Оправдание радости

В тот год абрикосы созрели раньше обычного. Их приносили в дом в широких корзинах: оранжевые, с красным боком, с продольной бороздкой. Очень сладкие. Сестра моя Есфирь ела их, сидя у раскрытого окна, и смеялась. Три недели назад ей отрезали ногу.
Этот смех и послужил началом дела.
У нас полагали, что несчастье даёт человеку особое право говорить с небом. Для увечных оставляли передние места на общих молениях; вдов освобождали от некоторых повинностей; потерявшим детей позволяли первыми прикасаться к праздничному хлебу. Милосердие было настоящее, хотя постепенно обзавелось порядком старшинства. Чужую боль уважали настолько усердно, что всякое её уменьшение вызывало замешательство.
Смех сестры сочли растратой священного достояния.
Первым пришёл её свёкор. Он принёс мясной похлёбки, поправил подушку у неё за спиной, собрал с пола косточки. Потом сел.
— Ты можешь плакать при мне, — сказал он.
— Я знаю.
— Никто тебя не осудит.
— Я знаю.
Он просидел до сумерек, ожидая доверия. Уходя, поцеловал её в лоб с такой обидой, словно она отвергла его подарок.

***

Я тогда составлял обоснование ежегодного обряда Удержания. Работа считалась почётной. Отец завещал мне свои записи, а дед участвовал в установлении самого обряда после большой катастрофы в горах.
Над нашей долиной лежал пласт белого камня. Снизу он казался низким зимним небом; вблизи на нём проступали раковины, спирали, отпечатки плавников. Когда-то здесь, выше виноградников и снеговой границы, была морская глубина. Земля вознесла её со всем содержимым. Нам досталось жить под её окаменевшей тяжестью.
После катастрофы уцелевшие постановили: каждый год следует в подробностях перечислять всё, чего мы боимся. Обвал, горячку, бесплодие, измену, нашествие, голод. Перечень читали вслух; слушатели становились на колени. Считалось, что названные бедствия остаются заключёнными в собственных названиях, а человеческий ужас укрепляет гору.
За семьдесят лет гора больше не падала.
Этого доказательства хватало большинству. Мне требовались ещё три главы.
Я писал о благотворности страха; смех сестры доносился из соседней комнаты и портил построение. Особенно раздражало, что она смеялась без всякого намерения опровергать меня. Однажды я вошёл к ней с листом, желая объяснить различие между личным утешением и общественной обязанностью.
Она попросила раскрыть фрукт.
Внутри оказался червь. Есфирь рассмотрела его с любопытством.
— Вот кому достался целый сад, — сказала она.
Я ушёл, так и не прочитав ей написанного.

***

Спустя несколько дней за сестрой прислали носильщиков с носилками. Её приглашали на общее моление, где пострадавшие должны были предстать перед собравшимися.
Она велела подать лучшее платье.
— Там надевают суровое, — напомнил я.
— Это моё суровое. В нём меня выдали замуж.
Платье было малиновое, с тесными рукавами. Она долго возилась с застёжками; я помогал, сердясь на материю, на её похудевшие руки, на собственную заботливость, которая всё хотела получить взамен.
В молельном дворе уже собрались люди. Стояла жара. Над нами белела древняя морская порода. Я вдруг представил себе её прежнюю жизнь: тёплую солёную толщу, прозрачную мякоть существ, медленное оседание извести. Столько прожитого, столько поглощённого — и всё это теперь нависало над нашей церемонией.
Предстоятель попросил сестру рассказать о своём несчастье.
Она рассказала. Без прикрас: как придавило ногу, как её освобождали, как лекарь поднёс к свету скальпель. Женщины закрывали лица. Предстоятель удовлетворённо кивал, однако Есфирь продолжала: вспомнила утро после горячки, вкус воды, первое мытьё головы, нелепую ссору двух родственниц над её постелью.
Тут она опять засмеялась.
Кто-то уронил кувшин.
— Ты перенесла великое испытание, — сказал предстоятель.
— Да.
— Тебе дана возможность приблизиться к Господу.
— Дана.
— Так употреби её достойно.
Есфирь посмотрела на своё платье, будто именно с ним связывалось затруднение.
— Я и употребляю.
Вечером мне поручили написать заключение о её состоянии.

