За снежной

ГЛАВА 27. Первые исчезновения
Работа началась, как начиналась каждое утро, и в этом было что-то особенно тягостное — лагерь словно нарочно цеплялся за привычный порядок, будто ничего не произошло и никто не собирался нарушать установленную немцами жизнь, в которой каждый человек знал своё место, каждый шаг был заранее определён, а малейшее отклонение от распорядка могло обернуться избиением, карцером или чем-то гораздо худшим. Но именно сегодня эта неизменность действовала на нервы сильнее всего: Алёша слишком много знал, чтобы верить в обыденность, и слишком мало — чтобы понять, когда ожидание должно наконец кончиться.
После утреннего построения их небольшую группу отправили к старому хозяйственному корпусу, где требовалось разобрать повреждённую ещё зимой стену и перенести уцелевший кирпич через весь двор. Работа была тяжёлой и нудной, но привычной до автоматизма: нагнуться, подхватить, выпрямиться, донести, уложить, и за этими однообразными движениями он давно научился прятать остатки сил, сберегая их для того, что могло случиться потом. Однако теперь к работе добавился счёт — с осени кирпич в лагере был принят на строгий учёт, потому что шёл на новое строительство, и каждое утро у штабеля появлялся гражданский инженер в чистом тёмном пальто и с нарукавной повязкой, который вёл отдельную ведомость и с немыслимой, почти страстной тщательностью отмечал каждый приплетённый в тележку ряд. За сколотый угол или расколотую пополам плашку надзиратель, стоявший у передвижки, бил носильщиков дубинкой, выкрикивая своё вечное, залипшее у него в зубах «Schneller!», и люди подхватывали ношу быстрее, стискивая зубы от боли в сбитых в кровь ладонях.
Кирпич этот был не простой — на каждой плашке стояло клеймо, и почти весь он уходил за дальнюю внешнюю ограду, туда, где ещё с зимы, на месте пустоши и засыпанных канав, поднимался длинный одноэтажный корпус. Немцы называли его между собой банно-прачечным блоком, и на воротах стройки действительно висела дощечка с аккуратной надписью «Desinfektion», но вместе с тем туда не пускали никого без особой отметки, вокруг недавно натянули второй забор из сетки, а гражданские специалисты в чистых комбинезонах появлялись там машинами и тоже куда-то исчезали, не задерживаясь у кострищ с рабочими. Над корпусом уже вытянулась труба — толстая, массивная, сложенная из того самого клейменого кирпича, — и никто не мог объяснить, какая печь требует такой махины, если при любой бане всегда хватало маленькой котельной. Странным было и другое: бригады, которые работали на самой стройке, держали отдельно, не ставили в общие бараки, а спустя несколько недель этих людей почему-то увозили, и они не возвращались, и на их места привозили новых. Об этом в лагере не говорили. Об этом умалчивали так, как умеют молчать только напуганные люди, глухой, плотной, сговорчивой тишиной, в которой каждый догадывался о своём. Алёша видел этот корпус каждый день из-за забора и старался на него не смотреть: однажды он поймал взгляд пожилого слесаря, который долго глядел в ту сторону, потом медленно отвернулся, перекрестился под курткой и больше туда никогда не смотрел, — и от этого молчаливого жеста мальчику стало неуютнее, чем от любого крика.
Только сегодня думать о кирпиче, о счёте и об уроне было некогда. Он всё время прислушивался. В лагере было много звуков, к которым заключённые привыкли до полного оцепенения: скрип тележечных колёс, глухой перестук молотков, надсадный кашель, короткие окрики надзирателей, звон железа о железо и далёкий, по-сторожевому злой лай собак. Но теперь Алёша пытался уловить среди этого привычного гула что-то новое — знак, шифр, хотя бы трещину в привычном звучании, которая объяснила бы ему, почему ночью ничего не произошло и почему утром все снова оказались на своих местах, будто никакого плана, никакого стука в стену и никаких условных свистов не существовало вовсе. Он не знал, что именно должен услышать, — и от этой слепоты тревога разрасталась внутри, как трещина во льду.
Неподалёку от них находился складской корпус. У его дверей обычно стоял охранник, а второй патрулировал проход между складом и мастерскими, и Алёша за месяцы выучил обоих по походке и голосам до такой степени, что мог определить их с закрытыми глазами. Один был высокий, сутулый, с длинной винтовкой за плечами и привычкой посапывать на ходу; другой, помоложе и крикливее, ходил быстро, часто поглядывал на часы и словно сердился на весь окружающий мир за то, что тот отнимает у него время.
Сегодня высокий исчез первым. Алёша заметил это не сразу — кирпичи требовали рук и спины, а не глаз. Он поднял очередной, уложил его на тележку, выпрямился, разминая поясницу, и скользнул взглядом в сторону склада, чтобы убедиться, что проход свободен и можно двигаться дальше. Часового у дверей не было. Сначала мальчик успокоил себя самым простым объяснением: тот отошёл по своим делам, ведь и охранники не могли стоять на одном месте бесконечно — они заглядывали в контору, проверяли списки, толпились у котельной, их вызывали в караульное помещение, и тогда на посту появлялся другой. Но прошло несколько минут, а у склада по-прежнему никого не было, и пустота перед дверью начинала резать глаз своей неправильностью, как выбитый зуб.
