Очнулся внезапно. В уши сразу же ворвался истошный женский визг. В этот же момент на меня кто-то наступил. Так, я лежу! И у меня страшно болит лицо. Что-то течёт по нему. К женскому визгу добавился мужской вопль. Я слышу, как кто-то, сильно топая, проносится рядом. Так, нужно вставать! Так и сделал.
Купе! Я в купе стою. Вокруг всё перевёрнуто. Матрас лежит, стол отломан — его край видно из-за тряпок. И самое первое, что я даже не увидел, а учуял — это дым.
Окно в купе покрыто трещинами. Смотрю на него, а фоном идёт непрекращающийся ор: мужские и женские голоса переплетены. Страшно! Вот выход — над окном на проволочку с пломбой прикручен молоточек. Сразу же отрываю его от своего места.
«Интересно, разобью окно им? Он как-то хлипковато выглядит, но боёк сточен на конус». Раз, два — бью по окну.
«Дурацкий молоток» — он оставляет дыры в окне, но окно держится. Бью по кругу.
«Так, нужно чем-то выбить». Осматриваюсь, вижу — вязаная кофта серая такая, лежит среди бардака. Беру её, наматываю на руку и — хрясь по окну! Бедное стекло не выдержало и высыпалось. Дым сразу же хлынул наружу. А я выпрыгнул на насыпь.
Так, интересно, а вагон-то горит, причём так уже нормально. Крыша так уже основательно занялась.
«Ну и что делать?» — проносится у меня в голове. Осматриваюсь. Смеркается уже. Да и жаром пышет. Здесь точно не нужно стоять. Внизу под насыпью начинается смешанный такой лес. Так что делать-то нечего — сбегаю вниз.
Прохожу по влажному лесу метров тридцать. Горящий вагон видно. Меня — нет! Облокотился на берёзку.
«Уф… ну и дела», — смотрю на руку, она всё ещё обмотана кофтой. Разворачиваю её. А тут прохладно. Вечер же. Ну что ж, кофта явно не зря! Надел её, она оказалась явно великовата мне. Посмотрел на руки — они в крови. Так, осмотрелся в поисках воды. Но нет ничего такого. Чувство дурноты подкатило к горлу.
«Так, это, похоже, последствия падения, или что со мной случилось?»
Дурнота накатывает волнами. Присел, в глазах сразу же потемнело.
Очнулся! Темно. Ночь вокруг. И холод — я так сильно замёрз, зуб на зуб не попадает. В отдалении, на насыпи, всё ещё видны редкие языки пламени. «Сколько я тут пролежал?» — подумалось мне.
Я встал. Еле шатаясь, на чистых инстинктах двинулся на этот далёкий свет. Несколько раз сильно запнулся обо что-то в темноте, едва не улетев носом в мох. Ноги были абсолютно ватными, чужими. Но всё же дополз, вышел к насыпи.
Сил карабкаться наверх уже не оставалось. Я просто упал на её склон, прижался всем телом и замер... Впитывая то благословенное тепло, что шло сейчас от камней. «Вагон догорел и нагрел насыпь», — понял я. Горячий щебень работал как печка. Кофта мешком обвисла на спине, защищая от ветра, а снизу шла спасительная жара.
Я закрыл глаза и опять провалился в темноту...
«Боже, как же болит голова...» — подумал я сразу, как только очнулся. И замёрз. Опять!
Лежать на склоне насыпи было жутко неудобно, камни врезались в тело, поэтому я, превозмогая ломоту, сразу же полез наверх, к рельсам.
«Нда… Вагон-то... Да и не один. Считай, все вагоны сгорели», — я посмотрел вдоль дымящихся углей. От состава остались только чёрные колёсные пары. Они так и продолжали как-то по-дурацки стоять на путях под серым небом. Кое-где кучи чёрного, дымящегося угля были больше, где-то меньше. Пошёл шатаясь в начало этого обгоревшего состава.
«Ё-моё... Это сколько же тут людей-то сгорело?» — я испуганно осматривал лесок, но живых людей не было видно. Вокруг стояла звенящая, мёртвая тишина.
И как только я об этом подумал, как услышал, что кто-то в лесополосе всё же есть. Хрустнул сучок. Чуть поодаль из кустов к насыпи вышел крупный, упитанный мужик. Что меня сразу удивило, так это его чистейшие синие джинсы. Я даже на свои штаны автоматически посмотрел: треники, ну ё-маё... Грязные, в саже и глине.
Потом опять стал сканировать взглядом мужика. Он уже приметил меня и ходко пошёл навстречу. Чистая курточка. Бежевая. И кепка на затылке. «С чего он такой чистый-то?, — пронеслось в башке. — Да ещё и портфельчик в руке». Кожаный, объёмный такой, но не сказать, чтобы большой. Мужик подошёл ближе, задрал голову к рельсам и крикнул мне:
— Эй!!! Ты как тама, целый, не?!
***
— Эй!!! Ты как тама, целый, не?!
«Надо же, какой он чистенький», — мелькнуло у меня в голове. Меж тем мужик приближался снизу ко мне. В глаза бросились его чёрные резиновые сапоги ниже колена. Пронзительно синие джинсы были заправлены в эти самые сапоги.
Слышно было, как тяжело дышит и матерится крупный мужик. Посыпался острый гранитный щебень — одышливый боров, кряхтя и стараясь не замарать чистые джинсы, залез-таки наверх, к самым рельсам. Поднялся, сплюнул, хмуро выдохнул:
— Эк тебя угораздило...
Мужик залез в карман своей чистой бежевой куртки, достал пачку, прикурил. Лениво ткнул мне жестом — «будешь?». Я стоял заторможенный, даже руку из кармана треников вынуть не успел, как он хладнокровно спрятал пачку обратно. Посмотрел на обгоревшие колёсные пары, лениво ковырнул носком сапога серую сажу:
— Нда… дела… — и протянул мне свою чистую, крупную ладонь: — Анатолий.
Я протянул руку в ответ, пожимая его чистые пальцы, и сказал то первое, что само пришло на ум:
— Иван.
Сам в этот момент лихорадочно думаю: «А кто я? Блин, беда, я, похоже, сильно ударился головой...»
— Ты тоже в поезде ехал? — хрипло спросил я.
— Ну так... А где ж ещё-то, — Анатолий хмуро кинул бычок прямо в серый пепел под ногами, повернулся в сторону леса и добавил: — Ты, погляжу, пострадал... Нам нужно идти в село, тут оно недалече. Тебе, паря, нужно к медику.
И он, одышливо кряхтя, начал спускаться с насыпи. Спустился вниз, к раскисшей колее, оборачивается и видит, что я так и стою наверху у рельсов — не иду за ним. Задрал голову и крикнул громче:
— Слышь, паря! Нам идти километров двадцать-двадцать пять, ты тут не стой, идем!
«Молоток оставлю», — твёрдо решил я. Тем более, знание того, что молоток лежит в кармане, дарило мне какое-то спокойствие.
Мужик так ходко пошёл в лес, что пока я спускался, его уже почти не было видно. Только среди мокрой листвы мелькала его бежевая куртка.
— Анатолий! Погодите меня! — крикнул я вслед мужику, и почти сразу же донеслось в ответ:
— Да тут я, иди на мой голос!
Спустя метров двадцать, выйдя на просёлочную дорогу, мы присели на привал.
***
Так мы и шли… Анатолий впереди, и я позади. Дорога шла грунтовая. В начале посёлка дома были с глухими заборами, и Анатолий не наврал: злобные цепные псы лаяли исключительно на меня. Я думаю, что если один из них сорвался бы с цепи, то у меня шансов бы не было.
Грунтовая дорога влилась в асфальтированную. Дома раздались в стороны, стало ясно, что это центральная улица села. Заборы сменились на обычные, из штакетника. Люди, попадающиеся навстречу, здоровались с Анатолием, на меня смотрели быстро, не задерживаясь, что меня устраивало вполне.
Через некоторое время мы вышли на площадь села. Сразу стало ясно, даже мне. Несколько строений в ряд. Но я уже не рассматривал их, я ускорил шаг, нагоняя Анатолия. Он меня заметил, хмыкнул:
— Пойдём, паря, в магазин!
Ну и я молча за ним. Магазин носил эпичное название «Семён». Дверь из стекла, на двери наклейка «Кока-Кола». Зашли внутрь. Запах коробок, мешков, еды…. Да, еды.
— Любка, привет! Слыхала, поезд-то разбомбили, насилу ноги унесли. Я да вон, городской, — начал с ходу громко говорить Анатолий.
— Толик, я в долг не дам, — безапелляционно заявила продавец, крепкая женщина лет сорока-пятидесяти.
— Любань, ну чё ты… Мы с твоим папкой-то друзья, вообще-то, в школу ходили вместе, — начал Анатолий.
«Сколько лет Любе? На вид она постарше Анатолия, а вот по разговору так нет? Да… Повидала Люба-то», — пронеслось у меня.
— Слышь, Толик! Иди, иди отселева! Сейчас кликну Генку, он тебя быстро выбросит, — ответила бойко Люба.
— Люб… Ну чекушку-то, ну замёрзли же, вон городской совсем раздетый, ну понимать же нужно, — изменил тон Толик.
А я отвернулся от них и стал смотреть в окно. Еды, понятно, не будет. За водкой сюда меня Толик-то вёл. Как зверюшку в цирке показать. На жалость надавить. «Нужно решать что-то. Зависеть от кого-то — это не дело», — подумал я, смотря в окно.
Первым делом в глаза бросилась вывеска «Баня». В стороне — кирпичное здание в два этажа, «Сельсовет», чуть ниже надпись — «Участковый». Рядом деревянное здание, «Медпункт». «Скорее всего, нужно идти к властям, рассказать про поезд. И оттуда уже решить, как быть», — подумал я и обратил внимание, что разговор утих. Обернулся. Толика не было нигде. Я даже немного растерялся, но продавец стояла и смотрела на меня.
— Брать что будешь? — буркнула она.
— Н-нет... — выговорил я, удивившись, что слова не идут из горла.
— Ну и пшёл вон отсюда, бомж, — рыкнула она на меня.
Я не стал и спорить, вышел на улицу. А куда пойти, я уже решил, поэтому сразу же направился к Сельсовету. Подойдя к двери, увидел на ней замок. Такой, навесной. Посмотрел на расписание работы. Его не было. Скосил глаза направо. Сбоку здания — туда и показывала надпись «Участковый» — была дверь. Дёрнул её. Закрыто!
«Что делаем дальше?... Ну, в медпункт идём тогда», — и я направился в медпункт. Как вы уже догадались, он тоже оказался закрыт.
— Эй, что вы там делаете? — спросили у меня сзади.
Я обернулся. На дороге стояла женщина в годах: в сапогах, в фуфайке и вязаной шапке.
— Что? — спросил я.
— Медпункт закрыт! Рано ещё, они будут к десяти часам только, — сказала она, рассмотрев меня. Помолчала — видно, ожидала, что я что-то скажу или спрошу, но я молчал. Она тогда просто пошла дальше.
— А сколько сейчас? — крикнул я ей в спину.
Но ответа не дождался. «Что делать? Что делать?» — заметалось у меня. Посмотрел вслед бабке или женщине, так и не определив для себя точно. Повернул голову влево — там пустая дорога уходила в даль. Повернул голову опять за бабкой или женщиной — та бойко куда-то шла, и я пошел за ней. «Всё лучше, когда есть цель, а если кто спросит, чего я за ней иду, то отвечу, что время узнать нужно».
Как назло, бабка почти сразу же свернула в переулок. Я его приметил, но пошёл дальше по главной дороге. Дома сменялись другими домами, дорога текла вперёд. Навстречу попадались люди. Мужики — кто смотрел внимательно, кто быстро. Женщины и бабки — всегда внимательно. «Ну конечно, я как выгляжу-то? Осень, а я в сланцах, трениках грязных... Когда-то белая, а теперь коричневая майка. Кофта эта, рукава висят... Чучело», — в таких вот раздумьях показался магазин с названием «Семён». «Это что, у них тут сеть целая магазинов "Семён"?» — улыбнулся я сам себе. Заходить не стал, смысл — денег нет.
Пошёл дальше, прошёл школу — она в четыре этажа, была по правую руку, а магазин по левую. Сразу за магазином начинался парк. В него я и свернул. В центре парка — монумент погибшим во Второй мировой войне. Я зашёл за него, там было место, где молодёжь сидела: всё было усеяно бутылками и шелухой семечек. Да, окурки везде. Я присел на цепь, что ограждала монумент, и стал спокойно смотреть в массив парка.
Начал накрапывать дождь. Я поежился: « я как бездомный пес, нет у меня ни угла ни хозяина» , нужно было принимать решение: идти и ждать участкового или искать Анатолия- может, он пустит на ночлег, ночью-то холодно. Пришлось нехотя вставать и идти поглубже в парк. Там, у забора, росло много кустов вперемешку с деревьями. Я полез туда, в глубь, и почти сразу же нашёл шалаш. «Пацаны строили», — отметил я. Шалаш был статенький уже. Но на нём была такая куча веток, что внутри него не капало. Я залез в него. Сидеть там было неудобно, поэтому я свернулся там, как мог, и лёг. Сначала я просто смотрел на стенки шалаша, потом слушал, как капает вода по листьям, ветер шуршал травой. Я лежал, в голове было пусто и спокойно. «Понятно, что есть охота, и это ерунда какая-то, чтобы я тут лежал, но лежу же…» — потихоньку я начал проваливаться в сон, и уснул.
Проснулся я от того, что кто-то прошёл недалеко от меня, меня не заметив. На улице начало темнеть. «Весь день проспал, похоже», — я, стараясь не шуршать ветками, вылез из шалаша и быстрым шагом вышел из парка. Сразу же пошёл назад в центр села. Дождь так и шёл, оттого и людей не было.
Дойдя до центра села, я пошёл к Сельсовету — там висел всё тот же замок. Участкового, как и медика, тоже не было. Я направился к магазину, свет в нём горел. Но посреди площади уставился на вывеску «Баня». «Баня… Это тепло», — повернулся я и пошёл к ней.
Здание кирпичное, в один этаж. Дверь массивная, с железной ручкой снаружи. Я потянул за неё, и — о чудо! — дверь не заперта, она со скрипом открылась. Я зашёл внутрь.
Внутри было сухо! Стены отделаны деревом, покрытые лаком. Слева — массивная стойка из дерева. За ней сидит мужик: лицо жёсткое, борода с седым волосом, нос с горбинкой, повёрнут чуток набок. «Ломаный нос-то», — отметил я. На стойке стоит небольшое радио. Играет негромко какая-то азиатская музыка. На правой стене — дверь, отделанная так же деревом. У двери столик, у столика стул, обычный. На нём мужик в кепке, в тельняшке, нос картошкой, взгляд колючий. На потолке лениво вращается вентилятор, и по центру его — тусклая лампа, что разгоняет свет под собой. Прямо перед собой вижу массивный кожаный диван, чёрный!
Дверь за мной захлопнулась с дребезжанием. Мужики смотрели на меня, я смотрел на них.
Мужик за стойкой в годах, одет неброско. Виден кожаный жилет на голый торс, покрытый седыми волосами, большая толстая золотая цепь на шее, руки унизаны золотыми перстнями. Взгляд тяжёлый. Он смотрит доброжелательно, но от него неуютно. Смотрю на второго — тот уже не смотрит на меня, уткнулся в журнал.
— Уважаемый! Не стой в дверях, заходи, тебя ждём, — сказал с акцентом, как ножом по стеклу провёл.
Я сделал пару шагов вперёд, остановился как раз у второго, в тельняшке. Сам смотрю только на первого.
— Замёрз, дорогой? — сказал вроде как и не злобно, но лучше бы не говорил. Внутри аж ноги дрожат.
— Замёрз, — ответил я.
— Лёшка, проводи гостя в парилку, — выплюнул он слова. Сам смотрел внутрь меня. А я смотрел на него.
— Добро пожаловать, — сказал второй, что Лёша. Он отворил дверь, и мне навстречу устремилась жара.
— Пойдём, я тебя выпарю, и жизнь заиграет новыми красками, — гоготнул он и сам шагнул вперёд. А я пошёл за ним.
Парил меня Лёха отменно. Он скупо говорил мне, как лечь. И работал, работал на совесть. Если бы я решил сам взяться парить кого-то, я не смог бы и десятой части того, что делал Лёха. После он показал на мойку, я зашёл внутрь.
