Жена офицера Часть 2

Тот выпускной год пролетел для меня как одно мгновение. На горизонте уже вовсю маячили государственные экзамены, а за ними — выпускной вечер. Наш класс буквально ломал голову над тем, где и как его отпраздновать. Предложения сыпались со всех сторон: одни тянули в дорогой ресторан, другие предлагали варианты скромнее, а третьи, устав от споров, и вовсе махали рукой — мол, давайте ничего не делать.

Но Юра не был бы Юрой, если бы не выступил с идеей космического масштаба. На одном из классных часов он уверенно заявил:

— Ребята, какой ресторан, вы чего? Надо ехать в Питер! Проведём выпускной на Неве, там как раз будет потрясающий праздник — «Алые паруса»!

От этой мысли у меня внутри всё загорелось. Откуда только взялась смелость! Я, всегдашняя тихоня, вдруг с не меньшим, чем у Юры, азартом включилась в бой. Мы в два голоса принялись упрашивать Нину Николаевну поддержать эту сумасшедшую, но такую прекрасную задумку. Наша классная руководительница, недовольно поджав губы, пообещала подумать. Однако уже через несколько дней вынесла свой ледяной вердикт: для учащихся из Литвы вход на этот праздник закрыт, да и вообще — всем нужны визы, это слишком сложно.

Юра, впрочем, сдаваться не собирался. Бюрократические преграды его никогда не пугали.

— Ладно, — легко переиграл он план. — Тогда давайте просто поедем в Питер! Петербург сам по себе необычайно красивый город, а в июне там Белые ночи. На сам корабль мы сможем посмотреть с набережной Кутузова. Я как раз живу совсем недалеко оттуда. Всё вам покажу, проведу — со мной точно не заблудитесь!

В его глазах снова горел тот самый чистый, мальчишеский огонь, которым он зажигал класс на Девятое мая. Но Нина Николаевна опять пошла в атаку, приводя всё новые и новые доводы, почему эта поездка невозможна. Против её глухого, упрямого сопротивления у нас не было оружия. В конце концов, устав от бесконечной борьбы, класс сдался. Юрину мечту о Белых ночах похоронили, решив вместо этого просто снять на сутки загородную усадьбу — поближе к дому, зато без присмотра взрослых, как того и хотела большая часть ребят. На этом школьные споры утихли, но ощущение, что нас лишили чего-то по-настоящему великого, осталось.

Признаюсь честно: прошло уже столько лет с тех пор, как я окончила школу, но я ещё ни разу, ни единой секунды об этом не пожалела. Мы с Юрой рассудили здраво и решили потратить эти деньги на то, что действительно имело значение — на дорогу в Санкт-Петербург. Впереди меня ждали суровые вступительные экзамены в театральный, да и Юра уже подал документы в Михайловское военное артиллерийское училище и вовсю готовился к испытаниям.

И вот — аэропорт. Шум двигателей, разгон, и мы взмываем ввысь. Это был мой самый первый полёт на самолёте в жизни! Оторвавшись от земли, я смотрела в иллюминатор, затаив дыхание.

За стеклом расстилался удивительный, незнакомый мир. Казалось, самолёт пробивает бескрайние, пушистые поля, словно мы летели сквозь густую, взбитую вату или чистейший мартовский снег. А над этой белизной раскинулось небо — пронзительное, необыкновенно синее, глубокое. Таким чистым и густым я никогда не видела его с земли. Земля осталась где-то далеко внизу, скрытая облаками, и, несмотря на уже приличную высоту, мне отчего-то отчаянно хотелось, чтобы мы поднимались ещё выше, ближе к этому солнцу. Высоты словно не хватало, лёгкие требовали этого разреженного, пьянящего воздуха. Именно в тот миг я остро почувствовала: гены моего деда, военного лётчика, не прошли мимо. Я просто влюбилась в небо всей душой, без остатка.

Самолёт мягко приземлился в Пулково. Оглушённые питерским воздухом, мы перевели дух, поймали такси и уложили вещи в багажник.

