Митя кауфман

Митя Кауфман приезжает в Москву раз в год - Митя педант и раб цифр и дат. С тех пор, как Митя Рыбченков уехал туда, куда мечтала уехать его мама, Лия Кауфман, а уехал он, сбросив с себя папину фамилию, как прошлогоднюю листву, Митя начинает скучать за Москву именно осенью. Даже в американских, так прочно соединенных штатах, где есть всё, нет его, Митиного детства. Нет августовской горячки, когда мама Лия Михайловна, ухватив за руку отпрыска, словно желая вырвать ее, руку, из клетчатой рубашечки "ковбойка" носилась по Москве, вставая в хвосты длиннющих очередей, чтобы узнать, что на Митино плотное сложение нет и не будет мышиного цвета пиджачков ... У Лии Михайловны, подслеповатого корректора реферативного журнала "Биология", не было связей, и Митю одевали по остаточному принципу. Мама не очень умела шить, а бабушка любила, но не умела, потому митины "бруки" были подшиты в ожидании "на вырост", а на пиджаке просто перешивали пуговицы. Впрочем, в те далекие годы Митя легко переживал эти неудобства, сосредотачиваясь на содержимом портфеля. Портфель был отцовским, и пах свиной кожей, и чернильные пятна от ручки, расплываясь, украшали его изнутри, как шкуру неведомого зверя. Митя оборачивал учебники в старые обои, раскатывая рулон по паркетному полу, отмеряя длину отцовской рейсшиной, и, вспарывая ножницами бумагу, буквально замирал от счастья. Обложка склеивались канцелярским клеем, а кисточка, забытая Митей на столе, застывала навеки - как Царевна в "Сказке о семи богатырях". В деревянном пенале с выдвижной крышечкой жили тонко очиненные цветные карандаши фабрики "Сакко и Ванцетти", упругий серый ластик и миниатюрная точилка для карандашей, которой, впрочем, Митя не пользовался. Дневник, "лицо ученика", как уверяла Митю классная Бэлла Георгиевна, содержал все возможные сведения - как о Митиной семье, так и точнейшее расписание, с непременным включением маргиналий - Ленинского урока, сбора металлолома или патриотического митинга около гипсовой Ленинской головы. Митя, пройдя советскую школу, volens nolens, проникся всем тем, чем следовало, и дальше быстро пошел подниматься вверх - сначала по комсомольской, а уж потом и по партийной лестнице. Митя, играючи, поступил в театральный ВУЗ - правда на отделение прямо противоположное актерскому - на экономику и планирование, но ... В театре, будучи членом партии, Митя достиг таких высот, каких достигает редкий актер, даже всенародно любимый. Митя не купался в лучах славы, но сделал все, чтобы эти лучи испускать самому. А уж желающих погреться находилось немало! Начав со скромной должности администратора, Митя Рыбченков подобрался вплотную к должности заместителя директора столичного Арт-Театра к неполным сорока годам, и уже мысленно обставлял импортной мебелью обшитый темными дубовыми панелями кабинет, как ... как грянула Перестройка. В её мутных водах можно было и плыть по течению, и против, но тут было важно - в каком виде. Митя предполагал, что старые связи могут увлечь его на дно, и решил нырнуть, и - вынырнуть. Но уже в другой стране, где перестройки не было и не будет никогда. Долгие полгода Митя обрубал хвосты, и пытался безболезненно расстаться с любовью всей своей жизни, Мусей Зуйко. Мусины зеленые глаза потемнели за полгода слёз, Мусины запястья украсил неровный тоненький шрам, Мусины губы ... да что там, губы - Муся просто исчезала, без надежды воскреснуть. Мусины двадцать семь лет, из которых ровно семь было потрачено на любовь к Мите, словно прокрутились, как бешеный таксометр, и состарили Мусю. Сразу до пятидесяти. Брать Мусю с собой Митя не хотел, ибо на лучшем из континентов никому не нужны были актрисы-травести, да и Митя, собственно, ехал жениться, о чем Мусе не сообщил. После отъезда (хотя так хочется сказать - улёта) Мити Муся пролежала, переживая аборт, два месяца в снятой им комнатке в коммуналке в Спиридоньевском переулке, после чего встала, выпила бутылку водки, умылась и пошла работать в другой театр. Митя, обосновавшись, понял, что в США, собственно, та же херня, что и в России, и начал тосковать по Родине. Он умышленно называл Россию "СССР", как бы подчеркивая имперское величие так глупо оставленной Родины, и писал плаксивые стишки в эмигрантские газетки. Митя даже ходил в церковь, где вид бородатого священника в рясе служил для него прямым доказательством величия Родины, и, попивая чай из самовара, купленного еще в Березке, рассуждал о Шмелеве, которого терпеть не мог и о Соловьеве, которого не читал. Митя изменял жене, здоровущей американке с красными щеками и зубами Щелкунчика, возил детей в Disneyland и мучился от ностальгии. Будучи уличен женой, перепугался, и,чтобы заглушить тоску, следующую любовницу завел в Москве, и летал к ней едва ли не каждый месяц, пока не сообразил, что Анджелу больше интересуют даже не его деньги, а возможность долететь до США на нем, Мите. Вот тогда-то он и позвонил Мусе, ставшей к этому времени Преображенской, и встретился с ней у здания Третьяковки. Муся, в его представлении, сильно истосковавшись, примет его любым, и - что самое главное! не будет ничего ему стоить. Он стоял под ноябрьским дождем со снегом, ощущая, как намокают подошвы ботинок, и не знал, куда деть яркий пакет из Macy’s. Он пытался уловить в праздной толпе серенькую мышку Мусю, которой вечно не хватало денег даже на приличное нижнее белье, и не сразу понял, что шикарная, яркая женщина, не спеша пересекающая дорогу, и есть Муся. Митя, имея привычку моментально оценивать стоимость вещей на бабе, и вложенные в косметолога и визажиста деньги, замер, открыв рот. Муся стоила дороже его Joan, а выглядела так, будто пришла к нему, Мите, вручать Оскар. Потратив час на передвижников и, не дойдя до Верещагина, Митя с Мусей приземлились в таком дорогом ресторане, что Митя даже не пытался искать знакомое слово "борщ" в меню. Расплачивались каждый по своему счету, и Муся, обдав Митю духами, от аромата которых у него запотели очки, прошептала ему на ухо, - как же я благодарна тебе, сволочь ты такая ... не брось ты меня тогда, я бы так и сидела, ожидая от жизни контрамарку на премьеру ... Сдвинув на затылок шляпу, Муся отпечатала на Митиной щеке поцелуй, от которого у него щеки горели, как от пощечины - всю дорогу от отеля до аэропорта Шереметьево.