— Полотенце вот оставлю на двери с этой стороны. Мойся и иди в зал, — сказал Лёха и прикрыл дверь.
В помывочной был полок, на нём стояли тазы оцинкованные. Из стены торчали два крана: красный — «Горячая вода» и синий — «Холодная». Рядом на стенке полка — там мыло. Я с удовольствием вымылся. И так как меня никто не гнал, выстирал одежду. Майку, треники, кофту — всё выжал и вышел в парилку. Полотенце большое, махровое, белоснежное, висело на гвоздике. Я завернулся в него и вышел в зал, так и держа в руках комки вещей.
Лёха так и сидел за столиком, смотрел в журнал. Я обратил внимание, что он не читает, он просто смотрит в него. Первый сидел на своём месте.
— Садись, дорогой! Попей чаю! — указал на стул напротив себя первый и подбородком указал на кружку чая.
Мне ли выпендриваться, я молча сел, вещи положил у ног. Сам взял кружку в руки, обеими руками, и начал сразу же пить чай — не торопясь, тихо, стараясь не издавать звуков.
— Вижу я, что в беду ты попал. Давай, не держи в себе дурное, расскажи, — медленно произнес первый.
— С поезда я, — поднял я на него глаза.
— Геворг меня звать, — сказал он.
— Иван, — просто ответил я.
— Иван, расскажи, что случилось, — попросил Геворг, внимательно смотря мне в глаза.
Я же взгляд опустил на кружку и рассказал ему, что было, что знаю, что помню.
— Иван… Повезло тебе трижды. Первый раз — когда ты живой остался, а другие умерли. Второй раз — что проводник у тебя был. И третий — что сюда вот зашёл, — медленно проговорил Геворг. Потом сказал: — Лёш, принеси крепкого, — и продолжил уже мне: — Ты, Иван, гость тут. Тебя мои стены защищают, моё слово крепкое.
Лёха занёс графин и одну рюмку. «Так, начинается, — решил я. — Всё понятно, сейчас будут прессовать меня».
Геворг налил себе полную рюмку. «Водка», — понял я. Геворг шумно выдохнул на меня:
— Ты кто, Иван? — спросил он. «Что ответить? Я уже назвался, он знает, кто я. Тогда зачем вопрос?» — поднимаю глаза на него и отвечаю:
— Я не знаю.
— Как не знаешь? Что ты говоришь? Я принял тебя, я согрел, а ты мне так говоришь, — спокойно, даже очень сказал Геворг, не отводя от меня взгляда.
— Ты мужик или тёлка? Что ты там мямлишь? Тебя спросили — ты ответил, — сзади грубо сказал, не крикнул, просто сказал обыденно даже Лёха. Я не обернулся, смотрел в глаза Геворгу.
— Мужик.
— Вот и я вижу, что ты мужчина. Это хорошо. Скажи мне, Иван, тебя попарили? Ты помылся?
— Попарили… Да, помылся, — сказал я.
— Доволен ли ты? — спросил Геворг, наливая себе ещё.
— Доволен, — механически ответил я.
— Доволен… — и выпил Геворг, потом продолжил: — Уважаемый, а ты чем платить будешь? Я человек честный, я даю честные услуги, с этого я и мои близкие живут.
— Денег у меня нет, — ответил я. Тело расслаблено, но взгляд я не отвожу.
— Деньги... Не нужно, Иван. Я не слепой, Геворг видит, что человек в беде. Вот как мы поступим: даю тебе сутки! Только потому, что вижу, что мужчина в беде. За это время ты, дорогой, найди, чем рассчитаться. Если вдруг решишь обмануть или сбежать — отправлю Лёху. Лёх, ты же найдёшь его?
— Шеф! Из-под земли достану. Да и куда он пойдёт-то, — сказал Лёха.
Я так и не смотрю на него. Тут игра одного актёра, и он передо мной. Молчу.
— Ты вот что, Иван. Сегодня переночуешь у нас в истопочной. Это тоже пойдёт в долг. А завтра утром чтобы ноги твоей тут не было. Но не забывай, думай, чем отдать. А не найдёшь — сюда приходи, я сам возьму. И не думай, что я злодей… Лёх, я злодей?
— Нет, шеф, — говорит Лёха, и в его голосе я чувствую ухмылку.
— Я не злодей. Я не буду тебя сажать на цепь или калечить. Отработаешь на меня, на Геворга. Всё просто. Лёха, отведи его. Иди, Иван, иди и думай.
Лёха уже стоит за мной, хлопает по плечу.
— Идем, — говорит и смотрит на меня.
Я подбираю шмотки, встаю. «Странно, что никто не бьёт или не издевается», — мелькает мысль. Лёха разворачивается и идёт на улицу, я за ним.
Истопочная была за баней. Пристройка. Зашли внутрь. Внутри пахло угольным дымом, было жарко и сухо.
— Шмотьё своё суши на трубах, сам тут ложись, никто сюда не придёт, — буркнул Лёха и вышел.
А я всё развесил и лёг на топчан, укрываясь полотенцем.
***
Проснулся разбитым. Есть, конечно, хотелось. Спокойно оделся. Вещи за ночь высохли. Вышел на улицу. Дождя не было, но небо было затянуто тучами. Тянул небольшой ветерок, что не давал согреться, но и не был сильным.
«Итак, нужно что-то делать, и первое — нужно место, где согреться. Скоро зима... Откуда я это знаю?» — подумал. Вышел на дорогу.
Вправо по дороге будет тот самый парк. «Но шалаш — это не то, что нужно. Это переночевать, если сегодня ничего не решу», — решил я.
Влево по дороге от площади, на обочине, два мужика возились у трактора. На меня они посмотрели, негромко что-то говоря между собой. «Так, в их сторону мне точно не нужно, привяжутся — и я не отобьюсь», — и я зашагал в сторону шалаша.
Проходя мимо школы, обратил внимание, что она работает. Да и на дороге людей попадалось много. На меня, конечно, косились. Но я шёл. Шёл уверенно, походкой человека, что знает, куда идёт.
Подошёл к шалашу. «Осмотрю его, нужно понимать, смогу ли я тут спать». Залез. Тут точно никого не было. Осмотрел внимательно. Всё то же самое: куча веток сверху, и в них — нора.
Вышел из парка и пошёл чуть дальше. Вышел на перекрёсток: главная дорога уходила дальше, налево начинались деревянные двухэтажные бараки, вправо начиналась улочка с крепкими заборами. Пошёл вправо, просто понимаю, что ловить у бараков точно нечего. Мне бы найти заброшку. Но такую, чтобы минимум вложений.
Дорога привела ещё к одному перекрёстку. Прямо уходит улица, налево — улочка, и вправо — улица, и там виднеются мужики, что таскают дрова. Пошёл прямо. Я бы свернул налево, но мужики меня приметили — я был как белая птица.
Дорога привела к широкой улице, она, я так понял, повторяла главную дорогу села. Я свернул налево, полагая, что чем дальше от центра, тем, по идее, будут беднее люди.
Но дома все были большие, двухэтажные, с глухими заборами. Я так пропустил пару перекрёстков и, устав уже идти — по моим прикидкам, я прошёл уже с час, — я свернул налево, в глубь между двумя дорогами.
Небольшая улочка привела меня к повороту налево ещё раз, и я сразу увидел, похоже, то, что искал. По одну сторону — жилой дом из чёрного бревна. По другую сторону от дороги виднелся небольшой дом, что утопал в ветках то ли вишни, то ли черёмухи. Однозначно он давно пустует. Подошёл ближе, осмотрелся по сторонам — вокруг тихо, никого. И пошёл сквозь ветки деревьев.
Дверь дома открыта. У дома небольшое крыльцо, уже покосилось, видна дверь, что распахнута. Зашёл внутрь.
Дом.. Маленький, две комнаты. Первая — кухня, она же прихожая, одно окно выходит на улицу. Рама на месте, но стекло побито. Вторая комната — гостиная и спальня, два окна, оба на дорогу. Пол на месте — обычно в таких домах тащат всё, и пол тоже. Забыл отметить, что тут и рам нет. Выдернули соседи.
Вернулся на кухню. Самое что тут ценное — это печь. Она разрушена на первый взгляд. Но я не паникую. «Кстати, почему я смотрю на неё и понимаю, что тут всё просто починить?» — подумал. Смотрю и вижу, что плиту выдернули те же соседи, колосники на месте — они уже в плохом состоянии, но на месте. Дверка поддувала на месте, но свёрнута. «Не беда, это поправимо». Дверка топки на месте, но тоже сидит на честном слове. Задвижка в трубе на месте, в положении «закрыто».
Осматриваю дверь. в углу висит старая фуфайка. Она никого не заинтересовала — старая, потрёпанная, как раз для меня. Не медля надеваю её. Так же в кухне стоит старый табурет, сажусь на него. И внимательно смотрю на потолок. Проводка выдернута, но самое важное тут не это, а то, что на белом потолке нет разводов воды. Значит, крыша всё ещё держит.
Теперь нужно осмотреть чердак — это обычно клад. Выхожу на улицу. Дверь на чердак снаружи. Лестница упала, давно лежит недалеко от дома. Поднял её — она вся истлела, но выбора-то всё равно нет. Поставил её и, ставя ноги у основания перекладин, залез на чердак.
Осмотрел. Завален он был не то чтобы основательно, но несколько куч хлама виднелось. Аккуратно ступая, пошёл к первой куче, что лежит недалеко от входа. Она, покрытая толстым слоем пыли, скрывала в себе старые журналы. «Не то», — отметил я и пошёл к дальней куче. Там обнаружилась старая плёнка, свёрнутая когда-то в рулон, но кто-то его разворошил. Понятно, что она никого не заинтересовала, она была вся потрёпанная, но я отметил, что куски были достаточно большие, чтобы закрыть проёмы окон. Беру её и иду к выходу, и взгляд видит то, что сначала не заметил. Старые кирзовые сапоги. Осматриваю их. Целые, но видно, что сильно ношеные. Прикидываю по ноге, но так непонятно: вроде как и мой размер, но не понять — они просто пересушенные ужасно. Но это обувь! Кидаю плёнку и сапоги вниз. Еще раз осматриваю всё внимательно. Так, пусто. Спускаюсь так же аккуратно.
Занёс всё вовнутрь. Выхожу опять на улицу. Напротив входа, у виднеющегося забора с соседним участком, вижу старый, заваленный уже сарай. Иду смотреть, что там есть. И, копошась в досках, нахожу старые гвозди, молоток с гнилой ручкой и старый чайник — крышки нет и ручки нет, но сам он целый.
Итак, цель ясна. Это мой дом. Иду в дом. Приколачиваю плёнку к проёмам окон. Получилось кое-как, но на эту ночь — то, что нужно.
Обхожу дом по кругу, вижу колодец, что со стороны дороги. «Блин, не очень хорошо, но лучше, чем если бы его вообще не было», — решил я. Осматривая колодец, нашёл обломок лопаты, это хорошо. А что не очень — так это то, что цепи и ведра нет. Воду не набрать так просто. Зато обратил внимание, что ставни всё ещё на своих местах, позже я их закрою.
Обошёл дом по кругу и вернулся за дом. Там отметил, что и баня тут была, но теперь от неё осталась только куча кирпичей, остальное утащили. «Да, так и бывает: хозяева ушли — и соседи всё берут».
Захожу опять в свой дом. В центре кухни — люк в подпол. Открываю его. Внутри лестница сгнила и лежит на дне, но высота небольшая. Спускаюсь. Продухов не видно, значит, они просто закрыты. Их сейчас уже нельзя открывать — либо ждать тёплого дня и открыть на пару часов, чтобы просто сырой воздух протянуло. В подполе пусто. Взял обломок лопаты и наколупал глины. Всё! Тут больше нечего делать. Главное, что не видно куч дерьма мышей и крыс.
Вылез, закрыл крышку и сразу начал действовать. Сделал из остатков плёнки свёрток, положил глину туда и вышел на дорогу — там, ещё когда шёл, видел лужу. Там, оглядываясь, я намочил глину и вернулся назад. Потом принёс кирпич — хорошо, что он лежал на улице и был мокрым от дождей. Размял в пакете глину и положил кирпич вместо плиты. «Так, теперь нужны спички и проволока», — отметил я.
Сам же пошёл, закрыл дверь. Осмотрел — она с трудом, но всё же закрывается плотно. Так, проволока — это решаемо. Выхожу на улицу и иду к забору, что со стороны дороги упал уже давно, и начал осмотр. И вон она — на одном из старых столбиков она намотана. Беру её, возвращаюсь. Проволока старая, алюминиевая, прикрепить дверку топки не пойдёт, а вот дверку поддувала — пойдёт. Начинаю аккуратно крепить.
еперь нужно решить ещё несколько дел. Выхожу на улицу и иду по дороге, осматривая соседние дома. В моём переулке было ещё три дома, все жилые, а вот через дорогу, в переулке, был брошенный дом. Больше. Даже губу закусил, какой он был дельный! Но когда зашёл в него, понял, что внешне отличный, но непрактичный: в нём была когда-то паровая система, её безжалостно выломали. Пол и окна тоже вытащили, но в чулане нашёл обрывки стальной проволоки и старое ведро. «Пойдёт».
Вышел, пошёл к пристройке бани. Внутри тоже полный разгром, но нашёл обмылок мыла и огарок свечи. Так же — старая зажигалка, в ней ещё газа было чуток. Чиркнул — загорелась, чуток, но горит. Всё в дело пойдёт.
Чердак порадовал старой шапкой-ушанкой. Потрёпанной, но целой, даже завязки на ушах целые ещё. И штаны старые. Всё, теперь домой.
Дома креплю дверку топки. Потом ходил по участку, собирал сушину. Всё тащил в дом. Дождь опять начал накрапывать. Потом приметил, что в заборе есть хорошая такая щель в соседний дровяник, аккуратно оттуда вытащил несколько полешек. Сапоги вытащил на улицу, но не под дождь, а оставил на старом крыльце — нужно, чтобы они напитались сырым воздухом. Вышел на дорогу. Время пролетело стремительно на самом деле, начало вечереть. «Да, наверно, можно уже и затопить», — вернулся в дом, закрыл дверь и растопил печь. Поначалу дым шёл вовнутрь, но потом печь прогрелась, и дым ушёл. Я поставил чайник с дождевой водой на кирпичи, рядом поставил и сапоги, чтобы пар от чайника попадал на них. Дело это небыстрое, но через пару дней у меня будут сапоги.
Дом — это отлично! Дом — это моя крепость, мой склад. Но проблема с едой не решена. Нужно идти в магазин «Семён» и попросить в долг. Чем отдавать буду, пока не знаю, но что делать-то.
Вышел, уже вечереет, но ещё не ночь — сумерки. Подходя к магазину, опустил голову пониже — мало ли, обитатели бани меня заметят, — и обратил внимание, что от магазина сбоку отъехала «Газель». Фургон. Он промчался мимо меня, я обернулся посмотреть ему вслед и заметил, что он проскочил школу и свернул налево. Это тот переулок, где стоят двухэтажные бараки.
Развернулся и я — что-то дёрнуло меня. И я пошёл в сторону бараков.
Но я не стал заходить в переулок к домам. Я пошёл в парк, прошёл через него и подошёл к зарослям деревьев, что недалеко от моего шалаша. От него было видно, что «Газель» остановилась у гаража. И что-то выгружают из «Газели» в гараж. «Хм... Это план», — решаю я. И лезу в шалаш. Из него начинаю проколупывать ветки до такого состояния, чтобы было видно гараж.
Пока возился, «Газель» разгрузилась. Водитель закрыл гараж, открыл другой и загнал туда машину. «Итак, план такой: жду темноты, иду через парк по огородам, что сейчас уже убраны на зиму. Подхожу к гаражам с другой стороны и копаю подкоп», — отмечаю я. «Так, а вот орудие труда, обломок лопаты, я дома оставил», — отметил опять я, вылез из шалаша, осмотрелся, чтобы меня не заметил никто, и отправился домой.
Можно было бы переждать дома время, но я решил, что нет. Взял лопату, зажигалку и огарок свечи. Возвращаюсь в шалаш. Уже сильно стемнело, и я во тьме не сразу нашёл шалаш — удобно было смотреть на него. Чем я и занялся. Спустя пару часов окна в бараках начали гаснуть. Я тоже боролся со сном, но был мотивирован желудком. Поэтому, не дожидаясь, когда все уснут, я вышел на дело.