— На улицу Марата, — коротко бросил Юра водителю.

— Слушай, а ты уверен, что мне именно туда нужно? — с тревогой спросила я, оглядываясь по сторонам и комкая в руках ремешок сумки. — Мне ведь в институт сначала надо, на Моховую...

— Уверен, — отрезал Юра со своей привычной суворовской невозмутимостью.
Машина тронулась. Мимо нас замелькало Пулковское поле, затем мост, а за ним потянулись серые, однообразные высотки окраин.

«Да, не таким я себе представляла Питер, — разочарованно подумалось мне. — И где же вся его хвалёная архитектура, где дворцы?».

Единственное, что меня успело по-настоящему впечатлить, так это площадь Победы с её величественным, строгим монументом, но и она лишь вскользь промелькнула мимо нашего окна.

И лишь спустя приблизительно полчаса, когда такси вильнуло по питерским переулкам, перед нами наконец открылось нечто, похожее на настоящий, старый Петербург. Дома стали ближе, насупились тёмными фасадами, впуская нас в свои каменные объятия. Это, как пояснил Юра, повернувшись ко мне, была Боровая улица.
И вот, миновав шумный Лиговский проспект, машина выехала на улицу Марата и остановилась возле старинного, похожего на нарядный печатный пряник дома под вывеской «Французская обувь». Юра велел водителю остановиться, протянул ему крупную купюру и безапелляционно отказался от сдачи. Выйдя из машины, он подхватил наши чемоданы и уверенно двинулся к парадной. А я замерла у входа, не смея сделать ни единого шага вперёд.

— Ты чего? — искренне удивился Юра, обернувшись на пороге.

— Юр... ты что, предлагаешь мне остановиться у тебя? — растерялась я.

Скажу честно, в тот момент мне стало даже немного страшно.

— Ну а что тут такого? — парень беспечно пожал плечами. — У нас пять комнат, места всем хватит. Пошли!

И, совершенно бесцеремонно схватив меня за руку, он увлёк меня за собой в квартиру. С порога нас встретила его мама, Анна Михайловна — мягкая, удивительно миловидная женщина. Юра, даже не разувшись, с ходу огорошил её заявлением:

—  Отныне Лиза будет жить здесь, по крайней мере, пока не поступит в институт.

— Я-то лично ничего не имею против, — растерянно проговорила Анна Михайловна, бросив тревожный взгляд в глубь длинного коридора. — Но у нас папа...

Она не успела договорить. Из темноты квартиры вышел его отец — подполковник Тихонов. Он замер у вешалки и тяжёлым, оценивающим взглядом кадрового офицера оглядел меня с ног до головы. Наступила звенящая, удушливая пауза. Наконец он сухо поздоровался, едва заметным кивком разрешил мне пройти, а самого Юру попросил тоном, не терпящим возражений:

— Выйди со мной на минуточку, сынок.

Мама Юры поспешила сгладить неловкость. Извиняюще улыбнувшись, она проводила меня в огромную, светлую комнату с невероятно высокими, украшенными лепниной потолками. На не послушных ногах я подошла к кровати, тихонько присела на самый край и, боясь шелохнуться, стала напряжённо прислушиваться к доносившимся из коридора голосам. Слов было не разобрать, но общая атмосфера пугала. Громче всех кричал Юра — он яростно, до хрипоты что-то доказывал отцу, отчаянно отстаивая моё право остаться.

Мне в тот момент хотелось просто провалиться сквозь землю или бесшумно испариться из этой огромной, чужой квартиры. Я уже робко косилась на свои чемоданы, лихорадочно прикидывая, как бы незаметно проскользнуть к парадной, когда дверь с грохотом распахнулась и в комнату влетел взъерошенный, злой Юра.

— Мне, наверное, лучше уйти... — решительно сказала я, поднимаясь с места и перехватывая лямку сумки.

— Никуда ты не пойдёшь! — рявкнул Юра своим суворовским голосом и буквально насильно усадил меня обратно на кровать. — Ты будешь жить здесь столько, сколько захочешь, поняла?

