Краски жизни, часть 2

Дирижёр поднимает руку выше.
Вступают скрипки. Совсем тихо вступают... Так приходит весна. Она никогда не ошеломляет сразу всеми красками. Ещё лежит потемневший снег, чернеет мокрая земля, деревья стоят почти голые, но ты замечаешь над лесом едва уловимую зелёную дымку. Вчера её не было. Сегодня есть. Будто весна взяла тончайшую кисть и осторожно провела ею по ветвям. Первая травинка, первая почка. Белым облаком вспыхнула яблоня, рядом зарозовела вишня, сирень рассыпала по саду белые, лиловые, густо-фиолетовые гроздья, а одуванчики заняли всю обочину - сотни маленьких солнц.

Как здесь не вспомнить Пришвина?.. Наверное, редко кто умел так внимательно смотреть на малое. Для него пробивающийся лист, капля, проталина, солнечный зайчик, птица были не мелочами пейзажа, а событиями. «От почки к почке вниз по тонкому сучку скатывается капля, сливается с каплей возле другой почки и падает на землю. А там, выше, по коре большого сука, будто река по руслу, бежит невидимо большая вода и по малым веточкам расходится и заменяет упавшие капли. И так всё дерево в каплях, и всё дерево каплет».[1] Может быть, настоящий взгляд на мир именно в этом и заключается: не ждать, пока природа покажет Ниагарский водопад или вершину Эвереста, а заметить, как утром распустился лист...

Мы привыкли думать, что красота должна быть исключительной. Но разве это так? В луже отразилось облако, на паутине после дождя остались капли, первый жёлтый лист лёг на ещё зелёную траву, в тёмном окне зажёгся свет. И никто не объявил: «Замри, сейчас будет происходить красота». Красота вообще редко объявляет о своём приходе. Поэтому так легко пройти мимо.

Широкий жест дирижёра. Мелодию скрипки подхватывают деревянные духовые[2] - и музыка распахивается. Лето!.. Зелёное, щедрое, просторное. Кажется, одного зелёного цвета хватило бы на целую симфонию, но какой зелёный? Светлая молодая трава, тёмные листья яблони, серебристая ива, почти чёрная хвоя старых елей, выгоревшая трава у дороги, изумрудный лист после дождя. И среди этой зелени рассыпаны цветы: белые ромашки, жёлтые лютики, розовый клевер, синие и фиолетовые полевые цветы, оранжевые огоньки. А над ними - огромное голубое небо.

У Бунина летний мир почти физически ощутим. Свет, жара, цвет сосновой коры, сухой смолистый запах существуют одновременно. Зрение, запах, прикосновение не разделены - и потому пейзаж живёт. В книге бумага не пахнет сосной - но мы чувствуем сосну, на её странице нет солнца - но нам становится тепло, между страниц нет ветра - но листья уже шевелятся.

Еще от дома на дворе
Синеют утренние тени,
И под навесами строений
Трава в холодном серебре;
Но уж сияет яркий зной,
Давно топор стучит в сарае,
И голубей пугливых стаи
Сверкают снежной белизной.[3]

Вот одно из чудес литературы: писатель не может дать нам буквально ни света, ни запаха, ни тепла - и всё-таки возвращает всё это, потому что обращается к нашей памяти. Когда Бунин пишет о запахе леса, каждый из нас в какой-то степени вспоминает свой лес. Когда Тургенев открывает над человеком огромное вечернее небо - мы вспоминаем своё. Когда Толстой показывает старый дуб - где-то внутри возникает дерево, которое когда-то видели мы сами. Это высокое искусство, оно не только показывает нам чужой мир - оно пробуждает наш собственный.

Можно лечь в траву и долго смотреть вверх. Плывут облака, меняя очертания: одно похоже на корабль, другое - на птицу, третье - на далёкие горы. Через минуту всё исчезло. В детстве мы могли смотреть на это бесконечно. Никто не говорил нам: «Посмотри, как прекрасна жизнь». Мы просто смотрели на окружающее, на жизнь, на краски её...

