Отмыть

`




Душа ваша (если она представляет хоть какой-то интерес!) на самом деле иногда тоже нуждается в реставрации.
Но это, конечно, не означает, что у неё отклеилась левая рука, отвалился кусок носа или, скажем, позеленела патина на правой лопатке; хотя, если подумать, почему бы и нет: душа ведь тоже сделана из материала, только материал этот до сих пор не определён, а потому реставратору приходится работать с ним на ощупь, что, между прочим, является одной из самых честных форм научной деятельности.


...Дождь шёл так, будто кто-то наверху, устав от бесконечного человечества, решил наконец отмыть его.
Большое окно реставрационной мастерской запотело. За ним город существовал в виде смутного серого пятна: крыши, трубы, мокрые деревья, автомобиль, похожий на старую жестяную банку, и прохожий, который шёл с таким выражением лица, словно его только что назначили отвечать за смысл жизни.

Внутри пахло пылью, льняным маслом, растворителем, старым деревом, мокрыми пальто и ещё чем-то неуловимым, что Збынек называл запахом времени.

— Время не пахнет, — сказала Луиза.

— Тогда почему я его чувствую?

— Потому что ты влюблён.

— Во время?

— В меня.

Збынек посмотрел на неё поверх очков.

— Это уже значительно хуже.

Луиза улыбнулась.
Они были молоды — настолько молоды, что ещё могли спорить о бессмертии совершенно серьёзно и после этого идти обедать, не испытывая ни малейшего чувства неловкости.

Перед ними стояла скульптура Гамлета.
Гамлет сидел, наклонившись вперёд, и держал в руке череп Йорика.

Работа была старая, несколько раз перекрашенная, местами повреждённая, с небольшими утратами на одежде и особенно заметной трещиной у основания. Лицо Гамлета было задумчивым, но не трагическим — скорее, человеком, который уже несколько часов знает ответ на вопрос, но не может вспомнить сам вопрос.
Йорик же выглядел совершенно спокойно. Возможно, потому, что черепу уже нечего было терять.

— Посмотри, — сказал Збынек, осторожно проводя кистью по плечу скульптуры. — Вот здесь.

— Что?

— Старая реставрация.

— Да.

— Очень грубая.

— Да.

— Видишь?

— Я реставратор, Збынек.

— Иногда мне кажется, что ты просто красивая женщина с профессиональным дипломом.

— А иногда?

— Иногда мне кажется, что ты очень красивая женщина без диплома.

— А профессионал?

— Профессионал — это человек, который знает, где заканчивается его мнение и начинается чужая ошибка.

Луиза рассмеялась.

— Ты сегодня опасно умён.

— Дождь.

— Что?

— Дождь делает меня умнее.

— По-моему, он делает тебя мокрее.

Они снова склонились над Гамлетом.

— Вот скажи мне, Луиза, — произнёс Збынек, — зачем вообще реставрировать душу?

— Потому что она портится.

— А если она испортилась окончательно?

— Тогда музей.

— Значит, душа после окончательной порчи становится музейным экспонатом?

— Разумеется.

— А посетители?

— Посетители смотрят и говорят: «Как интересно! Какая необычная жизнь!»

— И уходят в кафе.

— Именно.

Збынек задумался.

— Это, между прочим, очень по-польски.

— Что именно?

— Отношение к душе.

— Какое?

— Никто не знает, где она находится, но все имеют о ней мнение.

Луиза отложила кисть.

— Это уже почти Коперник.

— Коперник сказал, что Земля не центр мира.

— А душа?

— А душа, возможно, решила, что человек не центр самого себя.

Луиза посмотрела на него внимательно.

— Вот это мне нравится.

— Запиши.

— Не буду.

— Почему?

— Потому что ты потом скажешь, что сам придумал.

— Я и так скажу.

— Знаю.

Она снова взяла кисть.

В мастерской стало тихо.

Тишина здесь была особенная: не пустая, а рабочая. В ней потрескивало старое дерево, за стеной включили шлифовальную машину, и Гамлет молчал, продолжая держать в руке Йорика.

Череп казался почти новым.

— Вот что странно, — сказала Луиза.

— Что?

— Мы реставрируем Гамлета, но больше всего времени тратим на череп.

— Потому что череп старше.

— Нет. Потому что Гамлет без черепа неполон.

— А человек без черепа?

— Тоже.

— Значит, душа нуждается в черепе?

— Иногда наоборот.

— Объясни.

— Некоторые люди имеют прекрасную душу и совершенно невозможный череп.

— Это медицинское заключение?

— Реставрационное.

Збынек улыбнулся.

— В Польше это бы поняли.

— Почему?

— Потому что поляки вообще очень подозрительно относятся к окончательным ответам.

— А русские?

— Ещё подозрительнее. Они сначала дают окончательный ответ, потом начинают писать по этому поводу романы.

— А поляки?

— Пишут романы о том, почему окончательного ответа не существует.

Луиза задумалась.

— А чехи?

— Пьют пиво.

— И?

— И думают.

— О чём?

— О том, что русские пишут романы, поляки сомневаются, а жизнь тем временем заканчивается.