Я лишь молча кивнула, испуганно прижав к себе сумку.

Вскоре в комнату заглянула Анна Михайловна и мягко, словно ничего не произошло, пригласила нас к столу. Юра, словно конвоир и личный защитник в одном лице, крепко взял меня за руку и проводил в просторную, залитую дневным светом столовую. Там у накрытого стола уже хлопотала прислуга.

За обедом отец Юры возобновил свой пристальный, тяжелый допрос. Вопросы посыпались один за другим, чеканные и точные: как зовут, из какого города, какие планы на жизнь... Атмосфера оставалась натянутой, ложки звякали о фарфор в гулкой тишине, пока очередь наконец не дошла до истории моей семьи. Узнав, что я выросла в семье военных, а мой дедушка был советским боевым асом и принимал участие в тяжелейших событиях по подавлению венгерского восстания, подполковник Тихонов резко переменился в лице. Он отложил приборы. Напряжение с его широких плеч вдруг спало, суровый взгляд старого служаки заметно потеплел. Ему не нужны были мои оценки или звания — для него было важно, что я своя, из той же касты людей, свято знающих, что такое долг и офицерская честь. На этом его допрос закончился, и я, почувствовав, как отступает сковавший меня страх, наконец-то смогла перевести дух.

До экзаменов — как моих, так и Юриных — оставалась целая неделя. Эта неделя была целиком посвящена нашей первой, настоящей экскурсии по Питеру. Вот тогда-то я наконец и увидела истинную Северную Венецию с её бесконечными зеркальными каналами, живописными мостами и величественными памятниками истории. Нигде прежде я не встречала такой звенящей чистоты и строгого изящества, как в Санкт-Петербурге: казалось, все фасады были с иголочки ухожены, а гранитные набережные вычищены до блеска.

Мы загуливались допоздна. В одну из таких прогулок мы и не заметили, как стрелки часов перешагнули полночь — все мосты над Невой уже были разведены, и нам волей-неволей пришлось бродить по набережным до самого утра. Впрочем, настоящей ночи в этом удивительном городе так и не наблюдалось. Сумерки лишь слегка коснулись крыш домов и растворились в прозрачном, перламутровом мареве. Это были самые белые, самые пронзительные и удивительные ночи в моей жизни. Шагая рядом с Юркой вдоль спящих дворцов, я впервые по-настоящему поняла, почему он с такой щемящей гордостью говорил о своей родине.

Наконец наступил день вступительных экзаменов. Когда я подошла к нужной аудитории института, у меня перехватило дыхание: столько народа я видела разве что у нас в Литве на Дне города. Пространство гудело. Сотни абитуриентов заполонили коридоры: кто-то судорожно повторял тексты, кто-то зубрил басни, кто-то взволнованно шептался в углах. И все они — на режиссуру! К счастью, чуть позже выяснилось, что многие штурмовали актёрский факультет. Какое же счастье, что тогда я понятия не имела, что на бесплатное отделение в том году выделили всего двенадцать мест. Знай я это — точно всё провалила бы от дикого страха.
 
Наконец назвали мою фамилию. Я переступила порог аудитории как в тумане. Честно говоря, я до сих пор не помню, что именно и как я читала приёмной комиссии. В голове набатом стучала одна-единственная мысль, ставшая моей внутренней опорой:

«Главное — не трусь. Главное — не трусь! Не можешь говорить сама — делай это ради Юры!».

Я что-то оттараторила на одном дыхании. Но члены комиссии приняли меня, кажется, вовсе не за безупречное исполнение программы, а за абсолютную, звенящую искренность. В самом конце я твёрдо заявила мастеру, что хочу стать режиссёром, дабы вернуть театру его истинный, классический облик. Я слово в слово, с тем же горячим юношеским максимализмом повторила всё то, что доказывал мне Юра на наших прогулках у автобусной остановки. И это сработало.