Прокрался по огороду к стене. Начал осматривать. Земля тут была мягкая, дожди сделали своё дело. Потихоньку я начал рыть, мне рыть не нужно было много. Гараж из металла. Я просунул руку под стенку: «Так и знал. Пол земляной, покрыт доской, но не прибит». Стал рыть ещё лучше. Когда яма была, по моей прикидке, достаточной, чтобы я пролез, я вернулся в шалаш.
Там скинул фуфайку, так как не хотел её измарать в грязи. Снял свои сланцы, стянул кофту и майку. Холод пробирал, но меня трясло и от адреналина. Выждал ещё с полчаса. Видел, как пара мужиков выходила на крыльцо барака покурить. Я даже отсюда учуял этот запах. Резкий, кислый.
Дождь так и моросил, то начиная посильнее, то ослабевал. Я прокрался к гаражу и понял, что не взял из кармана зажигалку со свечкой. «Растяпа», — отметил я и полез в дыру. Чуть повозился с доской, но смог отодвинуть её в сторону — хоть она и была чем-то придавлена, но мне же её не поднимать.
Залез в гараж. Внутри пахло картоном и бензином. Из дыры свет никакой не проникал, я начал руками водить. Так, на ощупь, я понял, что у стены что-то стоит на полу. Я боялся во что-то в темноте врезаться, поэтому опустился на четвереньки и пополз так. Совсем немного времени мне понадобилось, чтобы найти коробки. На ощупь я стянул вниз самую верхнюю — тяжёлая! Оттащил её к норе, потом вылез сам и лёжа вытянул коробку. Сразу же с ней я пошёл в шалаш.
Так я ходил раз пять. «Во всём нужно знать меру» — мне это всё ещё в дом тащить. Но всё же я чувствовал прилив силы и решил сделать ещё ходку.
В темноте гаража я сместился к левой стене и решил красться вдоль неё. И сразу же наткнулся на мешок с какой-то обувью внутри и какие-то вещи. «Так, всё!» — остановил я себя, вылез, спихнул доску на место. Потом зарыл яму, как мог. Неважно, найдут или нет — мне нужно было, чтобы тот, кто пойдёт по следу, имел на руках как можно больше версий.
Отнёс мешок в шалаш, потом вернулся и прошёл вдоль гаража. Ночь уже стояла, все окна были чёрные. Одинокий фонарь у крыльца только освещал чёткий контур у двери. Я прошёл к этой двери специально, вдавливая босые ноги в грунт. Потом грязной рукой взялся за ручку. Приоткрыл дверь, прошёл в подъезд. Сердце колотилось бешено. Мысли крутились: «Сейчас кто-то зайдёт следом — и что тогда?»
Но я прошёл так до площадки между этажами, потом надел уже свои сланцы, вышел на улицу и другой дорогой ушёл в парк. Там уже оделся, нагрузился и двинул домой.
Ящики были тяжёлые, но я не останавливался, пока не перетаскал их все. Дома уже было тепло, дом начал аккумулировать тепло. Я вышел на улицу, принёс ещё дров из дыры, растопил печь. Потом зажёг огарок свечи и стал инспектировать, что я добыл.
Во всех ящиках была тушёнка. Это просто отлично. Я достал одну банку, взял гвоздь, проткнул крышку и поставил банку на печь. Сам же взял лопату — это мой единственный инструмент режущий, — сходил к луже, помыл её там. Вернулся и с помощью молотка и лопаты открыл банку. Запах одуряющий был. Руками съел всю банку. Достал ещё одну, но есть не стал. Поставил у печи. Открыл подпол и опустил туда ящики.
Дальше — осмотр мешка. Внутри лежали галоши, несколько пар, и свёрток хбшных штанов. Всё это унёс на чердак. Дождь так и лил, это хорошо — «смыть следы». Пошёл к луже и в темноте обтёрся этой водой. Не чистый, но всё же, и не комок земли. Потом вернулся домой и обтёрся майкой, постелил фуфайку на пол и лёг. Уснул мгновенно.
***
Утро! Мой дом. Никто не гонит никуда. Есть опять охота, но это уже решаемо. Но за ночь дом остыл малёху.
Оделся: треники, на них сверху затасканные брюки, майку и фофан сверху, шапку-ушанку, сапоги, что были еще грубые — и на двор. Вышел. Утро… Тишина. Ну что, нужно набрать дров. Обошёл дом по кругу, приметил старые столбики от забора. Стал их стаскивать в кучу. «Чем их только разломать?» — думал я, таская, как вдруг услышал:
— Ну что, Ванька, вернулся в дедов дом-то?
Замер. «Что ответить?» Повернулся. У соседнего забора стоит дед. Лет сто ему, голова мелко дрожит. Одет почти как я, только почище и новее.
— Да, дед, вернулся, — ответил я.
— Ты, поди, и не помнишь меня уже? Ты ж тут, почитай, когда был-то — лет сорок назад. Маленький ещё был. Бабка твоя, Августа Андреевна, любила тебя, — сказал он, и взгляд его вопрошающе на меня уставился.
— Нет, дед, не помню, — ответил я. Сердце бьётся часто-часто.
— Да Паша я, дед Паша ты меня звал, и сейчас зови, — сказал он. Помолчал и продолжил: — Как бабушка-то твоя? Жива?
— Да нет, дед Паша, года два назад померла, — ответил я.
-что с домом то делать будешь? Жить собрался иль как?- спросил дед
-Жить буду.- ответил ему.
В этот самый момент жутко заскрипели тормоза УАЗика, что мчался по дороге мимо нашего переулка и резко затормозил.
Из него выбрался мужик. Мужик под полтинник. Приземистый, плотный. Куртка форменная засалена на локтях. Кобура на ремне старая, потёртая, с выцветшим страховочным ремешком. Берцы тяжёлые, грязные по самое бердо. Лицо обветренное, серая жёсткая щетина, а глаза — как у старого охотничьего пса: мутные, сонные. Но смотрят на меня.
«А вот и новые неприятности подъехали», — подумал я в момент, когда мужик подошёл к нам.
— Здрасьте, дед Паш, что у вас тут? — быстро сказал он, сам же смотрит на меня.
— А… Колька, здорово, здорово, — сказал дед, заулыбался.
— А вы… ты кто такой? — спросил он то, что, похоже, и интересовало его так, что он аж прибежал.
«Итак, кто я такой?» — метались мысли.
— Здравствуйте, Николай, я Иван, — ответил я.
— Капитан. Капитан Шатров. Николай я для деда Паши, — ответил он и взглядом уже пригвоздил меня к стене дома. — Документы! — выплюнул он.
— Да внук это Ильиных, Августы Андреевны и Петра Алексеевича, — сказал дед.
— Я с поезда… Того самого, что разбомбили. Все документы сгорели, — ответил я. «Спасибо, дед, за фамилию», — поблагодарил я деда мысленно.
— Тааак… — протянул капитан. — Сейчас идёшь в участок ко мне в центр. Знаешь где? — спросил он, взгляд такой же, просто пронизывающий.
— Знаю, я в первый день пытался попасть к вам, но закрыто было, — промямлил я.
— Разберёмся. Жду тебя, я сейчас туда, и чтобы мигом, — сказал он и пошёл к УАЗику, сел в него и, прохрипев коробкой, умчался.
Мы с дедом всё это время молчали.
— Колька-то суровый мужик, но нормальный. Нашенский он, малиновский, — сказал дед, повернулся и пошёл в дом напротив.
Ну и я пошёл за дом, сходил по-маленькому и отправился в участок.
Шёл мимо переулка с бараками и смотрел — там было всё тихо. «Ну, а что тут должно произойти? Даже если уже заметили, то что — бегать тут и кричать "караул"?» — успокоил я себя и пошёл дальше.
Зато у магазина «Семён» я увидел то, что интересовало. Стояла продавец Любка и говорила громко какой-то бабке, что обворовали их, и тушёнки не будет. И завтра не будет. В городе беспорядки, и когда привезут — непонятно. Зашла в магазин и закрыла дверь. Я же ещё глянул на баню: «Срок вышел, нужно после участкового идти к Геворгу».
Зашёл в участок. Внутри пустовато. Стол, два стула, у стены железный ящик типа сейф, на столе лампа. На полу линолеум, пошёрканный. Стены крашеные: половина — жёлтый цвет, другая половина — белая извёстка.
— А, пришёл… Садись, — сказал он.
Я сел, посмотрел на него.
— Давай рассказывай с самого начала, — сказал он.
Ну, я и рассказал: про поезд, как пришёл в село, как в бане спал.
— Тааак… Пиши теперь всё, как было, — с этими словами он дал мне ручку и листок.
Я всё записал. Капитан прочитал всё, сказал, чтобы я расписался на листе. Я написал: «Ильин».
— Так, я запрос в город отправлю. До этого из села ни ногой, это понятно? — сказал он строго.
— Понятно, да, — ответил ему.
— А подскажите, мне еду где брать? Денег нет, — решил я узнать.
Он посмотрел на меня. Помолчал, убрал листы, что я писал, в стол. Опять на меня посмотрел и выдал: — С этим к главе! Он как раз тут сейчас. Всё, иди, я сам найду, когда будут новости.
Ну, и я вышел. Так, дверь рядом к главе, потянул её и зашёл.
На входе сидела бабулька. Меня увидела и сразу же рявкнула:
— Куда прёшь!
— Я к главе, — ответил я, не ожидая такого поворота событий.
— Записан? — так же злобно спросила.
— Нет, капитан сказал, чтобы шёл сюда, — решил я с козырей зайти.
— Не знаю ничего, приёмные дни среда-четверг, пшёл отсюда! — выдала она и начала подниматься со стула.
«Ну, карга старая, не драться же с тобой», — выскочил я в дверь.
«Так, два дела закончено. Самое сложное — к Геворгу», — решил я не тянуть и пошёл в баню.
Зашёл в баню, там всё тот же полумрак, и мелодия та же, только за стойкой женщина стоит, и Лёхи нет на стуле.
Она посмотрела на меня:
— Ну? — коротко так буркнула она.
— Я к Геворгу, — ответил я.
— Нету его.
— А как тогда быть? Он сказал, чтобы я сегодня был.
— Не знаю, как быть. Скажи, что ему сказать, когда приедет, и быстро иди отсюда, от тебя воняет, всех клиентов разгонишь!
— Ну, скажите, что Иван Ильин приходил, — сказал я и вышел.
«Ну, и что делать дальше?» — постоял я и решил, что раз дел нет, то нужно их создать себе. И пошёл в сторону дома, решив идти и смотреть, что можно ночью прибрать.
И уже почти дошёл до школы, как около меня остановилась «шестёрка», старая, пошёрканная. Я посмотрел на водителя и увидел там Лёху. Он опустил окно со стороны водителя. Я подошёл.
— Чё, сук, таишься?
— Здорово, Лёха. Нет, от вас иду, меня там тётка не пустила на порог.
— ****ишь, поди. Короче, долг отдавать надумал?
— Ну, денег нет, а так — да. Что нужно делать?
— Шаришь… Давай, садись, поехали поработаешь, — сказал Лёха, и спорить с ним я не собирался.
Сел, пристегнулся, на что Лёха издал гоготок. А я уселся поудобнее и спросил:
— Лёх, кормить будут?
— Да покормим, если филонить не будешь.
Ехали недолго, по прямой. Потом повернули уже за моим поворотом налево, проехали пару перекрёстков, больших. И выехали за село, по просёлочной дороге приехали на какие-то склады. Там суетился народ.
— Выходи, — сказал Лёха и заглушил двигатель. — Тут пока стой, — скомандовал он и ушёл в сторону складов.
Я же остался и стал осматривать, что тут было. Несколько гаражей, когда-то основательных, сейчас уже на воротах краска облезла частично. Оконца поверх большого помещения складов, куда ушёл Лёха, грязные, некоторые разбитые. Я в такое и не пролезу. На улице, слева от здания, стояли цистерны, три штуки, большие такие. Окрашенные в серебристый цвет.
Вышел Лёха, помахал мне, я пошёл к нему.
— Реще давай! — прикрикнул он. — Короче, идёшь внутрь, там ищешь Михалыча, скажешь, что от меня. Работаешь, не филонишь — Михалыч мне потом скажет. Как закончишь, сам идёшь домой. Всё, ****уй, — сказал он и пошёл к машине. А я пошёл вовнутрь здания.
Зашёл. Внутри стоял большой грузовик, в кузове — мешки, и пара мужиков таскали их куда-то внутрь. Один стоял в кузове и подавал мешки. У стены стоял жирный такой мужик, я подошёл к нему.
— Михалыч? Я от Лёхи, — сказал я.
— Вон мешки бери и таскай, куда мужики тащат, — ответил он с ходу.
Ну, и я пошёл к мужикам. Подошёл. Мужик в кузове поздоровался, подал мне мешок, я взял его на плечо, как делали это те два бедолаги. Ух, блин, тяжёлый! И пошёл за мужиками.
Таскали долго. В какой-то момент один из мужиков гаркнул: «Михалыч, давай перекурим!» Он махнул рукой — мол, давай, — и ушёл в комнатушку. Мужики сразу же пошли на улицу, сели там на лавку. Сразу же закурили. Я не курил. Один, тот, что в кузове стоял, протянул руку: «Саня», — сказал он. Я пожал её и ответил: «Иван».
Потом мужики, что таскали со мной, тоже познакомились. Один, рыжий такой, спросил, откуда я. Я ответил, что Ильин я, приехал в дедов дом жить. Они покивали, что типа да, давно пора всем возвращаться.
Таскали ещё долго, я устал порядочно. Но в один из моментов в комнате, куда таскали мешки, я приметил, что в углу лежит сломанный напильник — круглый, с мизинец толщиной. Сунул его в карман. «Пригодится».
Начинало уже темнеть, когда закончили. Михалыч вышел, осмотрел всё, выдал деньги мужикам, на меня посмотрел и сказал, чтобы я спросил деньги у Лёхи. На меня все посмотрели с сожалением, и мы пошли на улицу, по домам.
Вернулся, едва переставляя ноги. Пошёл к забору, сунул руку в дыру, вытащил ещё штуки четыре полешек. Уже видно, что я таскаю оттуда. Будут мне проблемы с соседями. Пошёл в дом.
Поел. Банки я не выкидываю — пригодятся ещё, из одной можно пить.
Поставил сапоги, что уже знатно разносились, на печку, штаны тоже рядом положил, фуфайку на пол — и спать, всё, харе на сегодня. Но сон не шёл и не шёл. «Что-то меня беспокоило», — но что, я так и не понял. Уснул.
Проснулся от того, что что-то знатно бухнуло, да так, что посыпалось что-то сверху. Я соскочил, прислушался: «Приснилось?» Иль нет — непонятно. Замер. И тут как бабухнет ещё раз, да так протяжно! И я почувствовал, как дрожь прошла по полу и отдалась в ногах.
Я быстро накинул сапоги, выбежал на улицу. Искать, что так бухнуло, не пришлось долго: в стороне, где я сегодня таскал муку, — зарево на пол-неба. И ещё раз как бабах! — так протяжно. Я зашёл в дом, когда услышал, как соседи стали выходить на улицу. Постелил фуфайку на пол, лёг и вдруг понял: «Какой же я дурак, всё же сложилось! Мира нет больше — поезд, беспорядки и эти взрывы». Какого мира — я не понял, но сам смысл понял прекрасно. «Хватит херней страдать, сейчас нужно понять, как быть». И уснул.
***
Проснулся! Кстати, нормально так выспался. «Ну что ж, отдыхать буду в выходные», — есть не стал, оделся и пошёл.
На улице лениво накрапывал дождь. В воздухе отчётливо пахло дымом. Я посмотрел в сторону ночного пожарища и увидел, что там всё ещё что-то дымило. Увидел в окне деда Пашу, кивнул ему головой, он с небольшой паузой кивнул в ответ.
Проходя мимо бараков, глянул на них — там всё было как обычно. «Ну и отлично», — хмыкнул я про себя.
А вот когда я дошёл до площади, то увидел митинг. На площади толпился народ. Чуть выше всех стоял мужик и, громко перекрикивая людей, что-то вещал. Подходя ближе, стал уже отчётливо доноситься смысл того, что говорил мужик.
— Товарищи! Вы все знаете, что сейчас происходит в стране, да что там в стране — в мире! Да-да, в мире!
«Интересно, что там происходит в мире и стране», — обдумывал я слова. Сам продолжал идти. Моя цель — это гаражи.
