Сократ и Ксантиппа - то, чего нельзя доказать, но

Сократ и Ксантиппа: то, чего нельзя доказать, но трудно не увидеть

Я совершенно не собираюсь доказывать, что Сократ любил Ксантиппу.

Как можно доказывать чувства другого человека — тем более человека, умершего двадцать пять веков назад?

Любовь не оставляет нам математической формулы. Она не является историческим документом, который можно положить на стол и сказать: вот, здесь всё доказано.

Но есть вещи другого порядка.

Иногда сама природа человеческих отношений говорит нам больше, чем отдельная фраза, записанная позднейшими авторами.

И именно так я смотрю на историю Сократа и Ксантиппы.

Попробуем на минуту снять с Сократа ореол великого философа.

Да, мы знаем великого Сократа.

Но если посмотреть на него просто как на человека?

Он почти не зарабатывает денег. Он не строит карьеру. Он не сидит дома и не занимается хозяйством. Он ходит по Афинам, разговаривает с кем угодно, вступает в бесконечные разговоры, спорит, задаёт вопросы, учит, думает.

А рядом с ним находится женщина.

Женщина, которая ведёт хозяйство, заботится о детях, стирает, мелет зерно, ищет деньги на самые простые вещи, ждёт мужа, который может прийти домой далеко за полночь, уставший, босой, в пыльной и рваной одежде.

И при этом она остаётся с ним.

Не день.

Не год.

Не потому, что он богат.

Не потому, что он может обеспечить ей положение.

Не потому, что он оставляет ей наследство.

У них рождаются дети.

Трое сыновей.

И особенно трудно мне пройти мимо последнего.

Потому что этот последний ребёнок появляется тогда, когда Сократу уже около семидесяти лет.

Я не говорю, что это математическое доказательство любви.

Нет.

Я вообще не думаю, что человеческие чувства можно доказывать таким способом.

Но я человек, проживший немало лет собственной жизни. И я смотрю на эту историю не только глазами читателя древних текстов.

Я смотрю на неё глазами человека, который знает, что такое прожить рядом с другим человеком годы, увидеть, как меняется жизнь, как рождаются дети, как меняется сам человек, как возникают усталость, раздражение, забота, привычка, нежность, обиды, прощение.

И поэтому я просто не могу посмотреть на эту историю и сказать: перед нами всего лишь «сварливая жена великого философа».

Мне этого недостаточно.

Потому что существует сама ткань человеческой жизни.

Ксантиппа могла сердиться.

Она могла кричать.

Она могла быть резкой.

Она могла не выдерживать его ночных возвращений, бедности, детей, бесконечных разговоров и той жизни, которую он ей оставлял.

Но за всем этим существует другое.

Она продолжала быть рядом.

Она продолжала заботиться о нём.

Она продолжала рожать от него детей.

И, если верить сохранённому преданию о последнем ребёнке, продолжала быть его женщиной тогда, когда ему уже было около семидесяти.

Вот здесь мне трудно принять образ «мегеры», который так удобно пережил века.

Потому что люди редко проживают рядом друг с другом такую жизнь без какой-либо глубокой внутренней связи.

Можно назвать её привычкой.

Можно назвать её долгом.

Можно назвать её терпением.

Можно придумать ещё десяток слов.

Но тогда остаётся вопрос: почему она всё-таки оставалась?

И этот вопрос для меня гораздо важнее, чем позднейшие насмешки над её характером.

Есть ещё одна вещь, которая кажется мне чрезвычайно важной.

Ксантиппа — не Аспасия.

И это существенно.

Мы можем представить себе, что Аспасия могла привлечь Сократа блеском разговора, силой ума, интеллектуальным присутствием. Здесь всё понятно: великий ум встречает другой ум.

Но Ксантиппа не была Аспасией.

И поэтому мне кажется слишком простой мысль, будто Сократ мог «покорить» её своим умом.