Меня зачислили. Поступил и Юра — его зачислили в Михайловское артиллерийское училище. Вскоре я собрала вещи и переехала из гостеприимной квартиры подполковника Тихонова в студенческое общежитие. С этого момента взрослая жизнь закрутила нас обоих, и мы почти перестали видеться. Михайловцев неохотно отпускали в увольнения, у меня сутками шли репетиции. Мы встречались лишь по большим праздникам, а в остальное время жили ночными переписками в телефонах, когда у него объявляли отбой.

Так незаметно пролетели четыре года. Это было прекрасное, беззаботное студенческое время, лишь немного омрачённое в 2020 году внезапной мировой пандемией коронавируса. Впрочем, как ни странно, эта зараза сослужила нам добрую службу: из-за карантина институты и училища распустили по домам, и мы снова оказались рядом. Невзирая на строгие запреты и комендантские пандемийные патрули, мы тайком сбегали из дома и часами гуляли по притихшему, величественному и совершенно опустевшему Петербургу, делясь друг с другом самыми сокровенными мечтами и надеждами. Это был только наш город!

Отлично помнится мне майский день 2021 года. Перед самым своим днём рождения я умудрилась подхватить сильную простуду и лежала в комнате с высокой температурой. И вот однажды, в один из тех непогожих питерских дней, когда дождь хлестал как из ведра, а гроза грозилась порвать в клочья потемневшее небо, дверь внезапно отворилась, и вошёл Юра. Весь до нитки мокрый, он стоял на пороге моей комнаты и держал в руках огромную, благоухающую охапку — наверное, половину куста пышной махровой сирени.

Я отлично знала, из какого это фильма. Он в точности, до единого жеста скопировал поведение героя Юрия Соломина из великих «Мелодий белой ночи». Но, Боже, до чего же мне было приятно и в то же время тревожно за него! По нашему общему с Анной Михайловной настоянию этот безумный артиллерист был немедленно раздет до пояса, растёрт полотенцами, согрет и напоен горячим чаем с малиной. Слава Богу, его суворовская закалка не подвела, и он не заболел. Но тот запах мокрой майской сирени посреди питерской грозы я не забуду до конца своих дней.

Наша счастливая юношеская автономия оборвалась в переломном 2022 году.
Тот январь начался с тревожных, липких вестей: из телевизора всё чаще доносились пугающие сюжеты о стягивании войск, звучали жёсткие, рубящие воздух заявления. Напряжение росло с каждым днём. В воздухе пахло большой бедой, но поверить в реальность происходящего было невозможно. Мы с Юрой тоже гнали от себя дурные предчувствия, ведь нам казалось, что в XXI веке масштабная война между некогда братскими народами попросту немыслима. Но сентябрь неумолимо забирал последние мирные мгновения нашей юности.

Я так сильно не хотела отпускать его туда. В день прощания страх сковал меня изнутри. Я вжалась в его грудь с такой силой, что пальцы свело судорогой, и плакала навзрыд. В то жуткое мгновение моё сердце словно заглянуло в будущее — мне казалось, что я обнимаю уже остывшее, чужое тело. Предчувствуя страшную беду, я умоляла Юру остаться, отказаться, прикинуться больным, найти любой повод. Но разве мой Юра мог пойти на такое? Мальчишка-суворовец, офицер, для которого долг перед Отечеством и верность своей стране были превыше всего на свете. Он просто не умел отступать.

Юра нежно обнимал меня, целовал каждую слезинку, катившуюся из моих глаз, и умолял успокоиться. Он обещал, что это продлится всего каких-нибудь три-четыре месяца, что он будет писать каждый день и обязательно вернётся счастливым, озарённым победой.

— Только ты меня дождись, договорились? — тихо шептал он, прижимая меня к себе всё крепче.

— Да уж конечно дождусь, куда же я денусь... — сквозь слёзы отвечала я. — Только и ты, пожалуйста, возвращайся живым.

— Я обещаю, — уверенно говорил он. — Я скоро вернусь, и мы непременно поженимся. Ты поняла?