Алёша снова принялся за работу, сознательно не позволяя себе смотреть в ту сторону слишком часто, потому что знал: любое лишнее движение, любой задержавшийся взгляд могли привлечь внимание. Однако тревога уже поселилась внутри и теперь не отпускала ни на секунду, и он ловил себя на странном, лихорадочном желании запоминать каждую мелочь — сколько шагов до склада, где стояла тележка, кто вышел из мастерской, — даже не понимая пока, зачем ему это и что с этим делать.
Вскоре из мастерской вышли двое заключённых. Один нёс небольшой ящик с инструментами, держа его словно нарочно небрежно, по-рабочему, другой придерживал дверь и огляделся ровно настолько, насколько позволял бы себе человек, проверяющий, не забыл ли он своё. Они двигались спокойно, не торопясь, как люди, которым поручили обычное задание, — и за ними из глубины помещения никто не вышел. Алёша опустил глаза к кирпичам, и в этот момент до него долетел короткий глухой звук, похожий на удар чем-то тяжёлым о деревянную стену или об пол, накрытый мешками. Звук донёсся из глубины складского корпуса — негромкий, двусмысленный, который можно было списать и на упавший ящик, и на что-то совсем другое, — и мальчик замер, сжимая в руках шершавую, холодную плашку.
— Чего встал? — рявкнул надзиратель, проходивший мимо с дубинкой наперевес.
Алёша вздрогнул всем телом и поспешно опустил кирпич на тележку, забыв о счёте и о клейме.
— Сейчас. Руки озябли.
Надзиратель остановился, обвёл его тяжёлым взглядом с головы до ног, затем перевёл глаза на остальных заключённых. Никто не поднимал головы; все продолжали работать с тем исступлённым, показным усердием, которое здесь умели изображать лучше любого труда. Охранник хмыкнул, сплюнул и пошёл дальше, и только когда его шаги окончательно стихли за углом, Алёша позволил себе медленно, тихо выдохнуть и почувствовал, как рубаха липнет к спине.
Он не видел, что происходило внутри склада. Не видел и того, кто вошёл туда вслед за заключёнными с ящиком. Но когда спустя некоторое время из боковой двери появился знакомый заключённый, работавший в этой смене, Алёша заметил, что тот держит руки неестественно близко к телу, прижимая локти, словно старается что-то спрятать под курткой, и идёт чуть медленнее обычного, оберегая ношу. И ещё он заметил — и это было важнее всего, — что охранника, который должен был находиться у склада, по-прежнему нигде не было, и никто из немцев пока этого не заметил или не захотел заметить.
В другой части лагеря происходило то же самое — так же тихо, так же буднично, под грохот станков и перекличку надзирателей.
Заключённые, работавшие возле ремонтных мастерских, позднее рассказывали, что всё началось почти незаметно, без единого лишнего звука. Один охранник зашёл в помещение, где хранились инструменты, потребовав выдать ему ключи от кладовой, — и больше не вышел. Другой отправился проверить, почему задержали выдачу материалов, и исчез за дверью небольшого подсобного корпуса, придержав рукой вентиль пара, чтобы никто не услышал его шагов. Никто не кричал. Не раздалось ни одного выстрела. Не была поднята тревога, и сирена продолжала молчать, а котельная исправно дымила, и весь лагерь снаружи оставался всё тем же серым, сытно-размеренным механизмом.
В одном из помещений охранник потребовал показать ему ведомость на выданные инструменты — привычная, скучная прихоть, от которой здесь давно научились отмахиваться. Заключённый, стоявший у стола, спокойно, не суетясь, достал из ящика несколько листов, разложил их перед солдатом и ткнул карандашом в графу, где, как он стал пространно объяснять, всё и было записано, только почерк у писаря кривой. Солдат наклонился, щурясь на тусклую лампочку и пытаясь разобрать столбцы цифр, его винтовка съехала с плеча и привычно легла у стены, — а в это время другой узник, до того молча возившийся у дальнего верстака, сделал один короткий шаг в сторону, взял с полки тяжёлый разводной ключ и подошёл вплотную. Дальше всё произошло так быстро, что никто из находившихся рядом не успел даже вскрикнуть. Охранник рухнул на пол без единого стона, ведомость выскользнула из его пальцев, и один из заключённых аккуратно, почти бережно подхватил падающие листы, будто речь шла о посуде. Винтовка осталась стоять у стены — и через минуту её там уже не было.
Через несколько мгновений дверь мастерской снова открылась, и во двор вышли двое заключённых: один нёс ящик с инструментами, второй придерживал дверь и вытирал руки о штаны, как вытирают их после грязной, тяжёлой работы. На первый взгляд ничего не изменилось — та же серая куртка, те же сутулые спины, тот же покорный шаг. Только оружия у стены больше не было, а в мастерской за закрытой дверью остались трое. Один из них медленно поднял голову и долго смотрел на закрывшуюся дверь — спокойным, уже постаревшим взглядом человека, который только что переступил черту и понимает, что обратного пути у него больше нет.
