Максим Жуков и его Бальмонт

Переделкино. Воскресный вечер. Дом творчества, где воздух, кажется, сам помнит голоса тех, кто здесь жил и работал. Я давно не был здесь, и потому особенно остро чувствую, как стены вбирают в себя звук, как свет ложится на лица — и начинается то, за чем приходят сюда люди, знающие цену слову. Максим Жуков, блистательный поэт, ведёт свои творческие вечера, и сегодня он «даёт» Бальмонта. Не читает лекцию, не пересказывает биографию — он вводит нас в стихию, в которой жил этот человек. И помогает ему в этом не кто-нибудь, а два молодых актёра — Максим Максимов и Александр Смирнов. Они читают стихи Константина Дмитриевича так, что становится ясно: Бальмонта надо слышать. Его поэзия — это музыка, которая не терпит тишины кабинета.

Я слушаю и вспоминаю то, что знал, и то, что открывается заново. Бальмонт — поэт-символист, эссеист, переводчик, знавший от двенадцати до тридцати языков. Эта цифра всегда казалась мне не столько фактом, сколько метафорой: он хотел вместить в себя весь мир, все языки, все звуки.
 «Я вольный ветер, я вечно вею, / Волную волны, ласкаю ивы…» — эти строки, написанные в 1897 году, звучат как признание в любви к самому движению жизни. Он и был ветром — непостоянным, свободным, способным ласкать и разрушать.

Максим Александрович рассказывает о личной жизни поэта, и это не из разряда сплетен и слухов, а попытка понять, из какого сора и боли вырастают стихи. Первый брак с Ларисой Гарелиной, дочерью шуйского фабриканта, обернулся семейным крахом: тяжелый характер жены, скандалы, смерть первого ребенка, душевная болезнь второго сына. В 1890 году, на фоне финансового краха, Бальмонт выбросился из окна третьего этажа. Выжил — перелом ноги, тяжелый ушиб, но брак был разрушен. Об этом редко говорят вслух, но без этого не было бы той надрывности, которая пронизывает его лучшие стихи.

Второй брак с Екатериной Андреевой-Бальмонт, образованной москвичкой из богатой купеческой семьи, писательницей и переводчицей, казался спасением. Они вместе работали над переводами, в 1901 году родилась дочь Нина. Екатерина взяла на себя организацию быта, но Бальмонт не мог жить только одним домом. В 1900-х годах появляется Елена Цветковская — преданная поклонница его поэзии, ставшая гражданской женой. Она родила ему дочь Мирру. Двойная жизнь, метания между двумя женщинами, невозможность выбора — всё это тоже было частью его стихии. В 1920 году он навсегда уехал с Еленой в эмиграцию, во Францию.

Максим Жуков рассказывает об этом без осуждения, с тем пониманием, которое даётся только любовью к поэту. И я вспоминаю слова Марины Цветаевой, которая сказала о Бальмонте так:
 «Если бы мне дали определить Бальмонта одним словом, я бы не задумываясь сказала: — Поэт. Не улыбайтесь, господа, этого бы я не сказала ни о Есенине, ни о Мандельштаме, ни о Маяковском, ни о Гумилеве, ни даже о Блоке, ибо у всех названных было еще что-то, кроме поэта в них… У Бальмонта, кроме поэта в нем, нет ничего. Бальмонт: поэт: адекват».
Это сказано точно и беспощадно. Бальмонт был поэтом в каждом жесте, в каждом шаге, в каждой папиросе, за которой он шёл в лавочку.
 «Именно поэт пошел за папиросами — в чем, видя и слыша его у прилавка, никогда не усумнился ни один лавочник».

А Константин Паустовский вспоминал, как Бальмонт читал свои стихи: «Он заговорил тягучим голосом. После каждой фразы замолкал и прислушивался к ней, как прислушивается человек к звуку рояльной струны, когда взята педаль…». И сегодня, слушая молодых актёров и гостей читающих стихи поэта, я понимаю, что они пытаются воспроизвести именно это — не интонацию, а само внимание к звуку, к его дрожанию, к тому, как слово живёт в воздухе.

Бальмонт родился в деревне Гумнищи Владимирской губернии, в дворянской семье. Он учился в Московском университете, был исключён за участие в студенческих беспорядках, пробовал себя в Ярославском Демидовском лицее, но и оттуда был выгнан. Стихи начал писать в девять лет. Первый сборник издал в Ярославле в 1890 году — и уничтожил большую часть тиража. Это тоже характерно: он не боялся начинать заново, не боялся сжигать написанное.

Его переводы — отдельная вселенная. Шелли, Эдгар По, Кальдерон, Уитмен, Уайльд, Бодлер — благодаря ему русский читатель открыл для себя этих поэтов. За Бодлера лично от меня огромная благодарность!
Он переводил с более чем тридцати языков, и Волошин иронизировал: «Бальмонт знает двадцать языков, Бальмонт перечёл целые библиотеки Оксфорда, Брюсселя, Парижа, Мадрида… Всё это неправда, потому что произведения всех поэтов были для него лишь зеркалом, в котором он видел лишь отражение собственного своего лика».
Но даже в этой иронии — признание: Бальмонт искал в чужих культурах себя, и потому его переводы — не подстрочники, а стихи, написанные заново, на его собственном языке.

После революции он не принял новую власть и эмигрировал во Францию, где провёл последние двадцать лет жизни. В эмиграции жил в бедности.
 Весной 1935 года его поместили в частную психиатрическую лечебницу под Парижем — прогрессирующая душевная болезнь, возрастная деградация, тяготы эмиграции.
Последние годы о нём заботилась Елена Цветковская. Скончался поэт в декабре 1942 года в приюте «Русский дом» в Нуази-ле-Гран. Ему было семьдесят пять лет.

И всё-таки главное — не биография, как бы драматична она ни была. Главное — стихи. «Я мечтою ловил уходящие тени, / Уходящие тени погасавшего дня, / Я на башню всходил, и дрожали ступени, / И дрожали ступени под ногой у меня».
Эти строки — о том, что поэзия Бальмонта есть попытка удержать уходящее, поймать то, что не хочет быть пойманным. И в этом он весь.

«Будем как Солнце! Забудем о том, / Кто нас ведёт по пути золотому…». Это не просто призыв, это программа жизни. Он хотел быть солнцем — щедрым, слепящим, не знающим границ.
И временами ему это удавалось. Его сборники «Тишина», «Горящие здания», «Будем как солнце» стали своеобразной лирической трилогией, в которой он пытался вместить всю полноту бытия.

Вечер закончился. Максим Жуков благодарит актёров и гостей, зрители аплодируют. Я выхожу на улицу, и в воздухе ещё дрожит эхо бальмонтовских строк. Я думаю о том, как странно устроена память: человек ушёл, а голос его остался. И такие вечера — это не просто дань уважения. Это способ вернуть голос в воздух, дать ему звучать снова. Спасибо, Максим. Дай Бог тебе сил и неисчерпаемого вдохновения. И дай Бог нам всем — слышать.