— Это уже Кафка.

— Ага. И Кафка был не чех.

— Вот поэтому ты мне и нравишься.

— Потому что я знаю, где родился Кафка?

— Нет. Потому что ты умеешь ошибаться уверенно.

Збынек приложил руку к груди.

— Это очень польская черта.

— Опять поляки.

— Польская мысль — это бесконечная реставрация самой себя.

Луиза подняла голову.

— Вот сейчас ты говоришь серьёзно.

— Конечно.

— Тогда продолжай.

Збынек посмотрел на Гамлета.

— Душа, если она существует, возможно, вообще не является чем-то целым. Вот в чём проблема. Мы представляем себе душу как статую: вот она стоит, вот она имеет форму, вот здесь повреждение, вот здесь утрата, вот здесь оригинальный слой. А на самом деле душа, вероятно, больше похожа на реставрационный стол.

— То есть?

— На нём всё время лежит что-то чужое.

— Очень мило.

— Детство. Чужие слова. Мать. Отец. Первая любовь. Страх. Школьный коридор. Какая-нибудь песня, которую ты ненавидишь, но почему-то помнишь сорок лет. Один человек, которого ты давно забыл, но его голос вдруг появляется во сне. Чужая рука на твоём плече. Запах снега. Вина. Желание. Какая-нибудь совершенно нелепая фраза, сказанная двадцать лет назад.

— И всё это душа?

— Нет.

— А что тогда?

— Следы.

Луиза молчала.

Збынек осторожно снял небольшой слой старой краски с основания.

— Польский философ Роман Ингарден, — сказала она, — говорил о слоях произведения.

— Да.

— Значит, человек тоже многослоен?

— Разумеется.

— А если удалить один слой?

— Получится другой человек.

— А если удалить слишком много?

— Получится Збынек после трёх часов сна.

Она рассмеялась.

— А если удалить всё?

— Тогда, возможно, обнаружится оригинал.

— Или пустота.

Збынек посмотрел на неё.

— Ты сейчас говоришь как Станислав Лем.

— А ты — как человек, который хочет меня поцеловать.

— Это тоже польская философия?

— Нет.

— Чеховская?

— Нет.

— Тогда какая?

— Луизинская.

Збынек наклонился к ней, но она совершенно спокойно отодвинула его локтем.

— Работай.

— Это и была моя работа.

— Нет. Работа — Гамлет.

— А ты?

— Тоже Гамлет.

— Почему?

— Потому что меня невозможно закончить.

— Это я заметил.

Она улыбнулась, но уже не ответила.

За окном дождь усилился.





К десяти часам утра Гамлет был очищен от наиболее грубых поздних вмешательств.

Под ними обнаружился первоначальный слой.

Лицо стало другим.

Оно оказалось моложе.

И страшнее.

— Вот, — тихо сказала Луиза.

— Что?

— Смотри.

Збынек подошёл.

— Да.

— Теперь он действительно похож на человека, который говорит с мёртвым.

— До этого он был похож на человека, который ждёт автобус.

— Именно.

Они оба смотрели на лицо.

— Знаешь, что меня всегда удивляло в Гамлете? — сказала Луиза.

— Что?

— Он не столько разговаривает с черепом, сколько разговаривает с собой.

— Все разговаривают с собой.

— Но большинство делает это без черепа.

— Поэтому и получается менее убедительно.

Она улыбнулась.

— Мне кажется, душа вообще начинается тогда, когда человек впервые понимает, что разговаривает сам с собой.

— А заканчивается?

— Когда перестаёт слышать.

Збынек замолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Что?

— Это действительно хорошо.

— Я знаю.

— Скромность?

— Реставрационная необходимость.

Они снова принялись за работу.

Через час Луиза вдруг сказала:

— А ты знаешь, что говорил Виткаци?

— Что?

— Что форма может быть более настоящей, чем содержание.

— Это очень полезно для реставратора.

— Почему?

— Потому что мы всё время имеем дело с формой, за которой пытаемся восстановить содержание.

— А если содержания никогда не было?

— Тогда реставрируем форму.

— А если форма лжёт?

— Тогда мы имеем дело с человеком.

Луиза подняла глаза.

— Иногда мне кажется, что ты действительно думаешь, будто человек — произведение искусства.

— Нет.

— А что?

— Неудачная реставрация.

Она засмеялась так громко, что Гамлет, казалось, слегка нахмурился.

— Не обижайся, — сказала Луиза ему. — Мы не о тебе.

— А о ком?

— О человечестве.

— Тогда он тем более обидится.






После обеда пришёл заведующий мастерской, старый пан Яцек, посмотрел на Гамлета, на Луизу, на Збынека и сказал:

— Только ничего лишнего.

— В каком смысле? — спросил Збынек.

— В любом.

И ушёл.

— Великий человек, — сказал Збынек.

— Почему?

— Всю жизнь реставрирует искусство и научился говорить так, чтобы не испортить ничего.

Луиза сняла перчатки.

— Пойдём поставим кофе.

— А Гамлет?

— Он взрослый.

— А Йорик?

— Тем более.