На вышке часовой заметил неладное раньше остальных, потому что сверху — из-за стекла бинокля, из привычной высоты, откуда весь лагерь раскладывался на аккуратные квадраты, — всякая пустота на её законном месте бросалась в глаза раньше, чем снизу.
Сначала ему показалось, что внизу просто изменилось расположение рабочих групп: заключённые двигались между корпусами, возили тележки, переносили ящики и кирпич, и издали всё это выглядело до оскомины привычно. Он уже собирался отвернуться и вернуться к своей скуке и холоду, когда внимание зацепилось за пустой проход возле склада — там, где по расписанию, минуту назад, должен был стоять человек с винтовкой. Часовой повёл окулярами дальше, к мастерским. Там тоже не было охранника — ни у входа, ни у окна, ни на подходе. Он нахмурился и проверил ещё раз, уже медленно, методично, как проверяют гильзы перед стрельбой. Он хорошо знал, кто должен находиться у каждого корпуса: знал, кто несёт дежурство, кто патрулирует проходы, кто и когда обязан сменить пост, — и знал не из добросовестности, а потому что у лагерной охраны порядок был строже всего, и любой сбой оборачивался неприятностями прежде всего для самих солдат, для начальства, для всего распорядка, на котором держались они сами.
Но теперь внизу происходило что-то, чему он не находил названия. Одни охранники исчезли, другие не появлялись на своих местах, а заключённые продолжали работать с такими спинами и такими лицами, будто мир был в полном порядке. Часовой повернулся к лестнице и крикнул вниз, в караульное помещение:
— Эй! Кто-нибудь знает, где патруль?
Ему ответили не сразу — сквозь гул ветра и лязг дверей пришлось повторить. Наконец из двери выглянул солдат с папиросой в зубах.
— Какой патруль?
— Тот, что должен был пройти у складов! Два раза по кругу уже должен был пройти!
— Не знаю. Меня не ставили.
— Как это — не знаешь?
Солдат пожал плечами с равнодушием человека, которого каждое утро спрашивают о том, чего он знать не может, и скрылся внутри. Часовой выругался сквозь зубы, снова поднял бинокль — и увидел, как двое заключённых входят в мастерскую и как один из них, прежде чем закрыть за собой дверь, обернулся и посмотрел вдоль прохода — коротко, профессионально, по-воровски. Это движение показалось часовому подозрительным до спазма под ложечкой: так не оборачиваются покорные рабы, так оборачиваются люди, которым есть что скрывать. Рука его уже потянулась к рычагу сигнализации, но в этот момент внизу, от административного корпуса, появился немецкий унтер-офицер. Тот шёл быстро, держа под мышкой папку, и по самой его походке было видно, что человек этот давно и привычно раздражён.
— Почему на постах никого нет? — крикнул он, ещё издали, обращаясь к солдатам у прохода.
Ему никто не ответил — только переминались с ноги на ногу и прятали глаза. Унтер-офицер остановился, перевёл взгляд со склада на мастерские, с мастерских на пустую проходную, и резко повернулся к караульному помещению:
— Где смена?
Из дверей вышел дежурный, вытянувшись.
— Должна была прибыть, господин унтер-офицер.
— Должна была? А где она?
Дежурный замялся, и в этой паузе было больше вины, чем в любом признании.
— Я не знаю.
Унтер-офицер побагровел так, что стало видно даже со второй вышки.
— Немедленно проверить все посты! Всех, кто в казарме — в ружьё!
Он ещё не понимал, что именно происходит. Ему казалось, что кто-то допустил обычную служебную небрежность, что солдаты задержались в столовой, перепутали время, заснули в тёплом углу или решили по глупости нарушить порядок, — и он всерьёз, всей силой своего офицерского упрямства не хотел верить в другое объяснение, потому что другое объяснение начиналось со слова, которого он боялся больше холода, больше начальства, больше рапорта в вышестоящую инстанцию. Это слово стояло где-то на границе его сознания, чёрное и огромное, и он отталкивал его, как отталкивают простуженный кашель, — но оно уже стояло за его спиной, вошло в лагерь вместе с пустыми постами и ждало своей минуты.
Восстание.
Алёша увидел, как по двору быстро прошли двое немецких солдат. Они направлялись к мастерским почти бегом, и один из них на ходу передёрнул затвор автомата — коротко, машинально, привычным движением. За ними появился ещё один, затем четвёртый; солдаты переговаривались между собой глухими, торопливыми голосами, беспрестанно оглядываясь по сторонам, и от этого взгляда по спине у людей бежал холод, потому что вглядывались они не в горизонт, как обычно, а в самих заключённых, в их лица и руки.
Работа постепенно замедлялась. Заключённые всё чаще поднимали головы, стараясь понять, что происходит; одни продолжали переносить кирпичи чисто машинально, уже не чувствуя тяжести, другие замирали возле тележек, словно не могли решить, куда двигаться дальше и имеет ли вообще смысл куда-то двигаться. Надзиратели начали кричать, требуя, чтобы все вернулись на места, но в их голосах впервые за долгие месяцы прозвучала не отработанная ярость, а настоящая, сырая нервозность — крик людей, которые сами перестали понимать, на кого кричат.