— Товарищи! Ночью разбомбили наши склады ГСМ! Вы знаете, что наша котельная питалась от мазута, что хранится там! — продолжал мужик.
«Ну что ж, я молодец, что живу в доме с печью на дровах», — похвалил я себя, шагая по лужам.
— Товарищи! Продукты тоже не поступают в магазины! В городе беспорядки, и слава богу, что мы в стороне живём, иначе бы нас тут беженцы захлестнули бы!
«Так, это отличная новость. У меня есть запас небольшой, но этого мало же. А если ещё и беженцы придут, то меня и прогнать могут. Кто меня защитит-то?»
— И вот что мы будем делать….. — Уже не вникая, я стал отдаляться. — Да, придётся набрать добровольцев, лес рядом, будем запасать….
«Ох, чую, и я буду добровольцем», — ускорил шаг, а то мало ли, вдруг они сейчас начнут искать добровольцев.
Дальше уже шёл в тишине. Ни машин, ни людей… Дорога пустынная.
Пришёл на место и очень впечатлился, как тут всё изменилось. Гаражи сгорели, в цеху тоже всё сгорело, даже крыша упала внутрь, двери частично лежали у здания. Цистерны вообще отсутствуют. Дымило тут знатно. Дым всё ещё шёл активно из цеха. Я осмотрел внимательно место — я тут один. «Но это пока. У меня времени час-два, пока сообразят, что нужно сюда идти».
Ещё вчера я приметил сбоку от гаража телегу для перевозки кислородных баллонов. «Так, сюда иди!» — взял я её и подкатил на середину территории.
Пошёл к гаражам. Чадило тут знатно. Я стал осматривать хлам у ворот и сразу же увидел топорик. «Вот ты где, давай сюда!» — взял я его. И тут же в углу стоит маленький ломик. «Да ты мой родной!» Топорик — в руку, ломик — в сапог.
Теперь самое главное — что я тут делаю.
Заглянул в проём цеха — там всё было завалено. Но главное, что задняя стена (как раз там и комната была, куда вчера ложили муку) упала.
Обошёл цех. За ним была навалена куча покрышек от грузовиков, они тоже частично горели ещё, дымило отлично. Я прошёл до разрушенной стены, заглянул — вон там мука и лежит. На муке навалено хлама теперь: плита от крыши и ещё что-то, но край мешка видно. Сходил за телегой, поставил её недалеко, снял фуфайку и полез за мукой.
Первый мешок вытащил, второй, третий… двадцатый. «Нужно торопиться, жадность фраера сгубила», — всплыло у меня. Смысл я понял, слова — не все.
Отошёл от пожарища, стал смотреть место, куда её спрятать. Тащить её сейчас в дом — это фигня, отберут. В метрах двухстах — канава. Стал катать по три мешка на телеге. Она всё норовила упасть, но я удержал. В канаве я её уложил, потом стал накидывать землю, что была как грязь, влажная — дожди-то идут. Замарал мешки все, чтобы белый цвет мешка не бросался в глаза. Потом пошёл опять в завалы, так как, пока таскал муку, приметил канистру чего-то. Добрался до неё, посмотрел: литров двадцать, канистра железная, краска облезла, но жидкость внутри. Вытащил её, унёс туда же. Опять назад. На полу лежит моток изоленты, чёрной, тряпочной — пойдёт. Потом увидел пустую пластиковую канистру, чуть деформировалась, но целая.
Вышел, пошёл ближе к месту, где были цистерны. Там повсюду на земле была разлита чёрная масса, горячая. Набрал её в канистру и отнёс туда же.
Потом занялся маскировкой. Присыпал как мог землёй. Отошёл к цеху. Глянул — от цеха не видно, там чуток повыше уровень земли. И если специально не идти туда, не заметить.
Оделся и решил, что пора и честь знать. Пошёл домой, и как только я вышел из-за цеха, увидел, что на въезде на территорию стоит Лёхина «шестёрка».
«Классно, как-то выходит: шестёрка на шестёрке», — хмыкнул я, но это, конечно, мне тут всё усложняло.
Лёха меня тоже заметил, коротко пибикнул, я поковылял в его сторону. «Так что делать? Что делать?» — иду к машине. «Нужно сесть на пассажирское рядом с ним», — задал я смысл себе. Что и сделал: открыл дверь и плюхнулся рядом с Лёхой.
— Ты чё, бля? — удивился Лёха.
— Ну, а чё, дождик... — «Что делать дальше?» У меня в кармане лежит обломок напильника, понятно, что это оружие.
— Ты чё, бомжара, бегаешь, что ли, от меня? Я тебя почему должен искать? Кто долги отдавать будет? — доставая сигарету, Лёха прорычал. На меня не смотрит.
— Так вчера же, типа, отработал, — ответил я, сам лихорадочно соображая: «Так, теперь будут доить. Нужно его валить. Самое главное сейчас — понять, как он меня тут нашёл. Если случайно, то валю его просто напильником в шею. Если кто ему подсказал — то отбой, терпим дальше», — посмотрел я на него.
Лёха глубоко затянулся. «Кури, кури, напоследок-то».
— Короче, долг ты погасишь, когда я скажу, усек? — он повернулся в мою сторону, мы встретились глазами, и он что-то такое то ли понял, то ли увидел. Быстро отвёл глаза.
— Лёх, ты как меня тут нашёл-то? — спросил я, сам нащупал в кармане напильник.
— Да хули тебя, лоха, искать-то, — гоготнул он.
И время растянулось… Секундный замах. Левой рукой я намертво прижал голову Лёхи к подголовнику, а правой резко выхватил из кармана фофана обломок напильника. Всадил снизу вверх, точно под подбородок, вгоняя калёную сталь по самый мизинец. Лёха даже пикнуть не успел. Только сиплый, захлёбывающийся выдох и глухая судорога в руле.
Вытащил оружие, помедлил и ударил ещё раз. «Так надёжнее». Лёха ещё шевелил рукой, одну прижал к горлу, сипел. Я посидел с ним. Потом полез по карманам, достал сигареты, зажигалку. Прикурил сам. Дым залетал как родной. «Так, сидеть тут хорошо, только тут скоро народ появится, точно-точно, я думаю, надо валить».
Вышел, захлопнул дверь, но уходить, не удостоверившись, что Лёха отбыл, нельзя. Обошёл машину, открыл водительскую дверь — Лёха вывалился сразу. Лицом упал в грязь. Не шевелится. Я прикуренную сигарету поднёс к носу Лёхи — дым лениво обходил нос и устремлялся наверх, в небо. Дождь зарядил чуток сильнее.Открыл багажник, внутри — ведро! Белое, пластиковое, и трос. Всё, тут больше нельзя находиться. Беру это и ухожу. Иду по кустам, аккуратно. И незамеченным я вышел с другой стороны села. По главной улице, спокойно, с ведром в руке я дошёл до дома.Зашёл в дом. Дома холодно. Опять утащил дрова, потом набрал воды у старого колодца, затопил печь, достал в подполе тушёнки, поел. Начинало вечереть. Повесил фофан сушиться, обувь поставил у печки. Сам достал напильник, осмотрел его — он был в крови. Обул сланцы, сходил к луже, набрал в банку из-под тушёнки воды, за домом помыл напильник. Дома же вытер его тряпкой. Ещё раз посмотрел и стал наматывать изоленту на ту сторону, где был скол — теперь это ручка.
Уже думаю, не лечь ли мне спать, как раздаётся стук в дверь. Тук-тук-тук — три раза, не сильно и не слабо. Просто так.
Напрягся… Стилет из напильника — в карман, подхожу шоркающей походкой к двери, открываю.
— Дед Паш, ты чего тут? — удивляюсь я.
— Здорово, Вань, я зайду? — спросил, щурясь, дед.
— Да заходи, что случилось? — отступил от порога я.
— Да… Вань, небогато живёшь-то, — окинул он взглядом мой дом.
— Так откуда взяться богатству-то? Всё, что тут оставалось, растащили, — хмыкаю я.
Дед постоял маленько, потом посмотрел на меня.
— Знаешь что, Вань, а пошли ко мне, а? Я кашу утром готовил, поедим.
— Да не, я спать уже собирался. Говори, что хотел, — ответил я. «И в мыслях не было идти к нему. Я не должен привыкать к ним, они обуза. Понятно, что что-то случилось, раз бомбят, раз беспорядки. Мне бы самому выжить, а дед — это обуза».
Дед помолчал ещё.
— Да спать, спать… Слушай, Иван, а ты как зимовать собираешься? — спросил он.
— Ну, как-нибудь. А что такое-то? — удивился я, не понимая, куда он клонит.
— Так я вижу же, что ты у соседей-то Спиридоновых дрова таскаешь — раз взял, два… А дальше что? — Он вдруг перестал быть глупым стариком, ответил жёстко так, почти зло.
— И что делать? Нет у меня дров, нет денег, ничего нет, дед! Кровати нет, стола нет, одежды — ничего! Я каждый день хожу побираюсь на площадь. Да, дед, я плохой, я ворую, но я умру тогда просто, если не буду печь топить, — ответил я ему. Сам нащупал стилет в кармане: «Да нее, это бред, дед не моя жертва».
— Вооот… У меня тоже мало дров-то. Давай так: ты мне помоги, а я тебе помогу?
***
Просьба старика была проста. Ему нужны были дрова: летом уголь стоил дорого, и он не запасся. В итоге договорились, что он утром зайдёт за мной, и мы пойдём. С него — инструмент, еда и наука, как ловить рыбу. Также он пообещал отдать мне мордушку одну и сети. Так как я всё равно свободен, и дрова, и снасти мне тоже нужны, я быстро закивал головой в знак согласия.
Утром он разбудил меня сильным стуком в дверь. Я сразу же открыл глаза и начал одеваться. Дед постучал ещё, пришлось крикнуть ему, что я одеваюсь.
Вышел. Дед осмотрел меня, почесал седую шевелюру под кепкой.
— Да, парень…. Ну, хоть сапоги надел — и то хорошо… Идём, скоро светать начнёт, а нам не нужно, чтобы люди видели, что мы ушли.
Протянул мне рюкзак. Тяжёлый, внутри была бензопила, о чём мне дед и сказал. Он нёс тоже рюкзак и мордушку.
Пошли не быстро, но и не медленно. Шли молча — да и о чём говорить? Дед только выдавал типа: «Сюда» или «Вон туда», — так я и шёл. Скоро вышли за село. Собаки нас, конечно, провожали дружным лаем.
Стало ещё темнее, так как почти сразу же вдоль поселковой дороги росли сначала лиственные деревья, они на несильном ветру шуршали жёлтыми листьями. Я постоянно бросал взгляд — всё казалось, что кто-то стоит.
— Да не суетись ты, нет тут никого, — бросил дед, сам залез в карман, пошуршал там, достал сигарету и прикурил от спички.
— Вань, ты чем в городе-то занимался?
«Что ему ответить… Не знаю я».
— Да, дед Паш, то тем, то тем, — ответил.
— Ну, я так и понял…
Я достал тоже сигарету, прикурил от Лёхиной зажигалки. Рукой нащупал стилет. «На месте». И, так и держа руку в кармане, шёл.
Так и шли, перебрасываясь фразами. Типа дед бурчал, что иду не так или несу не так. Я отвечал типа: «Угу» или «Да».
Вскоре лес стал меняться. Дорога ушла влево, а дед повёл меня по полю к виднеющимся высоким елям. Потом поле сменилось еле видной дорогой. Чуть позже мы пошли уже по широкой тропинке вдоль берега речушки. Неширокой, метров десять плюс-минус. Течение спокойное, даже ленивое больше.
— Вон туда идём, там старая избушка, там и встанем. Ты за дрова возьмёшься, я — за рыбалку.
Вот и домик показался. Он сложен из брёвен, крыша застелена шифером, но видно, что уже давненько он тут пустует — не ходят сюда люди. Скинул рюкзак, поставил, дед свой рюкзак тоже снял.
— Пойдём, Вань, сначала мордушку поставим, а то если займёмся пилой, руки будут бензином и маслом пахнуть, рыба не любит таких запахов. — И дед, не дожидаясь меня, порылся в рюкзаке своём, достал сухари, взял мордушку и пошёл к берегу.
На берегу дед вытащил с одного конца деревянную пробку размером с кулак, потом сухари, которые лежали в пакете, намочил речной водой. Посмотрел на меня. Я стоял недалеко, внимательно смотрел. «Эта наука не даст мне умереть».
— Давай, Вань, раздевайся.- Сказал дед.
— Чего зенки вылупил? Раздевайся, говорю, Ильин. Сапоги скидывай, фофан свой на корягу вешай. Пальцы у меня нонче — чистый косяк, суставы крутит, я в эту ледяную консистенцию не полезу, махом судорогу поймаю. А тебе в самый раз, кровь молодая.
Я хмуро посмотрел на серую, ленивую воду. Из речки тянуло чистым холодом и гнилыми водорослями. Начал расстёгивать пуговицы.
Дед Паша сплюнул чёрную слюну в траву, зажал мордушку под мышкой и хмыкнул:
— Ты не дрейфь, Ванька. Вода — она дураков не любит, а прагматика уважает. Я в восьмидесятом на К-700 в такой же омут улетел, как раз в аккурат под заморозки, совхоз тогда стахановский план гнала. Движок заклинило, кабина под воду пошла, двери прижало давлением — туфта, короче, полная. Мужики на берегу меня тогда уже похоронили, думали — всё, отбыл Пахомыч. А я не захлебнулся, нет. В лобовое стекло ломиком упёрся, выдавил стекло наружу и выплыл в одних подштанниках. С тех пор запомнил: пока руками шевелишь — ты хозяин тайги, а как сопли распустил — сразу к стенке и в утиль.
Говорил всё это дед, на меня особо и не смотрел. Сам он мял сухари в пакете.
— Смотри, что я делаю, видишь? Хлеб это, сухари. Я его смочил, теперь вот размять нужно, чтобы как тесто стало. Видишь, какое оно? Так, теперь его начинаем мазать на горловину, — выдал науку дед.
Он перевернул мордушку. С одной стороны там был изгиб хитрый, что внутрь мордушки пускал, а наружу — нет. Дед споро нанёс тесто на горловину эту.
— Видишь, как я делаю? Теперь берём сухари, с полбулки примерно, и кидаем внутрь. Так вот. И эту пробку закрываем с другой стороны, — поучал он. — Нехитрая наука-то. Всё, теперь бери её.
Сказал дед Паша, сам же он скоро прикрутил к серёдке мордушки проволоку, моток он оставил в руке, а мордушку дал мне. Я взял. Дед скомандовал, чтобы я нёс её в воду. Я пошёл, зашёл в ледяную воду по колени.
— Дальше давай, Вань! Чуть выше груди нужно, туда давай! — крикнул мне дед с берега. Так я и сделал. — Так, теперь наука, Вань. Ты её пробкой ложи по течению, чтобы, значится, рыба-то против течения к мордушке шла.
Вышел я на берег, продрог. Дед всучил полотенце сразу.
— Оботрись давай, простынешь.
Я вытерся, оделся, нащупал стилет. «На месте».
— Ну что, когда рыба будет?
Дед на берегу намотал конец проволоки на вековую корягу пихты, закрепил узел и хмыкнул, глядя, как я синею посреди речки:
— Ишь ты, шустрый какой! Махом ему рыбу подавай, — дед поржал, щурясь на ленивое течение. — Сорожка с хариусом — они тебе не конторские, по часам на приваду не ходят. Рыба — не глупая, она сейчас к тесту принюхаться должна, разойтись по омуту. Ей такт нужен. Я в молодости тоже так вот торопился, суетился, а старый бригадир мне говорил: «Пашка, туфту не гони, тайга спешки не любит». Так что не цыгань, Ильиных. К вечеру, как план закроем, проверим — полный чугунок чебака на халяву вытряхнем. Пора и удаль показать, лес повалить!
Вместе с ним подошли к рюкзаку, что нёс я. Дед открыл его и вытащил пилу. Заправил её, показывая мне, куда лить масло, куда бензин. Потом пошли с ним к елям.
— Смотри, я тебе покажу как, сам уже не могу. Вот так берём пилу и пилим ствол с той стороны, куда ствол упадёт, пили до серёдки, внимательно смотри. Дальше пойдёшь пилить — дерево пилу зажмёт, и всё тогда, парень, домой пойдём. Лучше если не допились, чем зажжёт. Потом берём топор и подрубаем этот пропил, да, вот так.