Я плакала и смеялась одновременно, цепляясь за эти ускользающие минуты, но командиры уже торопили его. Наши руки расплелись, и за удаляющемся Юрой захлопнулась дверь. Я ощутила, как запекло у меня в груди, а слёзы сдавили горло, ибо в тот миг я отчётливо поняла, что больше никогда его не увижу.

Мы расплакались с его мамой, Анной Михайловной, в голос. Казалось, весь этот огромный пятикомнатный дом на улице Марата наполнился невидимым, страшным плачем всех жён и матерей, отправляющих своих мужей и сыновей на гибель.

А затем началось долгое, судорожное ожидание известий. Короткие, обрывочные новости сводили с ума. Вот он прибыл в зону боевых действий, вот их подразделению удалось прорвать оборону, но вскоре пришла весть, что они попали в кольцо... А потом — Юру ранило в руку. Об этом мы узнали от его отца. Подполковник Тихонов сурово хмурился и уверял, что это вовсе не рана для офицера, а так, царапина, но мы с Анной Михайловной так не считали. Мы молили подполковника об одном: чтобы сына хотя бы временно вернули в Петербург, в госпиталь. Отец, поворчав для порядка, всё же сдался и задействовал свои связи.

Перед самым Новым годом Юра — с перевязанной рукой, похудевший, но живой — воротился домой. В тот миг, обнимая его на пороге квартиры, я твёрдо поняла, что больше никогда и никуда его от себя не отпущу. Или умру вместе с ним. И тогда я придумала один хитрый план.

Несмотря на то, что родители Юры любили меня как свою собственную дочь, Борис Игоревич давно уже мягко поговаривал, что пора бы нам наконец определиться со статусом. Но была одна огромная проблема: я на тот момент оставалась гражданкой Литвы, и женитьба на иностранке могла бы крайне скверно отозваться на военной карьере Юры. Существовал единственный способ обойти этот невидимый барьер — отказаться от литовского гражданства. Но на такой шаг я долго не могла решиться. Ведь там, в Литве, оставались мои родители, и этот разрыв навсегда усложнил бы мои поездки к ним. Видит Бог, Юра никогда не давил на меня: он даже был готов всю жизнь прожить со мной в гражданском браке. И до этой проклятой войны мы были настроены именно на это. Но разлучившись с ним, пережив этот ад ожидания, я отчётливо поняла, что отныне просто не смогу без него дышать.

Нужно было действовать. Не теряя времени, пока Юра был на фронте, я тайно навела справки, как ускорить отказ от гражданства. Оказалось, всё намного проще, чем я думала. Мой отец родился в Литве до девяносто первого года, мама и вовсе была белорусской, да к тому же дочерью советского военного. Всё это давало мне железное право на статус соотечественницы. По бумагам выходило, что я не просто «гражданка НАТО», а человек, мечтающий вернуться на историческую родину. Это было невероятно на руку нам с Юрой. Что же касается моих родителей... да простит меня Бог, в те дни я старалась о них не думать, ибо вся моя жизнь теперь без остатка принадлежала только Юрке.

И вот, увидев его на пороге квартиры с перевязанной рукой, моя решимость объявиться с этим решением увеличилась втрое. Я почти с ходу, прямо в столовой, объявила и ему, и Борису Игоревичу, что готова ради нашей любви отказаться от своего паспорта.

— Да, — говорила я, глядя прямо в Юрины прекрасные, уставшие глаза. — Да, Литва была для меня неплохой мачехой, может, даже лучшей, чем в будущем окажется родная мать Россия, кто знает... Но ради тебя, мой дорогой, я отрекусь от неё. Ибо ты и есть моя отчизна.

Похоже, эти слова пробили Юрку до самого сердца. Он молча выслушал меня, а когда я закончила, из его пальцев беззвучно выскользнул и покатился по скатерти наполненный бокал. Забыв о своей ране, он рванулся ко мне и крепко, до хруста обнял. Но тут же, вскрикнув от резкой боли в плече, вынужден был отпрянуть.

— Ты хорошо подумала о своём решении? — спросил он, бережно прижимая раненую руку к груди, но не сводя с меня сияющего взгляда.