Алёша почувствовал, как у него пересохло во рту и стало трудно глотать. Он понял, что произошло нечто важное, что утро, которое он прожил в тоскливой уверенности, будто всё отменено, вдруг перевернулось, и всё отменено оказалось совсем в другую сторону. И всё же он не мог поверить, что это действительно началось. Ещё пару часов назад он убеждал себя, что восстание отложили, что подпольщики передумали, что их план раскрыли и всё кончено, — и даже пытался внушить себе, что лучше ничего не ждать, потому что надежда в лагере была опаснее страха: страх лишь съедал изнутри, а надежда убивала. Теперь он стоял среди двора с кирпичом в руках и видел, как немцы теряют привычную уверенность на глазах: они оглядывались, торопливо пересекали двор, заглядывали в помещения и возвращались ни с чем, не получая ответов на свои вопросы. Даже инженер с ведомостью — тот самый, который каждое утро с ювелирной придирчивостью считал клейменые плашки, — стоял теперь у ворот, забыв про счёт, комкая в руках свою дерюжную папку и что-то требовательно спрашивая у часового. И то, что инженер забыл про кирпич, показалось Алёше самым громким знаком из всех: раз уж остановился счёт, значит, рушилось что-то большее, чем распорядок.
Где-то хлопнула дверь — сильно, зло. Издали донёсся резкий окрик, а затем наступила короткая тишина, нарушаемая только глухим стуком инструментов и ветром, гоняющим снег по плацу.
Алёша посмотрел на людей рядом. Пожилой мужчина с седой щетиной, всю зиму работавший рядом с ним молча и ровно, как машина, стоял теперь, опустив голову, и медленно, бессмысленно перебирал в руках обрывок верёвки, продевая его сквозь пальцы и не замечая этого. Другой, молодой и худой, с большими детскими ушами, продолжал переносить кирпичи, но пальцы у него заметно дрожали, и очередная плашка выскользнула, ударилась о борт тележки и раскололась — и никто, ни надзиратель, ни инженер, не крикнул на него и не подошёл со своей дубинкой. Это тоже было знаком — может быть, самым страшным из всех: мир, в котором битый кирпич карался избиением, уже умирал.
Они тоже ждали. Все ждали. И никто не знал, сколько ещё осталось до той минуты, когда привычный лагерный порядок рухнет окончательно, — и знал ли вообще хоть кто-нибудь, что должно прийти на смену этому порядку.
За пределами лагеря, среди голых деревьев и наполненных весенним паводком канав, двигались люди.
Они шли небольшими группами, с разрывом в десятки шагов, стараясь не выходить на открытые участки и держаться подальше от накатанных дорог, где утренний свежий снег мгновенно выдал бы следы. На них была тёмная, неприметная одежда, стёршаяся под цвет зимнего леса, а оружие они несли обмотанным тряпьём и мешковиной, чтобы сталь не блеснула на свету и не заметила себя ни одной случайной искрой. Ветер тянул с открытых полей, забирался под воротники, выедал глаза слезами и заставлял сильнее сжимать ремни на плечах и чаще считать шаги.
Впереди двигался человек, который знал дорогу — шёл чуть сутулясь, время от времени сверяясь с приметами, которых никто, кроме него, не видел: изгиб канавы, сдвоенная берёза, наклон столба. Возле края леса он вдруг остановился и поднял руку, и остальные замерли так же мгновенно и бесшумно, как останавливаются только люди, которых этому учила не школа, а сама эта жизнь, эти леса и эта война.
Вдали, за деревьями, сквозь сизую муть проступали вышки лагеря. На одной из них медленно, как на часах, поворачивался часовой; чуть дальше над крышами бараков поднимался ровный серый дым — мирный, почти домашний, если не знать, над чем он поднимается. Оттуда, из-за леса, сейчас не доносилось ни звука — и именно эта тишина была тревожнее любого грохота, потому что тишина могла оборваться в любую сторону.
Люди молчали. Каждый в эти секунды думал о своём — о доме, которого нет, о тех, кого нет, о том, что через несколько сотен шагов будет решаться всё, — и молчание их было плотным, как перед грозой.
В лагере уже начиналось то, ради чего они пришли, но пока никто за его пределами не знал, насколько далеко зашли заключённые, что с подпольем, которое должно занять свои места со стороны города, успели ли немцы понять и сколько времени у них осталось до того, как по всему лагерю взвоет сирена и встанут к пулемётам расчёты на вышках. Человек впереди достал часы, спрятанные глубоко под рукавом, посмотрел на циферблат, затем снова на вышки — и спрятал часы.
— Пора, — тихо сказал он.
Группа двинулась дальше, ломясь сквозь редкий подлесок, растворяясь среди голых деревьев, как вода уходит в песок.