Я чётко делал, что он говорил.
— Так, теперь пилой с другой стороны допиливаем, — сказал он, а я сделал, и ствол со скрипом завалился точно в ту сторону, куда и планировали.
Умаялся я знатно. Сначала валил стволы, штук десять, потом дед забрал пилу, сказал, что насиловать инструмент не нужно. Дал мне топор и сказал отрубать ветки вдоль ствола. Что было проще, руки от тяжёлой пилы дрожали.Так вот за работой пролетел день, начало смеркаться. Дед скомандовал, что хватит на сегодня. Сам же он быстро растопил печку в домике, потом там прибирался, что-то выкидывал, то таскал ветки от деревьев внутрь. Потом он достал удочку и рыбачил на берегу. Было отчётливо понятно, что вот сейчас он доволен жизнью. Я украдкой посматривал на него и… и улыбался.
— Так, малой, устал поди, а? Давай, давай, ночью отдохнём. Пошли проверим улов-то, и на ночь ещё поставим — на ночь самый смак будет. Завтра сам увидишь.
Подошли к берегу, я понятливо начал раздеваться.
— Вань, ну ты что, непонятливый-то такой? Вон же я её привязал, сейчас вытяну.
Он начал тянуть сам, потом махнул мне — ну понятно, тяжко старому-то, и взялся я. Вытянул. В мордушке трепыхалось штук пять рыбин, не маленьких, средних таких. С локоть мой длиной. Дальше дед споро вытащил пробку, вытряхнули улов. Он дал мне пакет с сухарями, сказал, что теперь я сам должен тесто сделать. Я взялся. Дед же в это время начал чистить рыбу.
— Ваня, рыбу нужно сразу же чистить. Кишки убрать, почистить от чешуи — она тогда дольше не испортится.
Дальше дед принёс котелок — «И откуда он его вытащил-то?» — набрал воды из реки и ушёл в домик. А мне наказал не тормозить: мазать, заложить хлеб внутрь, заткнуть пробку и идти туда же закинуть мордушку. Пока я это всё делал, дед принёс полотенце, молча положил у моих вещей. Сам же удалился в избушку.
Я зашёл туда, чувствуя себя хоть и уставшим, но свежим. Вода сделала своё дело, смыла с меня грязь и пот. Дед сидел на лавке, курил и смотрел в оконце. На столике коптил самодельный светильник. Это была когда-то лыжная палка, один конец был заглушен, внутрь залита солярка с маслом, вставлен фитиль — в этом случае это брезентовый кусок. И торчащий конец зажат плоскогубцами. Вот эта конструкция и освещала небольшую избу.
— Ща, парень, поедим настоящую таёжную уху. Это тебе не городские щи хлебать.
Я тоже присел напротив него, достал сигарету и закурил. Говорить не хотелось, просто молча курил и смотрел в открытую дверь на реку. Её спокойное течение давало спокойствие и размеренность.
Потом, когда похлёбка дошла, я заглянул, что там было. Запах был одуряющий, пар пыхнул в лицо, я зажмурился. А дед это воспринял так, будто я корчусь, и выдал мне поучительно:
— Это, Вань, самый простой суп. Он сделает главное — даст нам сил на ночь и утро. Я в речную кипящую воду кладу две луковицы, не разрезая, и кладу туда всю нашу рыбу. И варим долго. Ты не смотри, что вид не тот, что мамка варила, ты попробуй его.
Я же и так получал удовольствие от запаха, вид меня не беспокоил. «Откуда деду знать, что последние дни ел я всё подряд». Дед поставил котелок на стол, выдал мне ложку, сам тоже взял, и мы стали, пришвыркивая, хлебать суп из котелка. Потом съели рыбу. Дед больше бульон пил, а я ел.
Потом, после еды, дед сказал идти мыть котелок. Сам пошёл со мной на берег. Пока я там возился, он сказал, что нужно в котелок ила речного набрать и им шоркать. Это значительно упростило дело.
Дед забрал котелок, придирчиво осмотрел. Хмыкнул, набрал ещё воды в него, и мы пошли в дом. Дед поставил котелок на печь.
— Ваня, в тайге без чая никак. Тайга даёт свои травы, — говоря это, он полез в кармашек рюкзака, достал заварку в фольге, высыпал много её в котелок. Потом опять полез, что-то там искал, достал пучок листьев, кинул туда же. И накрыл котелок картонкой.
Сели, ещё покурили. Дед взялся рассказывать мне, как ходил на дальний перекат к Белому камню на рыбалку.
— Туда ходу почитай часов пять, если через Малинский лог срезать, — дед пустил колечко дыма в сторону чадящей коптилки из лыжной палки. — Места там глухие, калёные. Белый камень посреди протоки высится, как монолит какой. Вода вокруг него бурлит, аж пена чёрная. Вот там хариус и стоит, Ванька. Крупный, зараза, спина как чугунная плаха, а чешуя на солнце серебром отливает, чистый Гост.
Я молча слушал, затягиваясь сигаретой. Печь лениво потрескивала дровами, отдавая первое тяжёлое тепло. Её отсветы плясали по бревенчатым стенам избушки, выхватывая из темноты топор и мокрый трос.
— Пришёл я туда, значит, в аккурат как Союз распался, — продолжал дед Паша, и голос его вдруг стал глуше, рваным каким-то. — Мне тогда тридцать пять годков исполнилось, самый сок мужику. Совхоз наш тогда как раз кинули, контора разбежалась, бартер начался. Жрать в селе нечего, в сельпо — голый ноль, шаром покати. Августа, бабка твоя покойная, тогда ещё бегала, помню, корову держала… Вот я шмотки последние собрал, удочку отцовскую — и в тайгу, шкурный интерес выжимать, чтобы с голодухи в зиму не отбыть. Стою на перекате, ледяная вода сапоги режет… И тут клюнуло. Так рвануло, что удилище из лиственницы хрустнуло, как спичка. Тяну, а сам извилинами бьюсь: вытащу — солью засыплем, на месяц еды будет, выживем...
Дед резко замолчал. Сигарета в его сухих, мозолистых пальцах мелко задрожала. Он замер, уставившись в одну точку на тёмном засаленном оконце, за которым глухо шумел вековой ельник и начал накрапывать холодный сентябрьский дождь . Какая-то тяжёлая, страшная мысль будто заклинила его разум.
— Дед Паш? — тихо позвал я, чувствуя, как извилины внутри меня снова напряглись. — а что за Союз то такой?
— Союз-то? — дед Паша медленно выдохнул горький дым, и в полумраке избушки его лицо показалось старым, как сам этот ельник за окном. — Эк тебя, парень, контузило… ****ануло по башке то намертво.
Старик пошевелил кочергой угли в буржуйке, и на бревенчатые стены выплеснулся багровый свет.
— Советский Союз, Ванька. Страна такая была монументальная. Отсюда и до самого океана, хрен на тракторе объедешь. Контора там была строгая, по ГОСТу всё держала, план-перехват, ОТК, дисциплина калёная… Совхоз наш гремел на всю область, тракторов в гараже — штук тридцать, и солярка, почитай, на халяву лилась, лей не жалей. Мужики работу работали, бабы рожали, коров держали. Хлеб стоил копейки. Мы думали — он вечный, бетоном залитый, ничем не прошибёшь.
Дед Паша почесал седую шевелюру под кепкой и зло сплюнул на калёный бок печки. Скворкнуло.
— А в девяносто первом шлюзы-то и сорвало. В Москве чинуши туфту по телевизору прогнали, контору ликвидировали, прихватизацию объявили. И всё, парень. Пошёл ****ец по всей системе. Совхоз наш за месяц на металлолом растащили, бартер начался, шмон, бандиты… Мужики от такой консистенции пить взялись да в утиль отбывать один за другим. Я тогда в тридцать пять годков шкурный интерес тайги и понял. Руки в мозоли, пилу в зубы — и выживать, пока другие сопли распускали. Великая была цитадель, Ванька. Да только сдохла. И люди сдохли. И сейчас вот, гляжу, вторая волна пошла, окончательный ****ец всему миру наступает, анархия чистая…
Дед Паша резко замолчал, снял картонку с котелка, и по избушке повалил густой, пахнущий смолой и травами пар.
Потом он достал железную кружку из рюкзака, помешал обалденно пахнущий чай в котелке, налил в кружку, потом вылил назад и снова налил. Сел, поставил кружку. Посмотрел в дверь. «Тоже балдеет от реки» — её всё ещё было видно.
Потом дед сделал громкий такой, шикающий глоток чая и громко выдохнул. Протянул кружку мне. Я сделал так же. Чай был крепкий, бодрящий. Пили по очереди и молчали, потом закурили.
Потом я сходил отлить. Пришёл, прикрыл дверь. Дед лёг уже, лежал, смотрел в потолок. Я тоже лёг — дед нары застелил еловыми ветками. Дед задул светильник. И мы окунулись в темноту.
В избушке стало темно — хоть глаз выколи. Только сквозь щели в заслонке буржуйки на бревенчатый потолок падали слабые, багровые отсветы угасающих углей. Снаружи по шиферу монотонно, тяжело хлестал ледяной сентябрьский дождь. Пахло сырым ельником, мазутом и крепким травяным чаем.
Я лежал на нарах, подложив руку под голову, и слушал эту звенящую таёжную тишину. Из темноты, с соседних нар, раздался тяжёлый, сиплый вздох деда Паши. Потом зашуршала еловая подстилка.
— Не спишь, Ванька? — тихо, без прежней ворчливости спросил он. Голос у него в темноте изменился, стал старческим, глухим.
— Не сплю, дед Паш.
— И правильно… Поспишь ещё, наваляешься. Слушай сюда, Ильин. Ты парень крепкий, лоб не глупый, хоть и скрытный — ни черта о себе не рассказываешь, темнишь всё. Ну да мне без разницы, от чего ты там из своего города сбежал, у каждого свои грехи. Главное — силы в тебе много, а вот у меня руки, видел, трясутся нонче? Пальцы капрон не держат, косяк ходячий. Это хворь во мне сидит, глубоко засела, грызёт изнутри. Врач весной говорил — не жилец я, край — полгода-год осталось. Жена у меня давно уже умерла, один я совсем, детей бог не дал. Один, как перст на этой земле. Хорошо, что мы пошли нонче. Хоть тебе, малому, знания свои передам, науку таёжную, как зверьё бить да сети вязать. Не пропадёшь тогда.
Дед Паша повернулся на бок, нары сухо скрипнули.
— А в селе нашем, Ваня, гниль пошла. Анархия чистая. Геворг со своими волками сейчас власть с Главой делить начнёт. Глава вчера на площади в рупор кричал, соплями исходил, а сам участковым как хочет вертит, под себя подминает. Законов больше нету, сгорели законы. Семёнов вон из магазина вчера всё подчистую вывез, склады пустые. Зима будет лютая, голодная, Ваня. Мужики друг другу глотки перегрызут за банку тушёнки. Попомни моё слово.
Я лежал в кромешной темноте, смотрел на багровые отсветы печи на потолке, а внутри моей головы один за другим щёлкали сухие, ледяные мысли. «В Малиновке будет ад. Геворг за Лёху шкуру спустит. А в лесу у меня — тонна муки в овраге и ящики тушёнки в подполе. Дед прав, зима обещает быть адовой».
Дед молчал, а я всё ждал, ждал, ждал… и уснул.
***
Проснулся от лёгкого тычка в бок. Это старик меня толкает, пробурчал, что долго сплю и что пора вытаскивать мордушку. Пришлось вставать, идти доставать её. Потом я уже занялся чисткой рыбы, а дед поставил котелок на печку.
Поели, дед скомандовал заниматься дровами. Я пилил, дед сделал чай. Сели с ним на бревно, закурили. Дед пил первый. Травил истории про заготовку леса в промышленных масштабах.
— Ладно, Вань, ты чай допивай, а я пойду позакидываю спиннинг, — передал мне кружку дед Паша и пошёл к избушке.
Я же сидел и наслаждался тишиной леса. Шумом елового леса. Спокойствием, что никто сейчас мне не угрожает. Видом того, как дед важно вышел на берег. Я же, допив чай, завёл пилу. И стал пилить брёвна на чурки.
Время летело быстро за работой. В один момент дед позвал, я подошёл, сели с ним перекусили жареной рыбой. Она была обёрнута глиной, и когда раскалываешь глиняный комок, то он раскрывается, оставляя чешую на глине. Было очень вкусно.
Потом посидели, покурили, выпили чая ещё. Старик сказал, что нужно все чурки стащить в кучу к избушке.
— Завтра приедем и погрузим, чтобы не ходить тут, не собирать по кустам всё, — пояснил он. — А я пойду чуток подальше, покидаю ещё. Что-то клёв нынче очень даже.
Я пошёл. Сначала у домика освободил пятак, потом уже стал укладывать чурки аккуратно.
— Вань, иди сюда, покажу чего, — позвал меня дед.
Подошёл. Он стоял по лодыжку в воде.
— Иди сюда ближе, смотри. Если вдруг нужна будет наживка на хариуса — вот, смотришь камень в воде, плоский, побольше, смотри, вот как этот. Переворачиваешь его. Смотри, видишь — чёрная палочка прилипла?
Дед аккуратно отцепил её.
— Смотри, с одной стороны отверстие, а с другой — нет его. Вот с глухой стороны сдавливаем.
И я увидел, как с другой стороны появился червячок с лапками и чёрной головкой.
— Вот это, Вань, самое лакомство его, ручейник.
Потом я сам лазил по воде и искал ручейника, насобирал дедку несколько. Потом сел на берег и стал смотреть, как дед ловит на удочку.
Все чурки были уложены. Ждал только деда, а тот в рыболовном азарте и не собирался заканчивать. Потом он резко сплюнул и сказал:
— Всё, пошли домой.
Собрались. Перед разборкой и упаковкой пилы дед её всю вытер. Потом убрали её в рюкзак, я закинул его на спину. Дед же накинул на плечо свой рюкзачок и взял мордушку. И мы не торопясь пошли в село.
Шли ходко, нога за ногу, раскисшая глина липла к подошвам тяжелых сапог. Сентябрьские сумерки быстро сгущались над лесной дорогой, превращая придорожные кусты в сплошные хмурые тени. Тяжёлый рюкзак с заправленной пилой приятно давил на спину, выжигая остатки тепла из мышц. Дед шёл чуть впереди, мерно покачивая мордушкой в руке, и лениво, чтобы сократить путь, затянул старую историю про свои былые рыбалки.
— Это что нонче, Ваня, сорожка да чебак — туфта, мелочь пузатая, — Пахомыч сплюнул под ноги и поправил лямку своего рюкзачка. — Вот раньше, в совхозные времена, у нас на дальнем перекате, прямо за Белым камнем, рыбалка была — ёк-макарёк, ух калёная! Вода там бурлит, пена чёрная крутит, и хариус стоял — во, с мою руку толщиной, чешуя как советский рубль серебром отливает, чистый ГОСТ. Мы туда вдвоём с кумом на старой «Планете» пробивались через лог, грязища по ступицу, туды её в качель!
Дед Паша перевёл дыхание, поправил кепку на седой голове и пошёл чуть медленнее, вспоминая: — Помню, сентябрь вот так же шёл, дожди зарядили, контора наша совхозная план вовсю гнала, а мы с кумом выгадали выходной — и в тайгу, шкурный интерес выжимать. Закинул я тогда снасть, самодельную муху из барсучьей шерсти под самый камень пустил. И как ливануло! Так рвануло, Ваня, что удилище хрустнуло, как спичка. Кум орёт: «Пашка, тащи, туды-сюды, упустишь!» А у меня пальцы от ледяной воды уже тогда крутить начинало, суставы махом заклинило. Тяну, жилы трещат, а сам думаю — вытащу, солью засыплем, на месяц еды бабам в избу будет, выживем... Не вытащил, Ваня. Леска лопнула, капрон старый совхозный подвёл. Обидно было — до слёз, ёк-макарёк. Ну да ничего, кум тогда из рюкзака чекушку достал, по глотку сделали, за уши махом отпустило. В тайге спешка — она, парень, первый враг. Тут такт нужен и хладнокровие. Понял меня, Ильин?
Так за разговорами мы и не заметили, как впереди сквозь туман проступили первые тёмные силуэты окраинных изб Малиновки.
А в селе были изменения. Первое, что я заметил, так это дым в районе площади. Собаки лаяли. А дед начал меня подгонять. Но тут нам идти уже оставалось чуток совсем.