А потом почему-то перестали на многое обращать внимание, всматриваться в обычную красоту дня, любого и солнечного, и дождливого... Возможно, взрослый человек не меньше ребёнка способен видеть красоту. Просто между ним и миром становится слишком много бытовых дел и серых будней. Мы идём и одновременно думаем о том, куда должны прийти. Смотрим на небо, вспоминаем прогноз погоды. Слышим дождь - и думаем, взяли ли зонт. Видим снег - и представляем дорогу утром. Мир остаётся тем же – прекрасным!.. Меняется наше внимание, не представление, мы как будто переключили себя на проходящее, не существенное, хотя оно и естественное, и злободневное.

И, возможно, одно из предназначений искусства - вернуть его. Не придумать за нас другой, более красивый мир, а вернуть способность видеть этот: остановись, посмотри ещё раз, всмотрись в него.

Движение руки дирижёра становится медленнее.
Палочка указывает на валторну. Её тёплый, округлый звук разливается над землёй золотом. Вечер!.. Вот где природа становится великим колористом. Солнце опускается к горизонту. Длинные тени ложатся поперёк дороги. Верхушки деревьев ещё горят, а под ними уже собираются сумерки. Деревянная стена становится охристой, пыльная дорога - золотой, стёкла домов вспыхивают огнём. Появляется оранжевое, малиновое, багряное, розовое.

Валторна умолкает. Розовое становится сиреневым, сиреневое - голубым, голубое постепенно темнеет. Один тихий удар треугольника[4] - и зажигается первая звезда. Ещё один - вторая. Ночь!.. Днём человек чаще смотрит на землю, а ночью природа заставляет его поднять голову. Над домом, работой, заботами, сегодняшними спорами и завтрашними делами открывается пространство, которому нет видимого конца. Человек смотрит, человек молчит... Есть красота, перед которой хочется говорить, а есть такая, перед которой слова начинают мешать. Возможно, молчание - тоже форма восхищения.

Здесь особенно вспоминается Гоголь. Как он умел дать природе не просто цвет - торжественность! Его Днепр превращается в огромное живое пространство, а украинская ночь наполняется серебром, воздухом, темнотой садов, лунным светом. «Божественная ночь! Очаровательная ночь!» Это уже не описание, это восторг человека перед миром.

Может быть, именно этого иногда недостаёт нам сегодня - права на искренний восторг. Мы слишком часто смотрим на красоту через экран. Увидели закат, достали телефон, сфотографировали, проверили фотографию, пошли дальше. Но что мы хотели сохранить - закат или доказательство того, что мы его видели? Фотография сохранит изображение. Но сохранит ли она прикосновение вечернего воздуха к лицу, запах травы, чей-то голос рядом, наш собственный возраст и то, кем мы были в эту минуту?

Дирижёр делает едва заметный знак виолончели.
Её глубокий, мягкий голос приводит нас домой. Белые занавески, коричневое дерево, синяя скамейка у ворот. Зелень сада переваливается через забор. На подоконнике краснеет герань. Вечером зажигается лампа, комната наполняется мягким золотом. Ты понимаешь, нет чувствуешь «всеми фибрами души»: нет цвета теплее, чем свет родного окна, увиденный из темноты. Вот здесь красота встречается с памятью. Дом красив не только стенами. Старая чашка может быть дороже нового сервиза, потёртая дверная ручка - значительнее архитектурного украшения, скрипучая ступенька - роднее мраморной лестницы. Память раскрашивает вещи собственными красками.

Есть зелёный цвет травы - и есть зелёный цвет сада детства. Есть голубой цвет неба - и есть то небо, под которым мы когда-то были счастливы. Есть жёлтый свет лампы - и есть свет окна, в котором нас ждали. Это уже не просто цвет. Это время, ставшее цветом!.. И, наверное, поэтому человек особенно остро видит красоту тогда, когда чувствует её мимолётность. Если бы закат длился целый день, мы перестали бы его замечать. Если бы яблони цвели круглый год, их белое облако стало бы привычным. Если бы первый снег выпадал каждое утро, никто не подбегал бы к окну.