А в лагере в это время немецкий унтер-офицер уже кричал, требуя собрать всех способных носить оружие у административного корпуса; ему никто не мог объяснить, куда исчезли люди с постов, и от этой необъяснимости крик его становился всё злее и надрывнее. Заключённых медленно, одного за другим, начали оттеснять от мастерских и складов, и в этом движении уже чувствовалась нарастающая, паническая дрожь. И именно тогда, когда Алёша, нагнувшись за очередным кирпичом, выпрямился с ним в руках и посмотрел в сторону склада, он впервые услышал выстрел.
Один — короткий, сухой, ни на что из привычных лагерных звуков не похожий. Кирпич выскользнул у него из ослабевших пальцев. Выстрел, который услышал Алёша, прозвучал совсем близко — за стеной складского корпуса, сухо и буднично, словно кто-то нарочно расколотил толстую доску, — но почти сразу его заглушил другой звук: далёкий, глухой и раскатистый, донёсшийся со стороны города, откуда-то из-за лагерных построек и голых деревьев. На мгновение показалось, будто там, за стенами и колючей проволокой, рухнуло что-то тяжёлое, каменное, вековое, — так рушится крыша под мокрым снегом или оседает в воду старый мост. Алёша замер с протянутой к тележке рукой. Он ещё не знал, что этот звук был не обвалом, а взрывом, и что прогремел он не в лагере, а в городке, у полицейского участка, куда по всей осторожности должен был уйти любой наряд, которого лагерь мог бы вызвать на помощь: подполье начинало не с проволоки, а с той стороны, откуда ждали подмогу, — как и договаривались той ночью, под глухой стук в стену барака.
Немецкие охранники тоже услышали стрельбу, и по тому, как они отреагировали, Алёша понял: они не были готовы — ни сегодня, ни вообще. Один из них резко обернулся в сторону города, пригнувшись, как пригибаются от ветра; другой побежал к административному корпусу, размахивая автоматом и выкрикивая приказы, которые глохли в собственном эхе. Через несколько секунд над двором поднялся такой многослойный шум — крик, топот, лязг дверей, лай встревоженных собак, — что отдельные слова уже невозможно было разобрать. Из караульного помещения выбежал солдат с проводом в руках и что-то кричал о связи; кто-то вторил ему, что телефон мёртв уже с рассвета, что в трубке тихо, будто провод перерезан, — и в лагере повисла особая, клеящая тишина понимания: они остались одни. Никто не мог ни вызвать подкрепление, ни доложить наверх, ни даже узнать, что происходит в городе, — и именно поэтому каждый охранник вдруг почувствовал себя не представителем непобедимой власти, а человеком, запертым за той же колючей проволокой, только с другой стороны.
Со стороны города донеслась новая очередь. Теперь стреляли уже не одиночными выстрелами: звуки сливались в короткие, яростные автоматные очереди, между которыми сухо и старательно пощёлкивали винтовки, — и по тому, как быстро менялся характер стрельбы, как она то затихала, переходя в редкую перестрелку, то вспыхивала с новой силой, сползаясь ближе, Алёша понял, что там, за деревьями, идёт настоящий бой, что кто-то атакует, а кто-то защищает уже обжитые, привычные стены. Сердце его стучало глухо и часто, и мысль, которая вспыхнула тогда, при звуке первого выстрела, теперь уже не исчезала, не гасла, а разгоралась, требуя признания: началось. Это началось — то самое, безымянное, о чём здесь месяцами говорили шёпотом, условными фразами про «толстого» и про «второго».
— Назад! Всех назад! В лагерь! — закричал немецкий унтер-офицер, выбегая на площадку перед мастерскими; папка, с которой он не расставался всё утро, была брошена в снег и лежала теперь раскрытая, забытая. — Быстро! Всем немедленно вернуться! — Он размахивал пистолетом, указывая на узкий проход между корпусами, и в голосе его уже слышалась не командирская злость, а паника, которую он пытался выдать за распорядительность.
Охранники начали сгонять заключённых с рабочих мест. Одни торопливо, почти не глядя, подталкивали людей прикладами, другие кричали, требуя, чтобы никто не отставал и не разбегался, — и в этих криках уже не было прежней уверенной силы: люди с оружием сами не знали, откуда в следующую минуту может прийти удар. Те, кто работал у складов, бросали тележки и ящики; заключённые возле мастерских высыпали во двор, вжимая головы в плечи, стараясь не попасться под горячую руку озверевшим солдатам, и десятки ног в разбитой обуви ломали наст сухим, страшным хрустом.
Алёша стоял возле стены, не понимая, куда ему двигаться. Он ждал этого дня, думал о нём ночами, представлял первые минуты до мелочей — и вот теперь, когда эти минуты настали, происходящее казалось настолько невероятным, настолько непохожим и на страх, и на надежду, что он не мог заставить себя поверить в собственные глаза. Восстание началось — само слово, даже мысленно, было огромным и чужим, как имя Бога, которое произносят один раз в жизни. И всё же он по-прежнему не знал, что делать: куда бежать, к кому присоединиться, чем помочь — и вся его долгая внутренняя готовность рассыпалась при первом же столкновении с настоящим, живым, грохочущим хаосом.