С чашечками горячего кофе они вышли в маленький внутренний двор.
Дождь уже кончился. На мокром камне лежали листья.

— Знаешь, что я думаю о душе? — сказала Луиза.

— Ты сегодня уже думала о душе шесть раз.

— Это будет седьмой.

— Счастливое число.

— Душа — это не то, что в нас есть. Это то, что в нас ещё не отреставрировано.

Збынек посмотрел на неё.

— Объясни.

— Вот мы видим повреждение. Думаем: надо вернуть прежнее состояние. Но человек ведь никогда не возвращается в прежнее состояние. Мы можем только сделать повреждение менее заметным.

— То есть реставрация — это не возвращение?

— Нет.

— А что?

— Договор с временем.

Збынек долго молчал.

— Ты опять говоришь лучше меня.

— Я знаю.

— И это ужасно.

— Почему?

— Я начал подозревать, что влюбляюсь.

— Начал?

— Раньше подозревал, что ты просто хорошо реставрируешь.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Збынек.

— Да?

— Не реставрируй меня.

— Почему?

— Потому что я тебе нравлюсь такой.

Он улыбнулся.

— Это самая трудная реставрационная задача.





Вечером Гамлет почти был готов. Трещину у основания укрепили. Поверхность очистили. Повреждённые участки восстановили так осторожно, чтобы новый материал не притворялся старым.
Йорик сиял белизной.
Гамлет снова стал задумчивым.

Они выключили верхний свет и оставили только боковой.
Скульптура оказалась в полумраке.
Збынек сказал:
— Вот теперь он настоящий.

— Почему?

— Потому что мы видим, где мы его починили.

Луиза подошла ближе.

— Это важно.

— Что?

— В реставрации?

— В жизни.

Она положила ладонь на край постамента.

— Самые счастливые люди, наверное, те, у кого не видно ремонта.

— Нет.

— Почему?

— Те, у кого видно.

— Почему?

— Потому что иначе человек начинает думать, что он оригинал.

Луиза долго смотрела на Гамлета.

— А душу ты бы стал реставрировать?

— Нет.

— Почему?

— Боюсь испортить.

— Даже если она разрушена?

— Особенно тогда.

— А если человек попросит?

Збынек пожал плечами.

— Я бы спросил, что именно он хочет восстановить.

— И если он скажет: «Себя прежнего»?

— Сказал бы, что такого материала у нас нет.

Луиза рассмеялась.

— А если скажет: «Хочу снова уметь любить»?

Збынек посмотрел на неё.

— Тогда реставрация не нужна.

— А что нужно?

— Другой человек.

— Это уже жестоко.

— Нет. Это просто другая мастерская.

Они замолчали. За окном снова начинался дождь. Очень мелкий, почти невидимый.
Гамлет стоял в полумраке, держа в руке череп Йорика.
И было что-то странное в том, что после целого дня работы они наконец увидели не повреждения, не утраты, не слои краски, не старую реставрацию, не следы времени, а просто двух людей — одного живого и одного мёртвого — которые, казалось, уже много столетий пытаются выяснить одну и ту же вещь: кто именно из них сейчас говорит.

— Збынек.

— Да?

— Как ты думаешь, Йорик что-нибудь помнит?

— Нет.

— Совсем?

— Возможно, всё.

— Это противоречие.

— Душа тоже.

Она улыбнулась.

— А Гамлет?

— Что Гамлет?

— Он помнит?

Збынек посмотрел на лицо скульптуры.

— Думаю, он помнит только то, что невозможно восстановить.

— Что именно?

— Себя до того, как он узнал, что всё заканчивается.

Луиза ничего не сказала. Потом выключила свет.
Они вышли.
Мастерская закрылась. Гамлет остался один, в темноте, только маленький фонарь с улицы бросал на его лицо слабую полоску света.
И Йорик в его руке казался почти улыбающимся.
Впрочем, это могла быть просто работа реставратора.
А могла быть работа времени. Или, что гораздо вероятнее, — работа души, если она вообще представляет хоть какой-то интерес...



На следующий день Збынек пришёл первым. Луиза опоздала на десять минут.
Она вошла, сняла пальто и сказала:
— Доброе утро.

— Доброе.

— Ну?

— Что «ну»?

— Как он?

Збынек посмотрел на Гамлета.

— Лучше.

— А душа?

— Ещё не начинали.

Луиза подошла к нему.

— Начнём?

Он посмотрел на неё.

— С чьей?

— С твоей.

— Почему?

— Потому что ты опять выглядишь так, будто тебя плохо реставрировали.

— А ты?

— Меня вообще не реставрировали.

— Откуда ты знаешь?

— В этом и заключается моя главная проблема.

Луиза взяла кисть. Гамлет молчал. Йорик молчал. За окном шёл дождь.
А в реставрационной мастерской начинался ещё один день — тот самый, в котором два молодых человека будут осторожно возвращать старой скульптуре её первоначальное лицо и совершенно безуспешно пытаться понять, где заканчивается реставрация искусства и начинается реставрация человека.
Потому что с мрамором всё-таки проще. У мрамора хотя бы известно, где у него трещина.







`