Красота трогает нас ещё и потому, что проходит. Мы смотрим на цветущую ветку и знаем: скоро лепестки осыплются. Смотрим на закат - через несколько минут он потухнет. Возвращаемся в родной дом - и замечаем, как изменилось дерево в саду. Время не уничтожает красоту. Оно делает её драгоценной. Именно поэтому так высоко ставится понятие красота в восточных Учениях: «Произнесший красота - спасен будет».[5] Может быть, именно отсюда родилось искусство. Человек словно с самого начала пытался сказать времени: «Подожди... Ещё мгновение... Дай мне посмотреть», - и результатом явилась картина, музыка, литература, позже - фотография.

Звучание оркестра меняется. В нём появляется звонкая, почти детская россыпь арфы.
Капля росы на травинке. Паутинка между двумя ветками. Божья коровка на ладони. Крыло бабочки. Солнечный зайчик на стене. Красное яблоко среди зелёных листьев. Белая ромашка возле дороги. Так видит мир ребёнок. Он ещё не знает, что люди придумали разделять красоту на великую и обыкновенную. Для него они равны, они естественны в его детском восприятии. Если жук переливается на солнце зелёным и синим - это чудо. Если после дождя появилась радуга - нужно бросить всё и бежать смотреть. Если вечером небо стало малиновым, невозможно уйти домой, пока солнце окончательно не спрячется, а зарево не сгаснет, не поменяет свои цвета. Краски вновь станут серыми, а потом и они погаснут и наступит тьма.

Но дирижёр уже перелистывает страницу партитуры.
И в оркестре появляются альты. Их голос теплее и печальнее.
Осень!.. Сначала почти незаметно: один жёлтый лист, другой, золотая ветка на ещё зелёной берёзе. А потом широкий взмах - и лес вспыхивает весь сразу: золотой, оранжевый, багряный, бордовый, красный. Рябины горят тяжёлыми гроздьями. В садах краснеют яблоки. На огородах лежат оранжевые тыквы. Природа перед долгим молчанием, зимой, решила показать всё, на что способна.

Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой,[6]

И здесь хочется остановиться. Потому что перед нами уже не просто описание осеннего леса. Бунин делает словом почти то же, что художник - красками, а композитор - звуками. Лес у него не описан - он написан. Лиловый, золотой, багряный... Краски ложатся одна возле другой, словно мазки на холсте. Берёзы становятся «жёлтой резьбой», голубизна неба - «лазурью», тёмные ели поднимаются, как башни, а просветы между клёнами превращаются в маленькие окна огромного расписного терема.

Удивительно то, что этой картине мало быть только видимой. Она начинает звучать и пахнуть. Бунин ведёт нас дальше - от цвета к звуку, от звука к запаху, от зрения к почти физическому ощущению осени. Мы уже не просто смотрим на лес со стороны - мы словно входим в него, чувствуем сухость древесины, запах дуба и сосны, слышим шорох листвы, ощущаем прозрачность осеннего воздуха.

Вот, пожалуй, один из тех редких примеров, когда несколько поэтических строк способны подтвердить почти всё, о чём шла речь выше. Цвет здесь становится словом, слово рождает картину, картина вызывает звук, звук - запах, а всё вместе превращается в чувство. Граница между живописью, музыкой и литературой словно исчезает.

И не сочтите за трудность найдите это стихотворение, прочтите медленно и вслух... Не анализируйте сразу. Сначала просто вслушайтесь и всмотритесь. И тогда, возможно, вы заметите удивительное: страница остаётся белой, буквы - чёрными, а перед глазами возникает целый мир красок.

Как вышки, елочки темнеют,
А между кленами синеют
То там, то здесь в листве сквозной
Просветы в небо, что оконца.
Лес пахнет дубом и сосной,
За лето высох он от солнца,
И Осень тихою вдовой
Вступает в пестрый терем свой.[7]

Но в звучании альтов уже слышится прощание. Налетает ветер. Листья срываются с деревьев. После дождей золото темнеет, превращается в коричневое. Небо всё чаще становится серым. Осень не только прощание. Это зрелость цвета. Весной природа осторожно пробует краски, летом щедро смешивает их, осенью доводит до предельной насыщенности их. Поэтому осенняя красота всегда немного печальна. Мы видим золото и одновременно знаем, что оно скоро исчезнет. Но разве печаль делает красоту меньше? Иногда наоборот, она делает её глубже.