***

Во сне мне явилась гора, выдолбленная изнутри. В каждом её ярусе шло богослужение. Одни лежали лицами к полу, другие поднимали ладони, третьи сидели неподвижно перед пустым пространством, освещённым огнём. Слова различались; колени, лбы и пальцы имели свои установленные движения. Каждый ярус опирался на нижний. На самом верху, где я ожидал увидеть источник всей этой работы, рос абрикос.
Его корни проходили сквозь помещения. Молящиеся осторожно отодвигали их, чтобы удобнее расположиться.
Я поднялся к дереву и нашёл на нём один плод. Сорвав его, я почувствовал, как напряглась вся гора: тысячи людей внизу приготовились услышать объяснение.
И я принялся объяснять.
С каждым словом плод становился тяжелее. Он оттянул кисть, заставил меня опуститься на колени, затем придавил к земле. Я продолжал говорить; скоро его кожица закрыла половину неба. В сладкой мякоти проступили звёзды. Я уже почти доказал, кому принадлежит дерево, когда проснулся от боли в руке.
На руке лежала моя голова.
Утром я разорвал заключение. Потом достал чистый лист: разорвать бумагу было гораздо легче, чем решить, что делать с поручением.

***

Обряд Удержания назначили на четверг. Накануне мне передали окончательный перечень бедствий. В конце стояло новое: радость, отвращающая пострадавшего от спасительного сокрушения.
Я отправился к предстоятелю.
Он очищал гранат над блюдом.
— Твою сестру здесь любят, — сказал он прежде, чем я заговорил. — Её привезут. Ей дадут сказать несколько слов. Людям необходимо убедиться, что она понимает своё положение.
— Она понимает.
— Тогда ей легко будет это выразить.
Он говорил ласково, и от этого дело становилось труднее. Мне представилось, как Есфирь уступит ему ради спокойствия родных; опустит глаза; произнесёт требуемое. Ей оставят похлёбку, подушки, переднее место. Её смех придётся прятать, как непристойность.
— Я вычеркну последнюю строку, — сказал я.
Предстоятель вытер руки.
— Ты получил право читать. Составляли другие.
Я много раз хвалил его за твёрдость. Теперь она была обращена ко мне целиком, без малейшей примеси злобы.

***

На следующий день площадь наполнилась задолго до полудня. Я стоял на возвышении с перечнем в руках. Есфирь привезли против её желания: носильщики исполняли распоряжение свёкра. Она лежала под навесом, отвернувшись к стене.
Началось чтение.
После каждого названного бедствия люди склонялись. Я видел ряды затылков, влажные шеи, вытянутые руки. Страх объединял нас с поразительной лёгкостью. Для такого единства годилось всё: болезнь скота, дурной урожай, внезапная смерть. Достаточно было произнести название — и сотни тел совершали одно движение.
Дойдя до последней строки, я поднял голову.
Сестра смотрела на меня.
За долгие годы занятий я привык считать свою осторожность разновидностью доброты. Я давал резким словам остыть, подыскивал снисходительное толкование, откладывал возражение до более удобного случая. Из этого получилась жизнь, в которой дурные решения всегда успевали стать обязательными.
Я положил перечень на стол.
— Последняя просьба касается моей сестры, — сказал я. — От неё требуют раскаяния за радость. Я участвовал в подготовке этого требования. Теперь прошу простить меня.
Предстоятель вышел вперёд. Я спустился к носилкам.
Ноги были тяжёлыми; хотелось немедленно вернуться, объяснить всё тоньше, сохранить достоинство каждого. Даже сейчас ум предлагал мне прекрасные выходы, оставлявшие Есфирь у стены.
Я взялся за передние ручки носилок.
Другой конец подняла женщина, имени которой я тогда ещё не знал.

***

Гора в тот день устояла.
Впрочем, это ничего не решало. Вечером от верхнего пласта отделилась глыба и разбила ограду виноградника. Предстоятель счёл случившееся предупреждением; я до утра представлял, как камень падает на наш дом. Подготовленные мною главы лежали на столе. Из них можно было собрать безупречное оправдание возвращению.
Есфирь позвала меня к окну.
На блюде осталось четыре абрикоса. Она выбрала самый мягкий, разломила, протянула половину мне.
— Болит? — спросил я.
— Очень.
Я сел рядом.
Внизу зажигали светильники. Соседи ужинали, ругались, уговаривали больных поесть. Всё, чему предстояло погибнуть, с удивительным усердием продолжало своё вечернее дело. Над крышами выступала белая громада с заключёнными в ней морскими существами. Я смотрел на неё долго, позволяя страху занимать положенное ему место в моём теле.
Потом съел свою половину.
Сладость была почти нестерпимой. Есфирь закрыла глаза. По лицу её прошла судорога, и я уже протянул руку, когда она попросила придвинуть блюдо.
Я придвинул.
Да будет благословен этот голод живущих, подумал я; да достанет нам мужества накормить друг друга.