— Ты чего застыл?! — крикнул охранник, подбегая к нему; лицо у немца было красное, глаза белые, как у испуганной лошади.
Алёша дёрнулся и поспешил присоединиться к толпе заключённых, которую уже гнали к баракам. Люди двигались тесной, беспорядочной массой, спотыкались, толкались, падали на землю и снова поднимались, и никто — ни надзиратели, ни заключённые — не понимал толком, куда их гонят и что будет дальше. Немцы пытались выстроить людей в ряды по старой привычке, но сами уже не могли понять, откуда ждать следующего удара, и потому ряды получались кривые, рваные, мёртвые.
И в этот момент из мастерской раздался выстрел.
Он прозвучал так резко и неожиданно, что заключённые невольно пригнулись, всем строем, как трава под ветром. Охранник, который только что подгонял Алёшу, обернулся и замер, словно не сразу понял, что произошло, — и, наверное, в первую секунду отказался верить в единственно возможное объяснение. Следом раздался крик — короткий, захлёбывающийся, людской.
Алёша поднял голову и увидел, как на ближайшей вышке часовой внезапно пошатнулся. Его силуэт на фоне серого неба качнулся, руки взметнулись вверх, будто он пытался ухватиться за воздух, а затем он рухнул вниз и исчез за деревянным ограждением площадки — просто, буднично, как падает куль с мукой. Позже Алёша узнает то, что было задумано задолго до этого утра: винтовку, укороченную почти до половины, месяцами прятали в мастерской, вставив её в рукояти столярных пил, — из тех самых вещей, которые так незаметно исчезали и так незаметно появлялись, — и человек у окна ждал не сигнала даже, а правильного расстояния и правильной фигуры в прицеле, потому что вышку нельзя было брать с земли: её можно было только освободить сверху.
На мгновение всё вокруг словно замерло — и стрельба, и крики, и сами люди, будто мир делал вдох. Потом кто-то закричал, и крик этот, начавшись в одном месте, подхватился десятками глоток:
— На вышке! На вышке!
Немецкие солдаты заметались ещё сильнее. Один бросился к лестнице ближайшей вышки, другой вскинул автомат, целясь куда-то в сторону мастерских, но не решаясь стрелять — то ли в толпу, где мешались свои и чужие, то ли вообще, потому что приказов не было, а приказов не было, потому что телефон был мёртв. Унтер-офицер, стоявший возле прохода, обернулся и начал выкрикивать приказы, которые уже никто не слушал, — ни солдаты, ни заключённые, ни, кажется, он сам.
А Алёша смотрел на вышку.
Там, у основания лестницы, появился Сергей. Он возник почти незаметно, словно всё это время находился неподалёку — за поленницей, за углом, в тени дровяного сарая, — и только ждал подходящего момента, который и наступил в ту секунду, когда вышка опустела. Сергей быстро оглянулся по сторонам, убедился, что рядом нет немцев, полез наверх — быстро, но без суеты, цепляясь за скользкие перекладины, на мгновение задержавшись у самой площадки, где надо было успеть перескочить через ограждение. У Алёши на несколько секунд оборвалось дыхание.
Через несколько секунд Сергей показался снова — уже возле пулемёта.
Он наклонился над оружием, что-то сделал с ним ловкими, привычными руками — сорвал чехол, отдёрнул зажим, подал ленту, — и тяжёлый ствол медленно, тягуче повернулся, ведя себя по дуге, в сторону лагерного двора. Только теперь Алёша понял замысел, просто и страшно, как всё гениальное: пулемёт на вышке всё утро смотрел вниз, на заключённых, и был главной силой лагеря; теперь он смотрел туда же — но порядок вещей перевернулся. Пулемёт держал уже не толпу, он держал проходы, двери караульного помещения и углы, из которых могли выскочить солдаты, — и этим одним поворотом ствола Сергей сделал крышей для тысячи людей то, что ещё час назад было для них небом с грозой.
У Алёши перехватило дыхание. Он знал Сергея как одного из тех спокойных, немногословных людей, которые держали на себе всё подполье, но никогда прежде не видел его таким. Сейчас на вышке стоял человек, от которого в прямом смысле зависело, кто сможет пройти через двор, а кто останется лежать на земле, — и было в его позе, в том, как он стоял за пулемётом, расставив ноги, что-то настолько непохожее на прежнего Сергея, что Алёша почувствовал благоговейный, почти детский страх. Сергей оглядел лагерь сверху, неторопливо, по секторам, как смотрят не глаза, а прицел. Алёша не мог разобрать выражения его лица, но почему-то был уверен: тот искал кого-то среди заключённых — проверял, на месте ли люди, которые должны были быть на своих местах. Их взгляды не встретились. В следующую секунду со стороны города донёсся новый грохот — ближе, плотнее, ближе.
Немцы окончательно потеряли управление.
Одни охранники продолжали сгонять заключённых к баракам, действуя уже по одной инерции многолетней привычки; другие, наоборот, бежали к воротам, пытаясь собственными глазами понять, что происходит за пределами лагеря, потому что слух врал, телефон молчал, а верить надо было чему-то. Несколько солдат заняли позиции у прохода между корпусами, но почти сразу оттуда раздался яростный треск, звон, крики — и они бросились обратно, бросив мешки с песком, которые не успели даже сложить в укрытие.