— Конечно, — тихо проговорила я. — С тех пор, как ты ушёл, я только об этом и думала. И даже предприняла некоторые действия.

Я достала из сумки и весомо положила на стол документы отца и матери, которые во время прошлой короткой отлучки в Литву успела забрать у них под предлогом того, что бумаги якобы нужны мне для института. Борис Игоревич, медленно изучая свидетельства и по привычке закусив свою любимую трубку — занятие, которое он обожал в любое время и в любом месте, — вдруг глубоко затянулся, выпустил колечко дыма и негромко произнёс:

— А ты себе хорошую жену нашёл, Юр. Чистая жена офицера.

У Анны Михайловны на глаза тут же навернулись слёзы, она подошла и нежно приобняла меня за плечи:

— Ну так что... свадьба?

Свадьбу провели по-тихому, скромно, в самом узком кругу своих, хотя поздравления, казалось, сыпались со всех сторон. За этой короткой праздничной вспышкой, как и всегда, наступили будни — впрочем, которые рядом с Юрой казались мне теперь настоящим, бесконечным праздником. Мы снова часами гуляли по заснеженному Питеру, со смехом играли в снежки, словно маленькие дети, и на какое-то время показалось, что горе навсегда обошло наш счастливый дом стороной.

Правда, очень вскоре Юра загрустил. Его суворовская порода брала своё: он считал себя просто не вправе безмятежно веселиться в то время, как на передовой гибли его сотоварищи. Потом он и вовсе замкнулся, уходя в себя. Но мне в моём эгоистичном девичьем счастье это было безразлично — ведь Юрка был здесь, рядом, живой и тёплый, а большего мне от этой жизни и не требовалось.
Правда, моя радость продлилась недолго. Бюрократические проверки закончились, рана затянулась, и ровно через три месяца его снова призвали на войну. И снова в нашем пятикомнатном доме на улице Марата послышался плач, торопливые обещания обязательно вернуться, и это жуткое, удушливое ощущение того, что я больше никогда его не увижу.

Затем снова последовало мучительное, сводящее с ума ожидание вестей. С фронта доносились неприятные, пугающие известия, а вокруг, казалось, становилось всё больше плача по ушедшим мужьям и сыновьям. Ближе к ноябрю Юра и Борис Игоревич, который тоже координировал поставки на передовую, резко перестали писать. Прошла неделя, за ней две, потом потянулся бесконечный, глухой месяц звенящей тишины. Мы уже просто не знали, что с Анной Михайловной и думать.

— Может быть, они оба погибли... — однажды вечером произнесла я мысли вслух, поджимая к себе дрожащие ноги на огромном диване.

— Не смей об этом даже думать! — сжав зубы, строго оборвала меня Анна Михайловна. Глаза её лихорадочно блестели, но она держала спину. — Они вернутся, нужно просто верить. Да и вообще — держи себя в руках, как подобает чистой жене офицера. Сколько раз я в своей жизни провожала на войну Борю, и всякое бывало: и тяжёлые ранения, и контузии, но мы со всем справились. Справимся и сейчас.

— Я больше так не могу, Анна Михайловна, я больше просто не могу! — призналась я, и слёзы наконец хлынули из глаз сплошным потоком. — Послушайте, ведь вы же врач, у вас огромный опыт и, конечно же, есть связи в ведомственных госпиталях. Помогите мне! В качестве медсестры, санитарки — да кем угодно! — попасть туда, на фронт.

— Да ты с ума сошла! — не без жалости и испуга произнесла Анна Михайловна, всплеснув руками.

— Нет, я давно это решила. Ещё тогда, когда принесла вам документы родителей и сообщила Юре о своём решении выйти за него замуж. Я знала, что как гражданку Литвы меня туда и близко не пустят, но теперь, когда я гражданка России, я имею полное право помочь и фронту, и ему. Я нужна там Юре, понимаете? Нужна!

— Юре будет намного лучше, если ты его будешь преданно дожидаться здесь, в безопасности, — покачала головой мать.