Свернули в наш переулок. Остановились у дедовой калитки.
— Дед, тебе помочь занести пилу-то? — спросил я.
— Что позоришь старика? Сам я всё занесу. Вон соседи-то в окна смотрят, ишь ты… помочь.
Зашёл к себе. Дома холодно, и как-то неуютно стало. Пошёл, утащил у соседей ещё дров. Растопил печь.
«Чай бы попить, да заварки нет у меня», — и решил, что и горячей воды нормально будет.
Взял ведро, пошёл к колодцу и услышал то ли вскрик, то ли стук какой. Но что-то на душе засвербило.
«Дед!» Я сиганул — хорошо, что нет забора у меня-то. Бежал споро. Хорошо, что сапоги на ногах. Стремительно преодолел расстояние от дороги до крыльца, распахнул калитку, задвижка звякнула.
Дверь в сени оказалась не заперта, я с ходу влетел в них, едва не зацепив косяк. Из глубины дома донёсся глухой, натужный хрип деда Паши и какой-то злой, звериный шёпот. Рюкзак с пилой, тот самый, что я тащил всю дорогу из леса, брошенный валялся прямо у входа в избу.
В зале было темно, сентябрьские сумерки едва пробивались сквозь стёкла. На полу, прямо возле развороченного сундука, копошились две тени. Какой-то здоровый, широкоплечий мужик в грязной штормовке навалился сверху на деда, прижимая его коленом к доскам, и яростно душил старика, пытаясь зажать ему рот ладонью. Дед только сучил ногами, задыхаясь.
Я подлетел к ним бесшумно, за долю секунды. Левой рукой я мёртвой хваткой вцепился мародёру сзади в воротник, рванул на себя и с силой оттащил от старика. Мужик коротко матюкнулся, оборачиваясь ко мне, но в моей правой руке уже был стилет. «И когда только я его успел вытащить из кармана?» — мелькнуло у меня, и я, не успев закончить эту мысль, с коротким замахом, ультимативно всадил трёхгранный напильник грабителю глубоко в правый бок. Точно под рёбра. В печень.
Мужик мгновенно обмяк. Огромное тело как-то нелепо дернулось, из горла вырвался свистящий, булькающий хрип, и он тяжело повалился боком на доски пола, прямо к дедовым ногам. Кровь пошла не сразу, сначала по избе разнёсся густой, приторный запах дешёвого перегара и грязного пота.
Я опустил руку со стилетом. Тяжёлое тело мародёра у моих ног сделало последний судорожный выдох и затихло. В избе снова повисла мертвенная тишина, нарушаемая только сиплым, свистящим дыханием деда Паши.
Я присел на корточки, убрал напильник в карман фуфайки и бесшумно перевёл взгляд на старика.
— Живой, дед Паш? — сухо спросил я, осматривая его шею на предмет повреждений.
Старик сидел на полу, привалившись спиной к развороченному сундуку. Его кепка слетела, седые волосы растрепались, а лицо в полумраке избы стало белым, как мел. Он мертвенным, диким взглядом смотрел то на меня, то на остывающего мужика, и его руки ходили ходуном, выбивая дробь по доскам пола. На лбу у него выступил крупный, блестящий пот. Вся его былая таёжная важность слетела за долю секунды — деда накрыл ,стресс.
— Ты… ты что ж это натворил-то, Ваня, ёк-макарёк! — наконец лавиной разразился старик, и голос его сорвался на хриплый, дрожащий шёпот. — Ты ж его… ты ж его как порося под ребро, туды его в качель! Без единого слова, туды-сюды! Он же мертвый, всё, помер, гнида подзаборная!
Дед Паша попытался встать, но ноги его не слушались, суставы махом заклинило от страха. Он зло сплюнул, кашляя, и уставился на меня снизу вверх с такой леденящей, жутью в глазах, будто я сам был выходцем с того света. Его пугал не труп — его пугало то, с какой автоматической, ледяной лёгкостью я лишил человека жизни.
— Это ж Митька Косой из дальнего переулка, племянник Семёнова, ёк-макарёк! — Пахомыч схватился за грудь, тяжело дыша.
Я молча выслушал этот испуганный поток. Мой пульс даже не участился. Внутри было абсолютно пусто и чисто. Митька Косой покусился на мое— угроза была устранена. Чего старик так занервничал?
— Не ори, дед, — спокойно и раздельно оборвал я его. — Соседи услышат. Сейчас я этого уебка из избы вынесу. Жди тут.
Взял его под мышки и спиной вперёд потащил — Митька был тяжёлый. Вытащил, положил его у крыльца. Нашёл в кармане полупустую пачку покойного Лёхи, закурил.
Двор у деда был не сказать что бедный, но близко. Видно было, что когда-то дед следил за хозяйством. Под крышей были сделаны из жести сливы. В углу стояла железная бочка, куда эти сливы и вели воду. Большие двери гаража выходили во двор, покрашенные зелёной краской, и по краю белой краской были звёздочки — видно, что красил он ворота эти не в этом году, да и не в том.
Хорошо, что уже темень почти. Вышел на дорогу, посмотрел вокруг — тишина, ни одного огонька не видать в переулке нашем. Зато в стороне центра было зарево, что-то там определённо горит. Выкинул окурок, вернулся за Митькой, взял его под мышки и потащил в свой огород. «Закопаю его там и дело с концом», — постоянно идущий мелкий осенний дождик скроет к утру все следы.
Отволок его до старой яблони, что росла в углу огорода. Посмотрел по карманам, сигареты вытащил — «Лёхины-то кончаются», — и пошёл назад к деду. У меня-то лопаты нет, так, одно название.
Зашёл во двор к старику и увидел, что створки гаража распахнуты, и дед что-то там внутри делает.
— Дед, что ты там делаешь? Мне лопата нужна. У меня нет её, — спокойно сказал.
Дед шуршать перестал, вышел ко мне. Достал сигарету, прикурил от спички. «Ловко у него выходит, и руки уже не трясутся, в себя пришел».
— Уезжать, Вань, нужно. Не будет нам тут жизни. Если и этого убивца не отыщут, так что же, других ждать будем?
— Ну пускай приходят, я уж приголублю, — хмыкнул я.
— Эх ты, дубина, приголубит он! Ты, ёк-макарёк, сдохнешь уже завтра к вечеру, как капитан заявится. Время-то я же тебе говорил какое, никто тут разбираться не станет.
— И что тогда?
— Да говорю тебе, тугодум, что уезжать нужно. На дальнюю заимку. Харе тут стоять, иди помоги мне выкатить кормильца.
Выкатили из гаража мотоцикл. Цвет тёмный какой-то, вместо люльки — доски, крепко сцеплены. Дед порылся в гараже, вышел с канистрой, стал заливать топливо в бак.
— Что стоишь, дурень? Иди вещи свои собирай, ща поедем, — рыкнул дед.
— Надолго? — спросил я.
— Надолго, — буркнул он.
«Вещи мои — это пять ящиков тушёнки». Ушёл к себе, стал таскать во двор к деду. Дед тоже таскал что-то из дому. Я стаскал всё своё добро. Прикурил, сидя на досках.
— Так что ты там приволок? — спросил дед.
— Да еды маленько, — ответил я.
— Какой такой еды? — заворчал он и полез в открытую коробку. — О, тушёнка.
Ящики с ней положили на доски, сверху на них стали укладывать мешки и свёртки. Я заметил, что и лопату дед приспособил сбоку. Потом закрепили всё это верёвкой.
Дед сбегал в дом, вытащил знакомый рюкзак.
— На-ка вон, надень, малой. Ты сзади сядешь, нормально будет. Ехать далече, подальше отъедем, встанем, ещё раз всё проверим. Всё, Ваня, открывай ворота.
Я молча открыл воротину. Дед завёл смешно свой трёхколёсный транспорт, выехал на дорогу.
— Не закрывай, Вань! Садись давай, погнали наших городских!
Я сел за дедом, там была ручка, я за неё и взялся, и мы поехали. Дед зажёг свет на мотоцикле, и, освещая дорогу, мы не спеша покатили по селу.
***
Ехали долго. Ночью в лесу не видно толком. Деревья подступают к дороге вплотную. Дорога петляет, она не прямая. То мы форсировали речушку, причём я перешёл вброд её, и потом только дед переехал. То дед меня сажал на крыло коляски, так как дорога шла с наклоном. Но в целом ехать было интересно.
Когда переехали реку, дед забурился в ельник, ехали по нему. Потом дед остановился, решили перекурить. Луч света вырывал из тьмы деревья. Было понятно, что едем мы по дороге, только она давно заросла. Так как и на пути следования были деревья, а уж на обочине ели были ого-го.
— Вот же ж как выходит, Ваня. Был соседний мальчонка Митька, хороший, пионером был. И деда я его знаю, толковый был мужик. А вырос Митька — вор. И ладно бы было что у меня брать. Знал же, что пенсия у меня маленькая, что брать нечего. И поди ж ты, — дед, прикуривая, сказал мне, швыряя потухшую спичку в густые ели. Видно, всю дорогу думал над этим.
Я же скинул рюкзак, достал митькины сигареты, прикурил от зажигалки. Молча выдохнул сизый дым — в свете фары он казался облаком. Дождь унялся, и даже ветра не было. Стояла тишина.
— Пахомыч, не думай о нём, нет уже его. Ты лучше мне скажи, куда мы едем, — повернулся я к деду.
— Едем мы, Ваня, в место заветное. Был когда совхоз, там собирались делать картофелехранилище — значит, для того, чтобы по весне было чем кормить скотину на выпасе, — сказал дед. — Весной-то уже картошки мало, самим бы хватило. А скотину кормить надобно, зелени ещё мало. Я туда бетон возил. Потом уже, когда не стало совхоза, и хранилище не нужно стало. Люди-то, люди ненужные были. А сколько спилось-то. Что ты, Ваня, что ты….
Постояли в тишине.
— Так что забыли про него, а я нет. Тогда с едой-то туго стало. Я с дедом одним повадился сначала на пару ходить на промысел, старый он уже тогда был… Так что я туда ходил, там пол настелили с ним. Там и ночевали, печь там есть. Река опять же, рукой подать.
— Я сам не зимовал в нём, но мы сможем. Хранилище-то заглублено, вот как. Вход с оврага, дверь железная, её сразу туда ставили, с учётом, чтобы не лазил медведь. Сверху пару метров земли. Так что, Ваня, заветное место это. И я думаю, что и не помнит о нём никто — дело давнее, и живых не осталось, почитай, кто занимался этим.
— А глава села как же? У него-то поди все планы лежат, — решил я спросить, больше для того, чтобы поболтать.
— Глава… глава наш, Сергеич, больше по беленькой да зелёненьким охоч. Планы-то у него есть, да в голове у него нет. Понимаешь, о чём я, а?
— Нет, — честно ответил я.
— Городской… Да не сохранил он архив-то. Его он давно уже утилизировал, а на месте архива он домик-то свой и поставил. А если бы был архив — это же думать нужно, планировать, а он у нас планирует строго себе в карман.
-Ладно Ванюша, давай дольем в бак, бензина, и поедем, нам еще ехать и ехать. – сказал дед, полез за конистрой что была приспособлена у правой его ноги , на деревянном настиле.Залили в бак, лил я ,дед , видно что умаялся. Адреналин давно схлынул, и он держался исключительно на характере.
Дальше ехали по лесу, попадались полянки,опять лес.
И в какой то момент, когда монотонность дороги и леса начала меня убаюкивать, мы остановились.
— Ёк-макарёк, шишку в дупло, Ваня, не помню я этого места, — сказал дед, заглушил мотоцикл, закурил, слез с мотоцикла.
Я тоже слез. Курить не хотелось. Я скинул опять рюкзак.
— И что теперь? — спросил я, прислушиваясь к звенящей тишине. Только верхушки елей шумели, но тихо-тихо.
— Выходит, что тут мы на месте, но не помню я — давно тут был, лес поменялся, — проговорил он, подошёл к «Уралу» и выключил фару. — Не будем тратить аккумулятор.
Лес погрузился во тьму. Я поднял голову и посмотрел на небо. Оно было тоже тёмное, но гораздо светлее леса.
— Так, малой, ты тут будь. Я пойду пошукаю по лесу. Потом как окликну тебя — ты не зевай, откликнись, а то я не найду во тьме-то тебя, — сказал он.
— Уверен, старый? Ты же еле ходишь, — решил я спросить, я же знаю, что он устал.
— Уверен, уверен. — И зашуршал ветвями.
Сначала я слышал, как он идёт, слушал внимательно. Было не по себе от этого места — лес этот жил своей жизнью: то птица какая крикнет, то скрип какой раздастся. Нащупал стилет в кармане. И даже он не принёс спокойствия.
Сел на корточки в стороне от мотоцикла, сидел и слушал, потом устал слушать — закурил. Потом услышал в отдалении: «Ваняяяя…» — позвал дед. Я встал и что есть силы крикнул: «Деееед…» Опять тишина. Потом значительно ближе: «Ильиин!» Я ответил ему, что тут я. Дед вышел, глаза мои уже попривыкли, я различал его.
— Куришь? А я там по траве шарамыжу. Не нашёл, не нашёл, не спрашивай, ща ещё пойду, — ответил он на все мои мысли, когда я его увидел.
— А чего вернулся?
— Вань, в лесу искать — это наука. Я сектор передо мной разбил на две части, и сначала одну осматриваю, потом возвращаюсь в исходную точку, и от неё опять ухожу в поиск. Говорю же, тут мы на месте, поросль просто выросла, — сказал он и опять ушёл.
Шаги так же стихли, и я остался опять в тишине леса. Я нашёл ствол ели побольше, сел под елью и сидел в тишине, даже начал кивать носом — тишина и усталость брали своё. И когда дед опять позвал, я сначала решил, что почудилось. Встал, но не стал кричать, стоял, слушал, и вот опять услышал: «Ильиин, мать твою за ногу, ты что там уснул?» Я заулыбался и крикнул громко: «Да…»
Вышел дед довольный, вот точно довольный.
— Вань, ты деда-то угости табачком, — он по-деловому подошёл к ели, где я укрылся.
Я встал, дал деду пачку Митьки. Дед закурил…
— Пойдём, малой, нашёл я заимку-то.
— А «Урал» как?
— Да кто его тут угонит-то? Бери давай мешки и пошли, ща всё перетащим.
Я взял два мешка. Не скажу, что тяжёлые, но и я устал уже. Дед тоже взял что-то, и мы пошли. В темноте я отчётливо видел спину деда.
Укрытие было так хорошо скрыто, я бы точно не нашёл, даже зная, что оно рядом. Дед говорил про овраг, но на деле там был просто лес везде, потом — раз, и мы у двери.
— Тут бросай всё и давай за остальным. Я открою пока, тут замок хитрый, знать нужно, — бросил он мне и стал там возиться с дверью.
Я же пошёл назад, сходил ещё раза четыре. Умаялся, сел на ящики, дед всё копошился там.
— Ну, что там, старый?
— Да приржавел малость, ща откроем. Дай-ка пилу, я масло капну ща.
Открыли в момент, когда я уже прикидывал, как тащить всё назад.
Дед зашёл внутрь, я за ним. Пахло сыростью. Пол под ногами хрустел — доски, что стелил дед когда-то, подгнили. Дед же, не обращая внимания на это, сразу же открыл дверку печи, что стояла справа в углу. Стал что-то говорить себе под нос, одновременно пихая в печь дрова, что были тут сложены.
— Это, Ваня, закон тайги. Запас всегда должен быть! — сказал дед, зажигая от спички бересту. Потом встал и открыл задвижку трубы.
Дальше мы вышли и ждали, пока печь прогреется и дым перестанет идти внутрь. Начало уже светать, пока мы то ждали, то затаскивали всё. И даже когда закончили, не сели на отдых. Дед достал топор и сказал, что нужно лапника наготовить прямо сейчас. Пошли готовить. Потом таскали всё в нашу избушку.
Потом уже дед повёл меня к мотоциклу. Когда стало светло, мы не заводя покатили его в лесок и заложили его ветками. И только тогда дед скомандовал отбой.
Пришли в избушку, дед достал две банки тушёнки, мне дал котелок и отправил за водой. Пока я ходил до берега за водой, дед уже согрел её. С берега реки дыма видно не было. Потом поели, устало. Дед ещё поставил чай вариться, я же пошёл вглубь помещения, там мы на месте старых нар накидали лапника, я улёгся не снимая фуфайки и уснул.