Дирижёр останавливает альты. Природа очищает полотно. Тишина!.. Затем где-то совсем далеко вступают высокие звуки челесты.[8] А вслед за звуками робко пошёл первый снег. Несколько прозрачных нот - и мир становится белым. За ночь снег укрыл крыши, заборы, огороды, дороги. Старые сараи и покосившиеся изгороди вдруг преобразились. Всё лишнее исчезло, линии стали мягкими.

Но разве снег только белый? На рассвете он голубоватый, в солнечный полдень - ослепительно белый, в глубоких следах лежат синие тени. На закате снег розовый и сиреневый, под луной - серебряный. Морозным утром он вспыхивает тысячами маленьких искр, будто кто-то рассыпал по земле осколки хрусталя. Природе достаточно одной краски, чтобы создать бесконечность оттенков. Нужно только остановиться и всмотреться.

Здесь искусство перестаёт быть только украшением жизни. Оно становится школой зрения. После Левитана иначе смотришь на осеннюю дорогу, после Тургенева - на вечернее небо, после Толстого - на старое дерево, после Гоголя и Куинджи - на лунную ночь, после Бунина - на солнечный лес, после Пришвина - на маленький лист. После Паустовского начинаешь внимательнее различать состояния воздуха, воды и света.

Что сделал художник? Он не изменил природу, он изменил наш взгляд. В этом, наверное, и заключается один из величайших даров искусства. Настоящий художник не столько говорит: «Посмотрите, как красиво я вижу мир», сколько предлагает: «Теперь попробуйте посмотреть своими глазами». И привычный мир вдруг! оказывается полон подробностей. В сером обнаруживаются десятки оттенков, в тишине - множество звуков, в обычном дне - мгновения, которые больше никогда не повторятся.

Вот почему служители литературы так много наблюдали природу. Не потому, что писателям нечем было заполнить пространство между событиями. Совсем наоборот. Иногда природа способна сказать о человеке больше, чем прямое описание его чувств. Для Толстого дерево становится собеседником человеческой души. Для Тургенева небо - огромной живой картиной света. Для Гоголя ночь превращается почти в космическое таинство. Для Пришвина маленький лист становится открытием. Для Паустовского пейзаж - школой зрения. Для Бунина цвет невозможно отделить от запаха, прикосновения. Для Куприна лес дышит, земля пахнет, свет ложится на человека. И все они говорят об одном: смотреть - ещё не значит видеть.

Можно прожить день и не заметить, какого цвета сегодня было небо, пройти мимо дерева и не увидеть, что за ночь оно изменилось, не заметить первого снега, потому что спешишь, не услышать шума дождя, не посмотреть в окно именно в те несколько минут, когда весь мир стал золотым. Можно прожить рядом с красотой, быть внутри её и не встретиться с ней. А можно остановиться. И тогда начинается музыка, за ней появляются краски, мир начинает раскрашивать себя в цвета небывалые. А ты стой и наблюдай!..

5

Теперь я понимаю, почему в самом начале мне представился дирижёр. Он дирижирует не только природой, не только воспоминаниями - он дирижирует временем, самой жизнью, её красками.

Контрабасы собирают над полем грозу. Флейта поднимает над мокрой землёй радугу. Скрипки покрывают весенние деревья первой зелёной дымкой. Деревянные духовые распахивают летнее небо. Валторна заливает вечер золотом. Треугольник зажигает первую звезду. Альты раскрашивают осенний лес. Челеста рассыпает первый снег. Виолончель зажигает тёплое окно дома. Но теперь в этом оркестре слышится ещё один инструмент - память. У неё нет собственного тембра. Она умеет говорить голосами всех остальных. Достаточно нескольких нот - и возвращается давно забытый вечер, дорога, лицо, дом, голос. Память не просто сохраняет прошлое, она возвращает краски жизни, цвет мгновения.