— Я погибну здесь, Анна Михайловна... Я просто погибну в этих четырёх стенах без известий. Ведь Юра теперь для меня — абсолютно всё.

Тут я окончательно разревелась, утыкаясь лицом в её колени. Анна Михайловна, сама едва сдерживая рыдания, стала нежно гладить меня по голове и утешать как могла.

— Анна Михайловна, — чуть оправившись от рыдания продолжила я.  — Я должна вам кое-что сказать. Я уже полгода как бросила театральный институт. Подала документы на отчисление и втайне от всех перевелась в медицинское училище. Юркины уроки по химии и биологии не прошли даром. Сейчас я взяла там официальный отпуск по семейным обстоятельствам и в качестве волонтёра намерена отправиться на фронт.

Анна Михайловна онемела, растерянно глядя на меня, а я продолжала умолять её, хватая за руки:
— Я прошу вас лишь об одном: помогите мне через ваших знакомых по медицинской линии попасть в госпиталь поближе к части Юры! В конце концов, моя бабушка в Великую Отечественную войну ещё девчонкой ушла на фронт санитаркой и со всем справилась. Неужели я, женщина, у которой за плечами целых полгода настоящей практики, не справлюсь?

— Я не хочу тебя огорчать, моя девочка, — после долгой, тяжёлой паузы заговорила Анна Михайловна, и голос её дрогнул. — Но со времён Великой Отечественной всё слишком сильно изменилось. Сейчас тебя без диплома на пушечный выстрел не подпустят к раненым. Вместо операционных ты сутками будешь мыть полы от засохшей крови, чистить тонны картошки на пищеблоке, разгружать тяжёлые фуры с гуманитаркой и до кровавых мозолей стирать грязное бельё и бинты. А если ты надеешься услышать хоть какую-то весточку от прибывающих бойцов, то разочарую тебя: они чаще всего поступают в госпиталь без сознания или в глубочайшем шоке. Ты ничего от них не узнаешь! Так что оставайся лучше здесь, дома. А если тебе и в самом деле некуда девать свои силы, то я так и быть устрою тебя в нашу питерскую больницу. И там тебе работы дадут столько, что ты будешь замертво валиться с ног, это я тебе обещаю.

— Анна Михайловна, — я вдруг перестала плакать, голос мой обрёл непривычную, холодную твёрдость. — Вы хотите меня запугать из чистого милосердия, я это знаю. И спасибо вам за это. Но я слишком хорошо знаю, на что иду, и вам меня не отговорить.

— Но, Лиза... — попыталась было возразить она.

— Сердце мне подсказывает, что я должна ехать. И я поеду. Вопреки всему.
Крупные слёзы наконец выступили из глаз Анны Михайловны. Она порывисто привлекла меня к себе, нежно приголубила и принялась гладить по волосам, как маленькую.

— Девочка моя, — отстранив меня немного от себя и ласково заглядывая в лицо, проговорила она. — И Юра, и Боря, были абсолютно правы: из тебя вышла хорошая жена. Может быть, даже лучшая из всех, кого я когда-либо знала в своей жизни... Но подумай ещё
раз, хорошенько! Ведь если Юра вернётся назад  и не найдёт тебя здесь — что я ему скажу?

Я отвела взгляд на тёмное питерское окно, за которым крапал мокрый снег, и тихо ответила:

— Скажите... скажите, что я уехала в Литву. Навестить своих родителей.
Больше Анна Михайловна меня не отговаривала. И я уехала в госпиталь.
 Целый год, день за днём, в течение четырнадцати часов в сутки я выполняла тяжелейший, изнуряющий труд. Порой мне приходилось видеть такие ужасы человеческой боли, калечащих ранений и увечий, что сон бежал от меня без оглядки, а по ночам на госпитальной койке меня колотил беззвучный, удушливый озноб. Но я держалась, упрямо всматриваясь в каждое новое лицо на носилках.