Проснулся от одуряющего запаха таёжного чая.
— Проснулся? Иди попей чай — и за работу. Нам, Ваня, нужно много успеть.
— Чего делать-то будем? — спросил я.
— Обживаться, Вань. Смотри, сейчас идём готовим брёвна, я укажу тебе какие, соберём нары и стол. Потом ты, Вань, походи тут в округе, смотри сушины.
Я подошёл к двери, приоткрыл её. На улице уже перевалило за полдень, свет уже не был такой интенсивный, было понятно, что стемнеет уже скоро.
— Пилу не трогай. Мы не знаем, кто тут в округе может быть, её слышно далеко, топором всё сделаем.
Пошли до берега. Там росли берёзки, нарубили нетолстых стволов, с руку толщиной. Так же нарубили елей. Уже смеркаться начало, дед сказал, что делов ещё много. Заставил меня тащить всё в дом, а сам пошёл в дом за снастями. Пока я ходил туда-сюда, он расправил сеть.
— Ваня, давай раздевайся, конец заведёшь на ту сторону, завтра с рыбой будем, — выдал он.
Пока ставили сеть, пока я потом, замёрзший, таскал внутрь то, что мы нарубили, пошёл опять дождик, сразу же стало заметно темнее. Поиск сушины перенесли на утро. Зашли в дом, дверь дед запер на массивную задвижку. Потом зажёг свою самодельную лучину.
— Воды, Вань, не набрали, сходи до реки. — Я не успел снять сырые сапоги, опять ушёл к реке.
А когда вернулся, застал деда за работой. Он уже отсортировал часть стволов, сам что-то отмечал, подрубал топором. Я же закрыл дверь, сел на ящик у печки, закурил.
Дед споро нарубил стволы, потом сколотил их ещё — вышли щиты такие, это стало нашими кроватями. Потом сели, пошвыркали чаем. Дед — со своей кружки, я же приспособил банку от тушёнки.
— Завтра, Вань, ты за сушиной до упора, я — на хозяйстве. Сеть утром только снимем. Давай укладываться.
В доме у нас уже порядочно нагрелось. Было влажно ещё, но уже очень тепло, так что я фуфайку свернул, под голову её положил и лёг. Дед ещё посмолил в печь. Потом взял коптилку, сел на топчан, что лежал на полу, как и мой, и задул светильник.
Мрак был не полный — свет от щелей в печи давал отблеск на потолок. Он был когда-то белёный, теперь был весь в капельках и паутине.
— Ты когда его убил, Вань, я же так струхнул, — проскрежетал его голос. — Думаю, что теперь делать, меня же со свету сживут соседушки-то. А потом в окно-то посмотрел: ты стоишь, куришь, спокойный такой, мать его за кудык… — Помолчал и продолжил: — Я тогда понял, Вань, что нам с тобой теперь рука об руку по жизни-то.
Он замолчал. Я же решил, что тоже нужно сказать ему.
— Я, дед, обязан тебе всем. Ты не знаешь, а я не помню ничего. Я же не Ильин, я никто. В поезде что-то случилось, упал я и ударил голову. И всё как есть забыл: кто я, что я. Помню, как говорить, и иногда вижу что-то и знаю, что это такое.
Дед молчал. Не спал, точно не спал, слушал.
— Ты тогда меня спас, сам не заметил, когда фамилию-то мне сказал, а я ухватился. Кто я тогда такой, чтобы мимо пройти. Ты мне один близкий…
Ждал я, что он скажет. Он не говорил, и я так ждал, ждал, что не заметил и провалился в сон.
***
Утром проснулся, услышав, что дед возится у печки. Открыл глаза и смотрел, прежде чем вставать, как тот варит свой фирменный чай. Вода в котелке закипела, заварку он уже приготовил — насыпал на газетку горочку с детский кулачок, добавил туда таёжной зелени. Высыпал и стал помешивать. Когда закипело, он снимает с огня котелок. Потом налил в кружку себе, вылил обратно.
— Чего лежишь, вставай уж, слышу я, что не спишь. Давай чай попьем и за дела, — пробухтел Пахомыч.
Дед налил и мне в мою банку. Я встал, приоткрыл дверь в наше убежище, достал сигарету, протянул деду.
— Не… баловство это ваше, у меня есть своё, — отмахнулся тот и достал свой портсигар — я давно приметил такой у него, пластиковый, оранжевый.
Я закурил, с улицы тянуло сырым, свежим таёжным воздухом. Вышел с банкой, сел на бревно — сушину, что вчера ещё притащил.
— Так, сегодня ты на дровах, тащи сушины сюда. Потом их попилим и затащим. И ещё там слева бочка старая лежит, вытащи сюда её, идея у меня есть, хочу посмотреть. Я же займусь пока силками. Тушняк твой — это вещь, но она зимой в обмен с деревенскими пойдёт, а мы с тобой на свежатине посидим, рыбы опять же, — раздавал он задачи.
Я сразу же встал, пошёл глянул — да, бочка там лежала, вся в траве.
Достал её, поставил у входа, зашёл внутрь.
— Топор возьму? — спросил я.
— Конечно, спрашивать прекращай, тебе он нужнее, я силки сегодня навяжу. Бочку притащил?
— Да, у входа поставил.
Дед вышел, стал её осматривать.
— Гнилая вся, но тут нам главное — дно целое. Я сегодня ещё ивовые ветки хочу выварить и снегоступы наплести. Скоро навалит так, что без них не пройти.
Я хмыкнул и пошёл. Сначала прошёл по нашим следам до мотоцикла. От него прошёл ещё метров пятьдесят и ушёл влево в лес. В лесу и сушин было много, и свежих елей, больших, вывороченных из земли ветром. Обошёл наш дом по кругу до реки, потом по берегу прошёл ниже по течению метров сто от нашей стоянки и ушёл опять в лес — так я сделал круг, следов человека не встретил. «Отлично», — подумал и занялся тем, что таскал сушины, что приметил, к лагерю.
Дед в это время достал проволоку и что-то там делал, не упуская момента сказать мне, когда видел меня с дровами, куда что класть.
— Ты, Вань, к мотоциклу сходи.
— Был уже там. А что хотел-то, старый?
— Ну, проверить маскировку.
— Проверил, видно его.
— Вот же ж, тент-то я оставил! У меня в гараже лежал тент, сейчас бы накрыли.
Я всё таскал и таскал. Потом дед позвал поесть — он как раз суп сварил с картошкой.
— Хранить нам её негде, так что есть её нужно.
— Я завтра с утра в село пойду.
— Это ещё зачем?
— Ну, у меня там схрон есть, хочу глянуть, цел ли.
— Схрон у него, важный-то какой. А что там у тебя?
— Мука, дед. Со склада, что сгорел. Много. Двадцать мешков.
— Иди ты! Когда успел-то? Сгорело же, говорили, всё.
— Всё, да не всё. Успел я схронить маленько.
— Вань, так и этого хмыря ты там?..
— Кого?
— Да не важно. Ты давай там аккуратно только.
— Угу.
Дед достал моток проволоки.
— Смотри, что покажу. Силок это, на зайца. Смотри, видишь, как сделал? Берёшь кусок сталистой проволоки, чтобы без загибов была, стальная. Делаем петельку на одном конце, потом другой конец — в эту петельку, видишь? Вот, крепим её на тропе зайца. Он полезет и затянет на себе удавку-то. Только ты вот что знай: если будешь один ставить, перво-наперво в месте, где будешь ставить эту проволоку, натри её о ближайшее дерево. Заяц очень чуткий, его чужой запах отпугнёт. И ещё: заяц хорошо видит, и эту удавку он увидит, решит обойти. Так что по сторонам от силка веточки повтыкай — он ленивый, полезет туда, где меньше трудности.
Посидели, покурили. Я поднялся, решил ещё потаскать, так как если дед прав, то лучше сейчас натаскать — зимой лазить по чащобам трудно будет.
— Вань, погоди, давай бочку на камни поставим, — опомнился дед, когда я уже пошёл.
Вернулся, помог ему, поставили её дном на камни невысокие. Потом дед придирчиво осмотрел.
— Вооот, Вань, ты воды натаскай ведра четыре, в бочку лей вот по эту дыру, — он показал на дыру, что прогнила в сантиметрах тридцати от дна. — А я пойду ветки присмотрю.
Пошли. Я набрал ведро воды, отнёс, вылил, вернулся. Дед как раз нашёл себе достаточно толстую ветку, в большой палец стоимостью. Я же отметил про себя, что дед прям серьёзен, знает, что делает. Я не стал стоять смотреть и стал дальше таскать воду.
Потом, когда уже натаскал её, дед под бочкой разжёг костёр. Тот чадил снизу, а внутрь дед стал укладывать ветки — старался класть чётко по кругу, вдоль борта бочки. Потом туда же положил ветки от ёлки, много веток.
— Всё, садись, покурим. Смотри, что я делаю. Видишь, как уложил-то? Вооот, это теперь будем варить. Ива, вот эти ветки, она пластичная, но недостаточно, её нужно выварить. И потом, когда она будет горячая, сплести её петлёй, свести оба конца, вот так, — он нарисовал на земле палочкой загогулину. — А ветки от ели добавят смолу, что, когда начнёт остывать, зафиксирует ветки, тогда она так и высохнет. Тут, Вань, торопиться не нужно.
Дед не давал костру погаснуть, но и не доводил до сильного кипения. И в какой-то момент произошло это.
Дед что-то там рассказывал, как табак растить, и прикидывал, как мы тут это всё устроим, дескать, будет это такой бизнес, что закачаешься. И тут я услышал стрекот. Поднял глаза, стал вслушиваться. Дед тоже услышал.
— Чегой это, Вань? — шёпотом спросил меня он.
— Я не знаю, — ответил я, продолжая слушать. Стрекот нарастал, потом начал отдаляться.
Дед привстал, стал смотреть в сторону звука, потом уже сказал:
— Смотри вон туда, Вань, видишь — по течению в метрах десяти летит.
Я тоже высунулся и — да, увидел. Что-то небольшое стрекотало, летело.
— Дрон это, Вань. Он по реке-то в город прилетит. Нас не заметил, но так он мотоцикл наш заметит. И наведет на нас этих, диверсантов-то.
— И что думаешь?
— Пошли «Урал» замаскируем, ветками завалим.
Сходили, как раз начал накрапывать дождик. Вернулись, дед опять занялся костром, а я сидел и смотрел на воду.
— Дед, а зимой как будем?
— А что такое? Ну, так и будем. Дороги все заметёт, никто тут не будет шароебиться. В селе… там, поди, образумится, а может, и нет. Город-то недалеко — беженцы там, голод, банды. Не маленький, сам понимать должен. Да, будут голодать, вымрут те, кто всё лето синячил. Ну и старики — они же слабые, огород-то садили, а вот теперь всё отберут. Бардак будет, глава опять же, будет собирать. Правильно, что мы сюда ушли. Даже если и не Митька, то всё равно нужно было идти.
— Да я не про это. Я про то, что зимой-то будет на снегу видно, что мы тут живём.
— А, вон ты про что! Про беспилотник… Это ты, Ванька, не помнишь зиму-то. Она ж не как в кино, она суровая. Скоро зарядит снегопад. С недельку будет, потом ветра поднимутся, мороз придёт в минус двадцать, а бывает, что и все сорок зарядит — никакой беспилотник не полетит. И так и будет: то мести, то сыпать, то морозить. Нет, Вань, не думаю я, что они будут летать. Если вражины-то недалеко отсель, то будут сами сидеть пережидать в селе каком. Потом, если переживут, по сёлам поедут еду собирать, топливо. Вообще им у аэропорта нужно базироваться, но он отсюда километров двести, он же за городом, и там-то уж поди наши сидят. Не может так быть, чтобы такое место оставили, не верю. Да, город могли оставить, там бардак, но аэропорт — нет.
— А вот наше с тобой местечко им очень интересно — место скрытное, село под боком, нам с тобой его сейчас светить нельзя.
— Я у тебя ружьё видел в чехле, оно там у твоего лежака. Если что — встретим их.
— Эхе-хе, Ваня, городской ты казуал. Это же не игра какая, где герой с ружьём врагов мочит. Это, Ваня, жизнь. Это ружьё, конечно, способно убить человека, но те, кто придут сюда — это не деревенские мужики и не урки беглые. Эти ребята готовились серьёзно действовать вдали от своих. Вань, они ночью придут и тихо-тихо устранят тебя, и потом меня. И даже пальнуть не успеем, так что лучше не отсвечивать.
— Неприятно как-то. А если они случайно на нас выйдут? — закурил я, вглядываясь в лес, что шумел от накрапывающего дождика и ветра.
— Ну, Вань, мы же тоже не пальцем деланы. Мы чуть позже по тропам пройдём. В километре отсюда метки повесим, потом отойдем на два, ещё метки оставим и будем их проверять. Если потревожили какую — будем хорониться.
— Дед, научи меня ходить по лесу как ты? — сказал я. — Я когда от поезда шел, Толик меня вел, он тоже ходит аккуратно, но не как ты. Ты идешь — ветки огибаешь, а Толик шел как танк, но ни разу не подскользнулся на глине. Я же падал постоянно.
— Это какой Толик? Сизых, что ли? Жирный такой боров?
— Ну, не знаю я фамилию, но да — живот у него ого-го, серьезный.
— Сизых… это сынок Степана. Помер он уже. Он, Вань, Степан-то, хороший мужик был, он в совхозе лесником был — еще бы Толик не умел ходить. Спился он только, не сумел его Степан-то уму-разуму научить. Ты, Ильин — внук мужика, что работал на поле.
— Я ж вчера тебе говорил, что не Ильин я.
— Ты, Ваня, меня за слепого-то не держи. Я старый, но не слепой. Ты один в один дед, так что, может, ты и не помнишь, но генетику-то, Ваня, не обмануть. И раз уж я взялся тебя натаскать, то и ходить будем учиться. Даже хорошо, что ты не помнишь ни черта. Так, Ваня, проще.
— Я завтра уйду в село, пойду по дороге, что мотоцикл оставил. Боюсь, что обратно пойду когда, не найду дорогу.
— Найдёшь, Вань, найдёшь. Если раз ножками прошёл путь, то и второй раз пройдёшь. Но если что случится, выходи к реке и по ней иди. Вверх по течению, так сюда и придёшь — дольше будет, но не ошибёшься.
— Вот вернусь и буду учиться. И вот ещё, дед: я курить с тобой не буду. Воняете сильно. Я не хочу вонять.
— Эк ты… Ну хорошо. А чем тебе запах табака-то не угодил?
— Да, дед, нас с тобой по этому запаху враги-то и найдут, а я хочу сам их найти.
— И что делать будешь? Ну, найдёшь их лагерь, дальше что делать станешь?
— Убью их.
— Ой ли! Как убьёшь? Как Митьку-алкаша? Или как и чем, Ваня? Этой твоей железкой? Ей только синяков пугать. В лесу, Ваня, нож нужен. Не тот, что дома ты хлеб режешь, нет — на худой конец и такой пойдёт, но вообще нужен лесной нож. У меня такого нету, но я видел у старика, с кем мы тут базу ставили.
— И где он?
— Кто, Миня?
— Ну, дед тот.
— Дед Миня-то? Он же для меня был дедом, как я сейчас для тебя. Кто его знает… Помер давно. А ты чего спросил? — Дед как раз начал вязать арочки из веток. Арочки эти были пошире и больше ноги, он ловко их заплетал, и концы вязал корой от ели.
— Нож его хочу. Про напильник ты прав, но выбора не было. Что нашёл, то и использую.
— Вань, нож деда Мини сгнил давно, за ним уход надобен. Нож такой по зиме справим. Вот начнётся голод в селе, сходим с тобой, я сведу тебя с мужиком, он кузнец, обменяем.
Я встал, потянулся — тело затекло сидеть. Пошёл до реки, пить хотелось. Напился воды прямо из реки, вернулся, достал сигареты из кармана и положил у деда.
Дед посмотрел на меня и выдал:
— Ходи с задней ноги, она опора, а передняя, та, что ступает — это как трость у слепого. Ведёшь её, носочком трогай почву. Нет веточки — наступил, теперь она задняя, и так всегда. Это основа, Вань, без этого никак. Сначала будет трудно и медленно, потом это будет на автомате, и сам не заметишь. Только не ходи на носок, нога устанет сразу. Ты сначала на пятку наступай, и потом аккуратно, когда уже вес перенёс, носочком щупай. Вот сходишь до села и обратно так — и сам не заметишь, что так и будешь.