И музыка эта не принадлежит ни прошлому, ни будущему. Она принадлежит вечности и звучит сейчас. Наверное, самое трудное искусство - быть внутри собственной жизни в тот момент, когда она происходит. Не потом сказать: «Как же было красиво», не через десять лет понять: «Как я был счастлив». А увидеть сейчас, сегодня - пока свет ещё лежит на этом листе, пока человек ещё сидит рядом, пока дом ещё стоит, пока звучит голос, пока идёт снег, пока продолжается музыка.

Каждое утро начинается новая часть бесконечной партитуры. Сегодняшнее небо никогда ещё не было именно таким. Туча никогда прежде не нависала именно так над этим полем. Солнечный луч никогда прежде не падал именно на этот лист. Закат создаётся впервые сегодня. Снег блестит так впервые. Даже дерево, мимо которого мы ходим много лет, сегодня другое.

И мы другие!..

Вчерашний человек уже не может посмотреть на сегодняшний мир, а сегодняшний никогда не увидит его совершенно так же завтра. Вот почему мгновение невозможно повторить, а оно имеет неповторимую ценность. Наверное, красоту жизни невозможно сохранить окончательно ни фотографией, ни картиной, ни музыкой, ни словом. Искусство может удержать её отблеск, память - её тепло, фотография - очертания, музыка - чувство, литература - образ. Но само мгновение всё равно уйдёт.

В этом нет поражения искусства, напротив. Искусство нужно не для того, чтобы победить время. Оно нужно, чтобы научить нас ценить то, что время уносит: смотреть, слышать, помнить и присутствовать.

Чюрлёнис видел Вселенную большой симфонией.
Скрябин искал цвет внутри музыки.
Кандинский - музыку внутри цвета.
Тургенев - вечернее небо и первую звезду.
Гоголь - серебро украинской ночи.
Пришвин - жизнь лесного мира.
Бунин - солнечный бор, где сама сосна словно пахнет зноем и летом
Паустовский учил различать тончайшие состояния света и воздуха.

Каждый услышал свой инструмент, каждый увидел свою краску. Этим оркестром был весь Мир...

Дирижёр поднимает палочку... И здесь, может быть, самое важное! - успеть поднять глаза прежде, чем прозвучит следующая нота.

Услышать флейту там, где другой услышит только ветер.
Заметить золото осени там, где другой пройдёт мимо.
Увидеть голубое в снегу, серебряное в ночи, первую зелень - на ещё почти голых ветвях.
Увидеть красоту родного окна прежде, чем оно станет воспоминанием.
Услышать дорогой голос прежде, чем его придётся вспоминать.
Посмотреть на сегодняшний день прежде, чем мы назовём его прошлым.

Потому что жизнь не обещает повторения. Она не делает копий. Каждый рассвет – единственный, неповторимый. Каждая весна приходит всякий раз по-другому и отличается от вёсен другого человека. Каждый вечер уходит навсегда. Но, возможно, именно поэтому мир так прекрасен - не вопреки своей мимолётности, а благодаря ей.

Мир творит красоту непрерывно. И искусство, может быть, нужно человеку прежде всего затем, чтобы он не проспал собственную жизнь, успел увидеть, услышать, запомнить и, пока звучит музыка, быть в ней. А самое главное увидеть, рассмотреть, почувствовать свои краски жизни. Индивидуальность приходит от осознания своего положения и того, что окружает, а не места которое занимается в лестнице социума.

И всё же с сожалением приходится признать: сказанное - лишь малая часть того, что можно было бы рассказать о красках жизни, о бесконечном богатстве цвета и той удивительной роли, которую он играет в нашем восприятии мира.

Сентябрь 2026 года, Калгари
-----------------------------

[1] Пришвин М.М. «Кащеева цепь. Лесная капель»
[2] Гобой, кларнет, фагот
[3] Строки из стихотворения Ивана Бунина «Еще от дома на дворе...»
[4] Треугольник - ударный музыкальный инструмент в виде металлического прута, изогнутого в форме равнобедренного треугольника, незамкнутого в одном из нижних углов.
[5] Живая Этика. Зов, Март 1, 1922 г.
[6] Строки из стихотворения Ивана Бунина «Листопад»
[7] Строки из стихотворения Ивана Бунина «Листопад»
[8] Челеста - один из самых волшебных музыкальных инструментов. Используется композиторами для создания особого, неземного колорита звучания