Последняя аллея

Измайловский парк в конце сентября — это не парк. Это память, которую деревья помнят лучше тебя.

Он шёл медленно. Не потому что не мог быстрее — мог, просто не хотелось. Солнце стояло низко, и тени от стволов ложились на асфальт длинными полосами, как строки, которые уже не допишешь.

Тридцать лет назад на этой же аллее он шёл рядом с женщиной. Он помнил, что у неё были светлые волосы и что она смеялась. Чему смеялась — не помнил. Может быть, чему-то незначительному, какой-нибудь его глупой шутке. Сейчас ему казалось, что он помнит даже запах — но это, конечно, обман. Запахи не живут тридцать лет. Живёт только ощущение, что было хорошо. Что было — хорошо.

Он остановился у скамейки. Сел. Достал сигарету, закурил не потому что хотелось — просто руки просили занятости. И матернулся. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Не от злости. От боли, которая не кричит, а ноет, как старая кость к непогоде. Мат — это обезбол. Не от жизни, а от её молчания.

Деревья в парке — берёзы, дубы, что-то ещё, он не разбирал — стояли ровно и невозмутимо. Им было всё равно. Ему тридцать лет назад казалось, что они свидетели. Сейчас он понимал — нет. Они просто стояли. Как и тогда. Как и будут стоять, когда его не будет.

И от этого стало легче. Не хорошо — легче. Как когда перестаёшь давить на больной зуб и просто даёшь ему ныть. Ныть — это нормально. Ныть — это значит, что nerve ещё жив.

Тридцать лет. Если подумать — это и была жизнь. Не вся, конечно, но — та, которую он помнил как жизнь. Всё остальное — работа, быт, мелочи, тревоги — стёрлось, как надпись на песке. А осталось — вот это. Аллея. Свидание. Смех, которому он не может подобрать слов. Осенний свет.

И он подумал: зачем перед концом человек всегда ищет смысл? Зачем спрашивает «а для чего я жил»?

Потому что молчание невыносимо. Потому что если ответа нет, то получается, что ты просто прошёл через — и всё. И психика, как загнанный зверь, ищет выход: может, я что-то должен понять? Может, есть смысл, просто я его не нашёл?

Он затушил сигарету о край скамейки. Посидел ещё. Листья падали — медленно, без спешки. Как будто им тоже некуда было торопиться.

И вдруг — не как озарение, а как выдох — пришла мысль. Простая, почти скучная.

Не было смысла. И не нужно.

Она шла рядом и смеялась — вот и весь смысл. Он курил и матерился на скамейке тридцать лет спустя — вот и весь смысл. Солнце стояло низко, и тени ложились длинными полосами — вот и весь смысл.

Смысл не в том, для чего. Смысл в том, что было. Было — и это твоё. Никто не отнимет. Даже время не отнимет — потому что время может стереть детали, но не может стереть факт. Факт: ты был. Ты жил. Ты шёл по этой аллее, и тебе было хорошо.

Он встал. Похрустел коленями. Усмехнулся.

Всё было так, как должно было быть. Не «хорошо» и не «плохо». Просто — так. Как дерево падает туда, куда наклонилось. Как лист ложится туда, куда ветер положил. Как жизнь проходит там, где прошла.

Он шёл обратно по аллее. Той же. Ступни касались того же асфальта. Только теперь он знал то, чего не знал тридцать лет назад: что это и есть жизнь. Не впереди — она уже прошла. И это — нормально.

Он снова матернулся. Тихо. Беззлобно.

Просто чтобы не чувствовать боли.