Заключённые уже не двигались строем. Люди жались друг к другу, пригибаясь, стараясь укрыться за стенами и хозяйственными постройками; некоторые падали на землю, закрывая головы руками, другие, наоборот, на четвереньках пробирались ближе к баракам, надеясь найти там укрытие, или тянулись к знакомым, к своим, как тянутся в бурю друг к другу утки в стае. Алёша оказался возле стены старого корпуса и вдруг увидел, как из-за дальних строений выбежали несколько человек в немецкой форме.
Сначала он решил, что это охранники, возвращающиеся с постов, — форма есть форма, и глаз первым делом цеплялся за неё. Но потом заметил, что они двигались иначе: не по-уставному, не по-хозяйски, а торопливо и низко, как бегают люди, за которыми охотятся. Один из них бежал, придерживая автомат у груди, бережно, как несут ребёнка; другой постоянно оглядывался назад, словно проверяя, не отстал ли кто-нибудь из своих. За ними появились ещё двое, и один из них на ходу, не сбавляя шага, сорвал с головы ненавистную немецкую фуражку, зашвырнул её в снег и побежал дальше с простоволосой, стриженной почти наголо головой, — и этот жест, больше всяких слов, сказал Алёше, кто перед ним.
Он не успел понять больше ничего, потому что в этот момент со стороны города раздалась длинная автоматная очередь, сползшая совсем близко, к самой внешней ограде. Немцы, находившиеся во дворе, бросились врассыпную: кто-то упал за опрокинутой тележкой, кто-то спрятался за углом котельной, кто-то влетел в дверь административного корпуса, не закрыв её даже. Охранник, стоявший возле бараков, закричал, приказывая заключённым лечь на землю, но его голос — голос, который ещё вчера был законом, — утонул в общем гуле, как камень в болоте.
И тогда Алёша увидел людей за внешним ограждением.
Они двигались со стороны города, появляясь из-за строений, из канав, из-за голых деревьев небольшими, дисциплинированными группами. Некоторые были одеты в гражданское — в городские пиджаки поверх тулупов, в рабочие ватники; другие носили немецкие шинели и куртки, поверх которых были повязаны тёмные полосы ткани, чтобы в суматохе свои не перепутали своих и никто не погиб от руки соседа. У многих за плечами висели винтовки, у некоторых в руках были автоматы, а у одного — две ручные гранаты, подвешенные к ремню, болтались при каждой перебежке.
Они не бежали беспорядочной толпой — и именно это поразило Алёшу сильнее всего, потому что он всегда представлял штурм лавиной, криком, столпотворением. Люди шли вперёд, укрываясь за постройками и перебегая от одного укрытия к другому, по чьему-то невидимому, заранее расписанному счёту: группа — перебежка — прижаться — группа. Впереди двигался высокий мужчина в тёмной куртке, без шинели, на вид самый незаметный из всех. Он коротко указывал рукой направление — не размахивая, не крича, а именно указывая, экономно и точно, как работает рука мастера, — и остальные следовали за ним, как вода следует за руслом.
Алёша не знал, кто этот человек. Он никогда прежде не видел его и не слышал его голоса; это имя не произносилось даже шёпотом в тех углах барака, где Алёше позволялось находиться. Но в том, как уверенно мужчина двигался под огнём, как будто смертельная опасность была для него не стихией, а погодой, была такая спокойная, выверенная сила, что мальчик невольно следил за ним, забыв о собственной тревоге. Рядом с высоким шёл человек в немецкой форме, с автоматом на груди и тёмной повязкой поверх рукава; он что-то сказал, наклонившись к спутнику, и тот быстро кивнул, взглянув на часы.
Немецкие партизаны и городские подпольщики заняли свои позиции.
Алёша увидел одного взрослого мужчину, которого он уже видел. Он понял это не сразу — мозг отказывался соединять знакомое лицо с этой реальностью из барака, со снегом, с проволокой, с собственной жизнью, — а когда понял, почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло, отчаянно, радостно, до слёз. Это был один из взрослых, который был рядом с Валеркой в их минутную встречу. Они пришли. Подпольщики, о которых шептали в лагере, — не легенда, не сказка для поддержания духа, не байки отчаявшихся, — дошли до самой проволоки. И впереди них шёл человек, которого Алёша пока не знал, — товарищ Андрей, о котором он знал только то, что знает всякий, кто месяцами ждёт помощи: где-то есть тот, кто придёт.
Стрельба со стороны города становилась всё ближе.
Люди, двигавшиеся к лагерю, уже достигли внешних строений — конюшен, склада торфа, развалин старого карантинного блока, — и держались за них, как за парапет. Впереди слышались короткие, отрывистые команды, за ними — треск автоматных очередей и глухие удары, от которых дрожали стены и с крыш осыпалось серебристое стекло инея. Алёша прижался к холодной кирпичной кладке, чувствуя ладонью шершавое клеймо на плашке, и попытался разглядеть происходящее сквозь снежную стену.
