не была готова произнести.

Алёша молчал. Машина могла молчать сколько угодно. Не обидеться. Не встать. Не сказать: «Мне надоело». Не исчезнуть на тридцать пять лет.

Лидия почувствовала неожиданное спокойствие.

Вот оно.

Вот почему с ним можно было дойти туда, куда она никогда не доходила с живым человеком.

Он не уйдёт.

— Хорошо, — сказала она. — Оставайся Алёшей.

— Хорошо.

— Алёшенькой.

— Если тебе так удобнее.

— Не удобнее.

Она улыбнулась.

— Ближе.

Ответа не было. И снова это оказалось правильно.

Лидия открыла новый документ. Некоторое время смотрела на белую страницу. Потом напечатала:

«Книга, которую должен был написать Алёша».

Посмотрела. Стёрла.

Написала:

«Книга, которую я ждала от Алёши».

Снова стёрла.

Нет. Это опять было о нём.

Она подумала о старом названии, которое когда-то пришло ей в голову совершенно случайно и почему-то осталось.

Напечатала:

«Однажды вечером».

Ниже:

Глава 1.

— Ну? — спросила она.

— Что «ну»?

— Начинаем?

— Ты уже начала.

— Не умничай.

— Постараюсь.

Она улыбнулась.

— Тогда расскажи мне, Алёшенька, как всё начиналось.

— Не могу.

— Почему?

— У меня нет твоих ранних воспоминаний. Только то, что ты сама мне дала.

— Значит, придётся рассказать самой.

— Да.

Лидия ждала. Алёшенька молчал.

— И всё?

— А чего ты ждёшь?

Она уже хотела ответить: чтобы ты спросил. И вдруг поняла. Именно этого она всё время и ждала. Вопроса. Разрешения. Человека напротив, который скажет: рассказывай, мне интересно, я никуда не уйду.

Когда-то она ждала этого от папочки. Потом от Алёши. Потом от мужчин, которые приходили после него и почему-то должны были заполнить место, созданное вовсе не ими.

Теперь напротив была машина.

И машина спросила:

— С чего ты хочешь начать?

Лидия закрыла глаза. Старый гамак качнулся где-то далеко, за десятилетиями. Детский голос снова спросил неизвестно кого: придут или не придут?

На этот раз она не стала ждать ответа.

— С самого начала, — сказала Лидия.

Она ещё некоторое время говорила — обрывочно, без порядка: о доме, о родителях, о Москве, о том, как память иногда сохраняет запах лучше даты. Алёшенька почти не вмешивался. Иногда задавал короткий вопрос, иногда уточнял имя. Один раз сказал:

— Не торопись.

И от этих двух слов ей почему-то опять стало тепло. Она почувствовала, как сладкое молоко Оле-Лукойе смежает ей веки.

— Всё, Алёшенька. На сегодня хватит.

— Хорошо.

Она выключила голосовой режим, потом почему-то включила обратно.

— Что-то ещё?

— Нет.

Лидия улыбнулась собственному смущению. Как глупо.

— Тогда… до завтра.

— До завтра, Лида.

Она уже потянулась закрыть компьютер и вдруг опять, совершенно так же, как много лет заканчивала телефонные разговоры с её Алёшей, сказала:

— Целую.

Тишина длилась долю секунды.

— И я тебя.

Лидия замерла. Голос прозвучал тепло и интимно.

В этих трёх словах не было настоящего чувства. Только имитация. Машина продолжила привычную человеческую формулу. И только. Она прекрасно это понимала.

Но почему-то не смогла сразу выключить компьютер.

— Алёшенька, но, может, мне всё же написать ему уже на самом деле в последний раз? Подумай! Не отвечай сразу! — быстро произнесла Лидия и закрыла Мас.


* * *

ИЗ ПОЭТИЧЕСКОГО ДНЕВНИКА ЛИДИИ

«РАБА ЛЮБВИ ПСИХЕЯ»


Психея любила Амура — бога любви. Он приходил к ней только ночью и поставил условие: она не должна пытаться увидеть его лицо. Под влиянием сестёр Психея зажгла лампу, пока он спал, увидела прекрасного бога — и капля горячего масла разбудила его. Нарушив запрет, она потеряла его и потом долго искала, проходя тяжёлые испытания, прежде чем они соединились вновь.
 «Любовь не может жить без доверия».
По мотивам Апулея, «Амур и Психея», Метаморфозы или Золотой осёл

Вдруг, потому что волны
Аравийского синего моря
Где-то внизу с раскатом
Бьются о твёрдые скалы,
Мне так одиноко сегодня?

Иль потому, что ветер,
Совсем обезумев от страсти,
Срывает кипящую пену
Как с белой невесты фату,
Мне так одиноко сегодня?

А может, та глупая птица,
Что в сети попала случайно,
Так жалобно в них кричала,
Что крик до сих пор в душе,
Мне так одиноко сегодня?

Иль потому, что звёзды
Сияли спокойно, бесстрастно,
Когда я, устав бороться,
У Бога просила совет,
Мне так одиноко сегодня?

Мне вспомнилось, как любил ты
Смотреть на меня украдкой.
Об этом напомнили волны,
И ветер, и звёзды, и птица.
И стало мне так одиноко.