Возможно, он покорил её совсем другим.

Тем, что мы между собой называем просто человечностью.

Может быть, он был с ней добр.

Может быть, умел смеяться.

Может быть, умел слушать.

Может быть, умел смотреть на неё не как на женщину, которая должна обслуживать великого философа, а как на человека.

Мы не знаем.

И я не хочу этого выдумывать как исторический факт.

Но я знаю одно: в моей пьесе Сократ впервые говорит о ней не глазами своих учеников и не глазами позднейшей традиции.

Он смотрит на неё как мужчина на женщину, с которой прожил жизнь.

И тогда возникает совершенно другая Ксантиппа.

Та, чьи руки устали от мельницы, стирки и детей.

Та, чей рот мог ругаться, но чьи пальцы, как говорит мой Сократ, лечили его тело.

Та, которая могла кричать на него — и всё равно ждала его возвращения.

И здесь появляется моя собственная, очень простая мысль.

Дети не рождаются из одной только терпеливости.

В моей пьесе Сократ говорит:

«Les enfants ne naissent pas de la patience, Xanthippe. Les enfants naissent du feu.»

Я понимаю, что это не историческая формула.

Это моя художественная формула.

Но за ней стоит человеческое наблюдение, которое я не могу отбросить.

Трое детей — это уже целая совместная жизнь.

А последний ребёнок, появившийся на закате жизни Сократа, для меня становится особенно сильным безмолвным свидетелем того, что между этими двумя людьми существовала связь, которую слишком легко сегодня заменить одним словом — «сварливая жена».

Я не утверждаю, что знаю, что чувствовал Сократ.

Я не утверждаю, что знаю, что чувствовала Ксантиппа.

Я утверждаю только другое:

я не могу смотреть на сохранившуюся картину их жизни и видеть в ней только терпение женщины рядом с великим человеком.

Мне кажется, что человеческая жизнь сама сопротивляется такому прочтению.

И здесь я неизбежно смотрю на эту историю и с высоты собственной прожитой жизни.

Не потому, что мой опыт может объяснить жизнь Сократа.

Не может.

Две тысячи пятьсот лет не исчезают только потому, что человеку кажется, будто он что-то понял.

Но прожитые годы дают тебе возможность узнавать некоторые вещи не из книг.

Ты начинаешь понимать, что совместная жизнь состоит не из красивых фраз.

Она состоит из усталости.

Из раздражения.

Из денег, которых не хватает.

Из детей.

Из болезней.

Из ожидания.

Из возвращений домой.

Из того, кто ночью подаст воду.

Из того, кто вымоет грязь с твоих ног.

Из того, кто может на тебя накричать — а через минуту всё равно поставить перед тобой чашу.

И вот эту человеческую правду я вижу в истории Сократа и Ксантиппы.

Поэтому я не хочу говорить: «Я доказал, что они любили друг друга».

Нет.

Это было бы нелепо.

Я говорю гораздо скромнее.

Но, пожалуй, и гораздо увереннее:

если мы не осмеливаемся назвать это любовью — потому что не имеем права говорить за мёртвых, — то назвать это глубокой человеческой привязанностью мы уже можем.

А дальше пусть каждый думает, что хочет.

Потому что перед нами есть женщина, которая осталась рядом с бедным, непрактичным, постоянно отсутствующим в доме философом.

Есть мужчина, который в конце жизни смотрит не на своих учеников, не на Афины, не на свою славу, а на неё и на своего ребёнка.

Есть трое сыновей.

И есть последний ребёнок, появившийся тогда, когда этот человек уже стоял на пороге семидесятилетия.

Для меня этого достаточно не для математического вывода.

Для человеческого взгляда — более чем достаточно, чтобы остановиться перед этой историей и сказать: здесь было что-то очень глубокое.

И именно поэтому мне захотелось дать Ксантиппе возможность наконец заговорить самой.

Т.Д.