Вьючная падаль

У каждого есть момент, о котором потом не хочется вспоминать. Не потому, что страшно. Страшного там уже почти не было. А потому, что в тот момент ты про себя всё понял. До донышка. И увиденное не понравилось.

Это был ноябрь 2025 года. Неделя стояла такая, что не разберёшь, где день, а где ночь. Всё слиплось в одну грязную, холодную, вонючую массу: сырой блиндаж, промёрзшие берцы, пустой желудок, треск в рации, редкие прилёты, от которых уже не вздрагиваешь, потому что задолбался вздрагивать. Из укрытия лишний раз не высовывались. Не потому что берегли себя. Просто снаружи тебя в любой момент могла разорвать фпв в кровавую кашу, а внутри хотя бы разрывало не сразу и тело могло остаться относительно целым.

С водой была дрянь. Пол-литровую бутылку я тянул третий день, цедил по глотку, как старик лекарство. Из еды - галеты. Сухие, пресные, злые. Они не насыщали, а только царапали горло и напоминали, что ты ещё живой, раз можешь эту дрянь жевать. Курева не было давно. Я уже ловил себя на том, что по ночам мне снится сигарета. Не жена, не дом, не мирная жизнь - сигарета. Просыпаешься и понимаешь, до какой скотской простоты тебя уже разобрало.

Потом по рации передали, что на точку прорвалась машина с бензином и продуктами. Три километра. Всего-то. На бумаге - ни о чём. Ногами - целая отдельная война. Мой пилот дрых в спальнике, как мёртвый, только иногда дёргался во сне. Будить его я не стал. Или пожалел. Или просто не захотел ни с кем делить эту дорогу. Уже не помню.

Я вылез наружу, вдохнул ледяной воздух. Небо висело низко, тяжёлое, как налитое свинцом. Снег лежал на полях серыми клочьями. Броню не надел. Назад надо было тащить воду, бензин, жратву. Двадцать литров бензина, десять литров воды, плюс сухпаи и сигареты — и всё, ты уже не человек, а вьючная падаль, которая ползёт и молится, чтобы выдержали лямки рюкзака. Жгуты, бинты, обезбол сунул по карманам. Этот смешной фронтовой ритуал: как будто если тебя разнесёт на куски, ты успеешь себе чем-то помочь.

Шёл лесополосой. Навстречу попадались свои. Серые дица, красные глаза, земля на штанах, обветренные и опухшие руки. Кто-то кивал, кто-то молча тянул ладонь. Все всё понимали. На войне вообще быстро кончаются слова. Остаются только звуки: чавканье грязи, кашель, мат, рация, далёкий разрыв, скрип зубов по ночам.

Потом меня прижало по нужде. Отошёл в сторону, расстегнул ширинку, посмотрел вниз и увидел густую тёмную мочу, почти коричневую. Организм уже жрал сам себя. Воды нет, сил нет, внутри всё суше, чем в старой сухой коряге. Постоял, застегнулся, пошёл дальше. Будто так и надо.

Снег повалил крупнее. Лип в лицо, таял на ресницах, стекал за шиворот. А я уже шёл как в дурмане. Под ногами чавкало мерно, тупо, бесконечно. И это чавканье как будто залезло в голову. Я перестал смотреть под ноги. Перестал слушать небо. Где-то на краю сознания ещё дёргалась мысль: соберись, блять, здесь нельзя так идти, здесь за такую вялость отрывает ноги, руки, голову, здесь за одну секунду превращают человека в тёплую кровавую грязь. Но эта мысль уже не командовала. Она просто скулила как избитая хозяином-алкашом дворняга.

А мне стало всё равно.

Вот это и было самое поганое.

Не героизм. Не страх. Не решимость. А именно это тупое, гнилое равнодушие к тому, что с тобой будет через минуту. Если сейчас под ногой рванёт — ну и ладно. Если с неба прилетит — да и хрен с ним. Если найдут потом по ошметкам мяса в снегу — значит, так вышло. Не смерть страшна. Страшно, когда ты внутри с ней уже согласился.

Я шёл и ловил себя на этой мысли с холодной, липкой ясностью. Не то чтобы хотел сдохнуть. Нет. Хотеть — это тоже сила. А сил не было. Было только одно: чтобы всё это наконец отстало. Холод. Голод. Вонь. Страх. Грязь. Хотелось не смерти. Хотелось, чтобы все закончилось. Любым доступным образом.

Но я, сука, дошёл.

На точке первым делом вцепился в воду. Пил жадно, так, что заболело горло. Потом кто-то сунул сигарету. Дешёвую, вонючую, драгоценную, как последнюю милость. Я затянулся — и меня повело. Потемнело в глазах, пришлось сесть на какой то ящик у дерева, чтобы не упасть на задницу. Сидел, курил, смотрел в это мёртвое небо и чувствовал, как меня по кускам собирает назад. Не надежда. Не радость. Просто возвращается злоба.

Та самая, на которой здесь иногда и держатся.

Злоба на холод. На эту землю. На небо. На тех, кто по тебе бьёт. На тех, кто сидит в тепле и потом будет рассуждать, что там у нас правильно, а что нет. На самого себя - за слабость, за эту внутреннюю готовность лечь и не встать. За то, что на какой-то поганой минуте я уже отпустил себя и почти согласился стать ничем.

Я курил и понимал: стыдно мне будет не за страх. Страх — дело честное. И не за усталость. Устают все. Стыдно будет за ту минуту, когда я внутри сдался. Когда мне стало всё равно, разорвёт меня или нет.

Тогда я поднял руку и показал в небо средний палец.

Не от храбрости.

От злости.

Потому что если ты ещё способен злиться — значит, тебя ещё не доели. Не дожали. Не добили. Значит, внутри ещё шевелится тот, кто упрётся, встанет, потащит на себе бензин, воду, жратву и снова пойдёт по этой проклятой грязи, хотя давно должен был лечь и сдохнуть.

Я сидел под деревом, курил дрянную сигарету и думал только об одном:

Сосать, ****и.

Я ещё живой.