Глава 5 Маятник времени

Время подобно ребёноку, которого ведут за руку: он постоянно оглядывается назад.

В детстве любая поездка была для меня маленьким испытанием. Тряска в машине и едкий запах бензина сливались в неприятную мелодию, от которой внутри всё сжималось, а к горлу подступала тошнота. Сидя на коленях у мамы в автобусе, я начинала петь или декламировать стихи — громко, старательно, будто голос мог перекричать эту внутреннюю дрожь. Пассажиры улыбались, глядя на меня с той особой, чуть снисходительной теплотой, с какой взрослые наблюдают за детскими попытками укротить мир.

Сейчас я и сама не пойму, что двигало мной тогда. Может, это был неуклюжий способ побороть головокружение, пока за окном мелькали дома и деревья, сливаясь в пёструю ленту. А может, мне просто хотелось, чтобы меня заметили, чтобы среди чужих взглядов я перестала быть невидимой. В этом, пожалуй, и кроется забавная ирония детства: мы отчаянно пытаемся заявить о себе, даже когда боимся всего на свете.

А боялись мы самого безобидного. Меня, например, до дрожи пугали тюлевые занавески. От малейшего дуновения ветра они шевелились, раздувались — и в моём воображении превращались в таинственных, зловещих существ. Я мчалась к маме, вцеплялась в её платье и тараторила: «Они качаются! Качаются, мама!» Мама, вечно занятая на кухне, не сразу понимала, в чём дело, и смотрела на меня так, будто я говорила на неведомом языке. А я, потерянная и перепуганная, снова и снова повторяла: «Качаются! Смотри, качаются!»

Теперь эти воспоминания кажутся смешными и оттого ещё более драгоценными. Они хрупкие, как кружево тех самых занавесок, и такие же трепетные. Стоит подуть ветру времени, как они едва колышутся, напоминая, что когда-то мир был огромным, пугающим и бесконечно интересным.

Когда я, уже взрослая, рассказала об этом маме, она только удивлённо покачала головой: «Да ты не могла этого помнить, ты была совсем крохой». Но я помню.

До переезда в новый микрорайон мы жили в сердце Старого города. Там, у громадных зубчатых стен Арка, приютились петляющие махалли. Узкие улочки теснились между высоких стен, а от посторонних глаз внутренние дворики скрывали деревянные, потрескавшиеся от времени ворота — дарваза. Если заглянуть в приоткрытую створку с большой кованой ручкой, можно было увидеть пышные кусты роз.

По утрам остатки ночной прохлады плыли над плоскими крышами, смешиваясь со звоном медных котлов в чайхане за поворотом. Старики в тени чинар неторопливо попивали чай из пиал и тихо переговаривались, будто оберегая город от слишком раннего пробуждения.

Я до сих пор помню тот утренний запах Старого города — густой, будто сотканный из пыли веков. Он пах глиной и дымом из пекарен, а над всем этим витал пряный дух жареных зёрнышек кунжута, смешанный с прохладной свежестью мяты.

Осенью плоские крыши глинобитных домов обмазывали саманом — глиной с соломой. В этой соломе порой прятались семена маков, будто маленькие, нарочно оставленные кем-то секреты. Весной крыши вспыхивали алыми цветами, словно по ним рассыпали горсти рубинов.

Во дворе нашего старого барака стояла скрипучая железная кровать с витыми спинками, чьи изгибы напоминали узоры на восточных подносах. Мы с Эльзой забирались на неё и раскачивались, прислушиваясь к песне пружин — такой древней, будто её напевали ещё при ханах. А потом подпрыгивали, пытаясь увидеть оттуда хоть кусочек чуда.

— Ну давай ещё разок! — кричала Эльза, и глаза её сияли.

— А если допрыгнем до крыши, увидим маки? — смеялась я, чувствуя, как сердце колотится у самого горла.

— Да мы не просто увидим! — отвечала она, будто уже всё за нас решила. — Мы их соберём!

— Соберём? — радовалась я.

Мы прыгали всё выше, стараясь поймать миг, когда цветок будто подмигнёт тебе первым, словно давая знак: «Я здесь, я твой!»

— Смотри, смотри! — вскрикивала Эльза, вытягивая руку в сторону дома старика Рахима, где алел особенно яркий мак. — Он самый большой! Значит, мой!

— Ага, как же, — дразнила я, стараясь прыгнуть выше. — А если я увижу, то будет мой!