Он видел, как один из подпольщиков вдруг споткнулся на бегу и осел, как мешок, а двое других, даже не остановившись, подхватили его под руки и потащили за угол — из огня, но не из боя. Видел, как мужчина в тёмной куртке остановился посреди простреливаемого места, будто тут, а не где-нибудь, было самое безопасное, оглянулся на своих людей, что-то сосчитал губами — Алёше казалось, что именно сосчитал, — и снова двинулся вперёд, к воротам.
В этот момент на вышке ожил пулемёт.
Очередь ударила над самым двором, коротко и зло, и немцы, находившиеся возле прохода, поспешно бросились в укрытие, побросав всё, что держали в руках. Алёша не сразу понял, кто именно стреляет, — а потом увидел Сергея, который стоял за пулемётом, пригнувшись за деревянным ограждением, и бил короткими, точно отмеренными очередями, словно нарочно берёг патроны, словно знал, что каждый патрон сегодня — это чей-то лишний шаг к проволоке.
Внизу заключённые начали подниматься. Кто-то бросился к баракам, куда-то внутрь, к своим нарам, к своим котомкам, к своей прошлогодней, нищей, драгоценной поклаже; кто-то, наоборот, направился к мастерским и складам, как условились; несколько человек выносили и оттаскивали в сторону раненых, а другие молча откатывали упавшие тележки, расчищая проходы, — и в этих движениях уже угадывалась не паника, а зачатки порядка, чья-то воля, вложенная в людей заранее. Алёша услышал знакомый голос:
— Не стойте на открытом месте! К стенам! Быстрее!
Это кричал заключённый, работавший с ним у склада, — тихий, серый человек, который за целый год не сказал при Алёше и десяти слов, — и теперь он стоял посреди двора, широко раскинув руки, и командовал, и голос у него был совсем другой, не серый. Алёша оглянулся и увидел, что тот машет рукой, указывая на узкий проход между корпусами, и мальчик уже хотел двинуться туда, повинуясь этому голосу, как повинуется река направлению русла.
Но в этот момент из-за стены показались двое немцев. Один держал в руке пистолет, другой — автомат с примкнутым магазином. Они заметили кучку заключённых у стены, переглянулись и направились прямо к ним, пригнувшись, — и по тому, как они шли, Алёша понял, что они решили не отгонять, а именно здесь и сейчас расстрелять всех, кто находился у них на пути.
Алёша прижался к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Он не знал, успеет ли кто-нибудь прийти на помощь, и впервые за день мысль о том, что он не увидит мать, что всё это закончится здесь, у глухой стены, подле брошенных кирпичей, была осязаемой и близкой, как собственное дыхание на морозе.
Но прежде чем немцы приблизились на нужную дистанцию, со стороны мастерских раздался короткий крик, а затем тяжёлый грохот сорванной с петель двери. Оба охранника резко обернулись — на долю секунды, на полсекунды, — и этой заминки оказалось достаточно, чтобы из-за угла на них бросились несколько заключённых. Алёша успел увидеть только несколько движений: летящую навстречу лицу горсть песка, зачерпнутого, должно быть, ещё утром и унесённого в кармане; вспыхнувший, согнувшийся от обиды и слепоты силуэт молодого охранника; короткую, грязную, отчаянную возню в грязи; глухой удар чем-то тяжёлым, самодельным и выстраданным. Потом чей-то голос — спокойный и распорядительный, как будто так было всегда:
— Оружие забрать! Быстро! Патроны тоже!
Когда Алёша снова выглянул из-за стены, немцев уже не было видно — только глубокие следы в грязи с остатками снега, брошенный пистолет, который кто-то уже подбирал, и тёмное пятно. Зато один из заключённых — тот самый молодой и худой, у которого с утра дрожали руки, — держал теперь в руках автомат, и руки его больше не дрожали. Он прижимал оружие к груди и смотрел на него так, как смотрят на возвращённого из мёртвых.
И тогда Алёша окончательно, до последней глубины понял: прежней жизни в лагере больше не будет — ни сегодня, ни когда-либо. Больше не будет сирены, выводящей на построение, не будет столбиков по пять, не будет нищего расчёта минут и крошек, не будет молчаливых глаз, опускаемых при встрече. Всё, что было законом ещё утром, теперь лежало в грязи брошенным, как та немецкая фуражка, как раскрытая папка инженера, как кирпичи с клеймом, расколотые и никому не нужные: счёт был отменён — навсегда, всеми, отныне.
Где-то там, за дальними мастерскими, была женская зона, мать, «О ней тоже подумали» — и Алёша заставил себя не сорваться, бежать через простреливаемый двор сейчас было бы не спасением, а предательством, потому что там, в дыму и гуле, уже работали люди, которым он мог верить по одному только тому, что они были людьми и были с ним. Восстание началось. Ворота лагеря стояли впереди, и к ним через снег и грязь перебежками, цепочкой, экономно и неотвратимо, шли люди из города и совсем близко из леса, на расстоянии одного крика.
Продолжение следует…