И вот однажды, к самому декабрю, когда первый робкий снег вот-вот готов был лечь на промёрзшую, истерзанную землю, мне удалось увидеть среди тяжелораненых до боли знакомые, родные черты. Он лежал на каталке в дальнем углу коридора. Его голова была плотно, в несколько слоёв замотана бурыми бинтами, а глаза закрыты.

— Юра... — едва слышно прошептала я, не узнавая собственного сорванного голоса. — Юра...
В следующую же минуту весь мир вокруг меня поплыл и окончательно смылся от хлынувших слёз. Я изо всех сил сжала кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони, чтобы вконец не разреветься на весь коридор и не выдать себя.

Мои рыдания оборвал строгий, сухой голос старшей медсестры:

— Волонтёр! Что вы тут делаете и как вы сюда проникли? Вам в этом секторе категорически нельзя находиться!

— Это мой муж... — сквозь слёзы ответила я, хватаясь ладонями за горящие, воспалённые от вечного недосыпа виски. — Пожалуйста... Скажите, что с ним?

— Он без сознания, — уже мягче, с глубоким вздохом ответила медсестра. — У него тяжелая контузия. Только из операционной.

— Можно... можно я здесь останусь? Ну хоть немного? — взмолилась я, заглядывая женщине прямо в душу.

— Нет, нельзя. Вы ему здесь сейчас всё равно ничем не поможете. К тому же это строго воспрещается. Здесь закрытый военный госпиталь, а не дом свиданий. Посторонним тут не место. Уходите в свой блок.

— Но пожалуйста... Я вас очень, очень прошу! Хотя бы одну минуту...
Я посмотрела на неё таким взглядом — взглядом, в котором выгорела вся моя прошлая жизнь в Литве, все мои прежние страхи и театральные мечты, взглядом чистой жены офицера, — что у суровой госпитальной сестры по-настоящему встал ком в горле. Она воровато оглянулась по сторонам и тихо выдохнула:

— Ну хорошо... Только одна минута.

Едва старшая медсестра отвернулась и отошла к посту, я ощутила, что мои ноги больше меня не держат. Колени подкосились, и я тяжело опустилась на холодный линолеум перед его каталкой. Дрожащими руками я бережно взяла его безжизненную, холодную ладонь в свою и крепко, отчаянно прижала её к губам.

В следующую минуту в тишине госпитального коридора мне послышался едва заметный шорох пересохших губ. Звук, скорей похожий на слабый вздох, чем на голос, едва различимо прошелестел:

— Пить... пить...

— Юра! — не помня себя от ворвавшейся в сердце надежды, я рывком вскочила с колен. — Юрочка!..

Он мучительно, медленно приоткрыл глаза и долго, сквозь пелену, всматривался в моё лицо, точно силясь припомнить что-то важное из прошлой, мирной жизни. Затем его затуманенный взгляд вдруг просветлел, в нём блеснула знакомая мальчишеская искорка, и он еле слышно, одними губами назвал моё имя:

— Ты мне снишься?..

— Нет, нет, родной мой, это я! — задыхаясь от хлынувших слёз, промолвила я, крепче сжимая его пальцы. — Я здесь, я с тобой...

В этот самый миг над госпиталем бешено, пронзительно загудели сирены воздушной тревоги. Вокруг в один миг всё пришло в движение, побежали и закричали что-то люди, перевернулась каталка... А потом была вспышка. Яркая, оглушительная, опаляющая вспышка, сокрушившая весь этот земной мир с его болью, кровью и госпитальными стенами.

А затем... затем вдруг пахнуло весной. Появилась зелёная, пышная, махровая сирень, та самая, из наших питерских дождливых майских дней. И над ней раскинулось синее-синее, бескрайнее небо, озарённое сиянием необычной, хрустальной белизны — такого чистого света просто невозможно увидеть у нас на земле. И страх исчез. Нам больше не было больно.  Мы снова летели — я и Юрка, крепко сцепив руки. Мы поднимались всё выше, туда, где нет ни президентов, ни границ, ни земных законов. Туда, где даже смерть была бессильна нас разлучить. Туда, где… Любовь.