Мы хохотали так звонко, что, казалось, даже далёкие минареты слышали наш смех и тихонько кивали в ответ, одобряя игру. Будто шептали: «Прыгайте, прыгайте — чудо никуда не денется. Оно будет жить здесь, в вашем дворе, пока вы помните, как высоко умеете прыгать».

Наш барак был длинным зданием с узким коридором и общей кухней. Мы, дети, носились по этому коридору, создавая вечный шум и гам. За стеной нашей комнаты жила другая молодая семья, поэтому дверь, ведущую к ним, заколотили. На дверном косяке висел странный предмет — цилиндрический инструмент с острым концом. Позже я узнала, что это строительный отвес. Бог знает, кто и зачем его туда повесил.

По воскресеньям родители уходили на базар, оставляя нас под присмотром соседской девочки-школьницы. Эльза подтаскивала стул к двери, взбиралась на него и кончиками пальцев раскачивала злополучный отвес. Тот начинал ходить ходуном: вправо-влево, туда-сюда.

Я завороженно следила за этим мерным движением, не в силах отвести взгляд. Через пару минут голова шла кругом, и я принималась голосить, умоляя прекратить. Мои мольбы лишь забавляли Эльзу. Она раскачивала отвес еще сильнее, а когда я начинала кричать громче, заливалась злорадным хохотом.

Не в силах терпеть издевательство, я бросалась к стулу и неистово трясла его, пытаясь сбросить мучительницу. Эльза вцеплялась в спинку, отчаянно удерживая равновесие и от досады лягаясь. Я уворачивалась, пытаясь укусить её в отместку за все страдания. В итоге наша «родственная баталия» неизменно заканчивалась общими слезами.

Соседскую девочку наши ссоры, похоже, ничуть не трогали. Она с головой уходила в чтение, не замечая ничего вокруг. Но когда наш визг становился невыносимым, она с грохотом захлопывала книгу, подходила к нам, молча вытирала нам слёзы и сопли, а затем вручала каждой по яблоку.

Мы с Эльзой сидели на диване, вытянув ноги, и неторопливо грызли сочные плоды. Эльза расправилась со своим так быстро, будто участвовала в тайном состязании обжор, и тут же переключилась на моё.

— Дай откусить! Ну дай хоть чуточку!

Я хмурюсь, сохраняя суровую мину: обида всё ещё тлеет внутри.

— Не дам.

— Ну пожалуйста! Всего крошечный кусочек, вот такой! — Эльза показала пальцами микроскопическую щепотку.

Я держусь, пока она не достаёт свой главный козырь.

— Если не дашь, скажу маме, что ты опять не доела суп! — торжествующе выпалила сестра и высунула язык.

Моя решимость рассыпалась, как сухая глина под струёй арычной воды. Я терпеть не могла варёный лук и морковь — они казались мне предательством самой идеи вкусной еды. Наш договор работал безотказно: я отдавала Эльзе суп, она возвращала пустую тарелку, а мама ни о чём не догадывалась. Правда, за это приходилось расплачиваться сладостями. Без них Эльза наотрез отказывалась помогать, словно была не сестрой, а самым упрямым торговцем на Ляби-Хаузе. Я вздохнула, покорилась неизбежному и протянула ей яблоко.

…Мой маленький сын сидел у меня на коленях, распевая во весь голос — так искренне, будто весь мир был создан лишь для того, чтобы услышать его незамысловатую мелодию. Каждый раз, когда автобус взбирался на мост над узкой речушкой, он тыкал пальчиком в стекло и звонко спрашивал:

— Мама, это море?

Он снова принимался напевать, сочиняя мотив на ходу, и в этих простых звуках было столько радости, что пассажиры невольно улыбались. Я улыбалась в ответ, пряча нежность где-то глубоко внутри. В такие мгновения время, словно маятник, уносило меня в прошлое.

Я думала о том, как причудливо сплетаются времена: настоящее растворяется в воспоминаниях, а прошлое проступает в детских жестах и случайных вопросах. Время движется неумолимо, то уводя нас от истоков, то возвращая к ним через новое поколение. Быть может, в этом и есть смысл жизни? Не в поисках великой истины, а в бесконечном повторении. В тихом, благословенном движении — от сердца к сердцу, от поколения к поколению.

В бесконечном кружении дней я вижу не бег времени, а  его дыхание, ровное и надёжное, как ход маятника. Пусть этот маятник, однажды заведённый невидимым Создателем, никогда не останавливается. Ведь в этом мерном движении — вся наша связь с теми, кто был до нас, и с теми, кто придёт после.