Дальше я перевернул бочку, вода из неё залила угли, так её и оставил перевёрнутой. Дед заявил, что позже из неё коптильню поставим, чтобы на зиму запас был. Потом перекусили остатком супа с картошкой, попили чай и стали укладываться спать. Дед задул коптилку, лёг. Лежал, ворочался.
— Ты завтра зайди ко мне. Там в спальне шкаф, в верхней выдвигушке компас лежит — забери. И на чердаке… там залезешь, увидишь, там мешок серый такой с табаком, его забери тоже. И в бане ещё там газеты лежат для растопки. Возьми, если будет куда положить. Только лощёную не трогай, она не нужна. И вот ещё что: хождение по лесу — это не только ноги, ты не замечаешь, но и руки тоже. По первости иди: одна рука у лица, ладонью вперёд, другая вытянута, ей сдвигай ветку в сторону. Всегда в ту, с какой рука: правая рука — и ветку отведи вправо. Всё, спи давай. Завтра, если не будешь лениться, сам всё поймёшь. Кто, Иван, стремится, тот обязательно научится. И ещё: услышишь кого в лесу — не суетись. Замри, посмотри по сторонам. Не видишь — сместись к дереву. Если ель — отлично, если берёза рядом — что же, не беда. Обычный мужик смотрит на уровне глаз, под ноги не смотрит, пока нет угрозы. Так что присел у дерева и не торопись, слушай. В лесу уши — это глаза.
***
Проснулся, дед уже не спал, чай налил. Попили, я собрался и пошёл.
Дед дошёл со мной до мотоцикла.
— Ничего не забыл, что нужно забрать? — спросил он, закуривая.
— Не, всё возьму. И тент, и табак, и компас.
— Не рискуй зря. Я тут тебя ждать буду неделю, потом за тобой поеду. Дальше уже снег начнёт сыпать, дорогу развезёт.
— Со мной всё будет нормально.
— Будешь идти, помни, что я вчера тебе рассказал. Если не будешь отрабатывать манеру движения, то ничего не получится.
— Я буду стараться. Я думаю, что это важно, эти твои диверсанты меня тревожат.
— Всё, иди давай. С богом, Вань.
Я не знал, что ответить, махнул головой и пошёл по старой дороге.
Сначала походка деда давалась трудно. Мышцы ныли. Икру на ноге-трости постоянно сводило. Через пару часов сделал привал, анализируя, как я шёл. Шум заметно снизился — это да, но скорость движения была очень низкой. И ещё смущало, что я шёл по старой дороге, препятствий было не так уж и много. Но выбора не было, я дорогу не знал. Однако я помнил, что мы форсировали реку, ту самую, что течёт у нас и у села. Я решил, что, дойдя до неё, я пойду по берегу.
К реке я вышел, уже было далеко за полдень. Осенние тучи нависали, грозя вот-вот начать изливать на меня всё, что накопили. Я сел на берегу, выбрал место не у кустарника — я посчитал, что если кто-то и будет искать кого-то, то начнёт искать от этого места. Я сел чуть выше берега, у ели. Она лучше всего укрывала своими раскидистыми ветвями.
Идти по берегу оказалось в разы сложнее. Препятствий, что я так хотел избежать, тут было много. Подлые сухие веточки, что река выносит сотнями. Высокая трава у берега. Деревья, что подступают вплотную к берегу. Мокрые камни. Я старался идти так, чтобы и свой след не оставлять. Шёл выше берега, но всегда держал саму реку по левую сторону. Выбирал путь, что шёл по усыпанной хвоей земле. Делал, как дед говорил. Одна рука у лица — она дублёр первой руки. Первая вытянута, и ей отвожу ветви.
Когда начался всё же дождь, задул ветер. Я старался слушать, но шум природы забивал общий фон. Тогда я стал всё осматривать, стараясь зацепить всю картинку и из неё вычленять то, что непривычно. Шёл до самой темноты. Фуфайка вымокла. Я забрался под очередную ёлку, что опустила ветви до самой земли, прижался к стволу и закрыл глаза.
Ночью спал вполуха. Дождь стих. Но ветер продолжал шуршать макушками елей. Журчание реки создавало причудливые звуки — казалось, что кто-то говорит. Я сразу же напрягался, пытался смотреть сквозь ветви. Но была непроглядная тьма.
Утром, как только начало светать, я выбрался из своего укрытия и двинулся дальше. Так как приходилось постоянно напрягать ноги и руки, я очень быстро разогрелся. К обеду этого дня я неожиданно вышел к избушке, где мы с дедом рыбачили. Я не стал приближаться — выбрал дерево, сместился к нему и стал наблюдать.
Из трубы избушки вяло шёл дымок. «Так-так, кто-то облюбовал наш дом». Окно выходило правее меня в лес, можно было бы сместиться так, чтобы посмотреть в него, но я помнил, что я не видел деда, когда валил деревья. Значит, тех, кто там, я не увижу — только если там внутри будет свет. Выгоднее занять место тут. Отсюда отлично видно вход. Не происходило ничего. Я тогда решил обойти избушку и посмотреть, что со стороны дороги. Обошел избу, вышел на дорогу, по которой мы с дедом недавно шли.
У тропинки стояло два красных мотоцикла. Я подошёл ближе, осмотрел — они отличались от дедова «Урала», на этих было написано «Планета». Дед показывал, как слить топливо из бака. Я сдёрнул шланг и открыл краник. То же самое сделал и с другим мотоциклом.
Дальше посмотрел — от мотоциклов идет натоптанная тропа. Трава примята сильно. Я по этим следам пошел в сторону домика. Приблизился, стал медленно идти вдоль дома, у стены. Не шумя. Стали слышны гулкие голоса. Неразборчиво. Слышно только «бу-бу-бу», либо смех — тот было слышно лучше. Решил всё же засесть напротив входа. Обошел опять избу по кругу, вернулся на стартовую точку. Сел и стал смотреть.
В какой-то момент дверь открылась, и из дома вышел крупный мужик — большой живот, упитанный. Весело хохоча, он встал у ели и стал справлять нужду. В открытую дверь я увидел ещё двоих людей. На столе — куча посуды. Мужик вернулся и закрыл дверь. Я посидел еще немного и решил, что мне нужно понять, кто там сидит. Сместился к дереву, куда справлял нужду мужик. Стал ждать там.
И действительно, через немного времени дверь опять открылась. В этот раз мужик был жилистый, без верхней одежды. Только штаны и ремень. Он встал ко мне спиной и начал журчать. Мне же оставалось вытянуть руку и прижать стилет под основание горла.
— Вякнешь — умрёшь сразу же, — сказал негромко я, ближе к шёпоту.
— Ч-что?..
Я надавил сильно, стилет проткнул кожу. Мужик дёрнулся.
— Не надо, я понял, понял, мужик…
— Нас трое: я, Сизый, Шлёпа, ну и шмара с нами. Пойдём, мы поделимся, у нас и синька есть, и хавка. А шмара — ууу… Сиськи во!
Я быстро нанёс удар в шею и сразу же за шею другой рукой его утянул вниз, к ветвям дерева. Он упал, я нанёс ещё три удара в шею и прижал его собой. Потом встал и сразу же пошёл к двери. Дальше нужно делать всё очень быстро, пока они не мобилизовались.
Подхожу к двери. Жду, пока «бу-бу-бу» сменится хохотом, распахиваю дверь. Ближе, слева, сидит бугай, что выходил первый, я наношу ему сразу же удар в область шеи и на довороте наваливаюсь на тощего мужичка — раз, другой, третий наношу удары под кадык.
Поворачиваюсь к жирному — он ещё шевелится. Я беру его за ногу, тяну на улицу, он слетает с нар, бьётся головой о пол. Я отмечаю, что женщина забилась за тощим в угол. Я на этой кровати спал. Осматриваю толстого, для верности ударяю стилетом ещё раз. Осматриваю карманы, там только сигареты. Поднимаюсь, стягиваю тощего — он мешком падает на толстого. Одет только в шорты. Похлопал по карманам, в одном кармане что-то лежит, сунул руку, вытащил складной небольшой нож — сразу его в карман.
Осматриваю стол. На столе стоят бутылки, еда, жестяная банка полна окурков. И только сейчас нос уловил жуткий запах — смесь табака, пота и алкоголя.
Смотрю на неё. Она голая, вжалась в угол, прикрывает лицо, грудь — и вправду во!
— Это всё?
Она не отвечает. Я осматриваю избу, вижу вещи мужиков и её. Беру её шмотки и кидаю ей. Сам же проверяю карманы мужиков, всё, что вызывает опасение, откладываю. Потом взгляд падает на ремень, что висит в углу — он широкий, и к нему приторочены ножны, из них торчит рукоять. Беру ремень, сажусь напротив неё, она не шелохнётся, так и сидит. Вытаскиваю нож. Рукоятка обмотана шнуром, на конце рукоятки болтаются два узелка. Лезвие прямое, заточено с одной стороны, длиной лезвие чуть больше моей ладони, носок ножа клиновидный, тоже заточен с одной стороны. Лезвие толщиной миллиметра два-два с половиной, гарда прямоугольная, с одной стороны заточена.
Это точно он! Охотничий». Я надел ремень на пояс. Попробовал вытащить нож из ножен — он выходит тихо. «Отлично».
Потом взял за ноги тощего и утащил его к первому. Потом вернулся к жирному и — не быстро, но всё же — отволок его к друзьям. Потом вернулся в избу. Женщина дёрнулась в углу. Я же осмотрел избу ещё раз, увидел на полу сумку, достал её, открыл. Внутри лежала тушёнка и лапша быстрого приготовления. Я выложил её на нары, а в сумку сложил бутылки и прочий мусор со стола. Сумку на улицу отнес, потом вернулся и пепельницу положил в печь.
— Темнеть скоро будет, а нам еще идти до села с час. Давай уже, одевайся и пойдём.
— Ч-что?
— Да что вы сегодня все штокаете… Одевайся, говорю, я не трогаю слабых.
Она начала одеваться, не поднимая глаз на меня.
Я же сходил к дереву — там я оставил рюкзак, забрал его. И пока она всё ещё одевалась, я сложил всю еду в рюкзак, потом собрал сигареты жмуров, тоже убрал. Я не курю, но дед-то курит. Будет ему подарок.
Вышли. Зарядил опять дождик, тихо накрапывал. Она молчала, и я молчал.
Шёл чуть позади неё. Видно было, что ей путь даётся нелегко. Издевались над ней в избе. Ноги её подрагивали, взгляд был пустой. Она делала то, что я ей говорил.
Подходя к селу, я заметил изменения: дома в начале пустые, что-то растащено, заборы лежат.
— Что тут у вас случилось?
— Беспорядки. Позавчера ещё мент главу убил. Семён-торгаш на улице своей объявил, что они теперь живут отдельно. А Геворг-банщик занял школу с бандитами. Ходили по домам, всю еду выгребали.
Я на неё посмотрел — то молчала, а тут как выдала.
— И куда тебя отвести?
— Я с центра, пойдем туда, там порядок.
— А кто там у вас теперь главный?
— Шатров Николай Петрович.
— Знаю его. Пошли, нормальный мужик.
Шли по окраинам села, и я дивился — разруха была страшная. Подходя к центру, было видно, что все дома, что были рядом с поссоветом, разобраны. Видны мужики, что что-то делают, виден забор из брёвен, что прямо сейчас ставят.
— Нам туда, — махнула она рукой.
Подошли к Сельсовету, обратил внимание, что на крыше развевается красный флаг. У входа стояло два мужика.
— Иди, я тут постою, — сказал я ей, сам осматривал обстановку. Виднелись стройки — строили бараки или большие дома. Народ сновал вокруг. Видно было, что тут все при деле.
Я уже собрался было идти к дому деда, как на крыльцо вышел Шатров. Он посмотрел с крыльца на меня. Я — на него.
— Иди-ка сюда, мил человек, — сказал он громко.
— Тебе надо — ты и иди, — ответил я.
Шатров пошёл ко мне, оба мужика пошли с ним. Я не уходил, стоял ждал, что будет он делать дальше.
Шатров приблизился, встал, стоял и смотрел на меня.
— А ведь я тебя знаю! Точно знаю. Зарос ты, конечно, но ты Ильин. Верно?
— Верно.
— А чего не подошёл?
— А зачем?
— Зачем… Ну да, ну да. А пойдём чай попьём, поговорим. Ты вроде как хорошее дело сделал, Ленку Облихову спас. Она у нас так-то медик, так что пойдём, я не трону тебя. Поговорим и пойдёшь дальше.
Поднялись на второй этаж, зашли в кабинет. Шатров закрыл дверь, сел, мне указал на стул. Я тоже сел. Кабинет большой, окна широкие, шторы плотные.
— Рассказывай!
— Что именно?
— Как на банду вышел?
— Так по реке к селу шёл.
— Откуда?
— Из леса.
— Что в лесу делал?
— Слушай, капитан, я не лезу в твои дела, ты не лезь в мои. Всё просто.
— Ленка сказала, что ты их… упокоил там. Правда?
— Ну да.
— Это убийство, Ильин, это же статья.
— И что?
— Кхм… Ну да, и что… Пахомыч где?
— В лесу он. Мы на промысел ушли.
— Так-так, понятно. А ты чего пришёл тогда?
«Так, и что ответить? Сказать, что я за табаком — так не поверит же…»
— Дед послал передать, что видел дрон на реке.
— Дела… Ты знаешь, что тут происходит?
— Так откуда?
— Село поделилось на три части. В школе Геворг — мутный он тип. На Ясной — Семёнов, отгородился. И мы вот тут.
— А в городе как?
— В городе? Бардак. Там связи нет. Так-то никакой конкретики.
Видно было, что Шатров не хочет продолжать, я стал ёрзать на стуле. Тот заметил.
— Ты куда сейчас?
— Домой пойду, переночую и к деду пойду.
— Там теперь территория Геворга, уверен, что хочешь там шляться?
— Уверен.
Проводил Шатров меня до дороги, что вела в сторону школы. Вокруг раньше были дома, теперь — пустырь.
— Деду Паше передай, что мясо меняю на порох.
— Передам, — и я пошёл.
Проходя мимо школы, заметил, что и тут народ делает частокол вокруг здания. На территории кучковался народец.Над входом развивался триколор. Я прошёл мимо, свернул в парк. Нырнул в деревья и, шурша кустами, дошёл до старого шалаша — он был в порядке.
***
Ночью продрог, но из шалаша я не вылез. Ночью не было спокойно, кто-то шнырял по парку, ходили по дороге. Я всю ночь слушал, иногда проваливаясь в сон и просыпаясь от очередных шоркающих шагов. Судя по всему, в школу постоянно что-то приносили. Так же стройка шумела: пилы работали, топоры стучали. Та еще ночка выдалась.
Как только начало светать, я осмотрелся. И по огородам вышел к месту, где были гаражи — теперь их не было. Бараки смотрели на улицу пустыми окнами. Я, не задерживаясь, прошмыгнул на дорогу, потом свернул и ушёл до нашего переулка.
К себе заходить не стал — что мне там ловить, зашёл сразу к деду.
Все двери были открыты. Видно, что тут кто-то что-то искал. Нашёл или нет — непонятно. Зашёл в дом. Половик скомкан, лежит в углу, кто-то лазил в подпол, люк распахнут. Я прошёл в спальню деда, шкаф лежал на полу. Всё его содержимое валялось тут же. Я пошарил рукой, разгребая вещи. Заметил среди них то, что искал. Компас на ремешке. Чёрный корпус, пластик. Стрелка крутилась, исправен или нет — непонятно.
Дальше — чердак. Прошёл в сени, там лестница на чердак, люк распахнут. Я залез наверх, осмотрел — наверху было темно. Но светлый мешок висел, привязанный на шнурок у люка. Его проверил — да, похоже, что табак. Убрал его в рюкзак.
Дальше — гараж. Зашёл в него, тут было относительно чисто. Видно, что тоже рылись, но что взяли — непонятно. Тент, как дед, похоже, свернул на верстак, так и лежит там же.
Взял его под мышку и пошёл восвояси. Вышел из ворот и увидел, как по дороге ко мне движется трое.
Левый — крепкий мужик с бородкой, недлинной, чёрной, но уже и не сказать, что маленькая. Камуфляжные штаны заправлены в высокие ботинки. Тёмная куртка. На голове бейсболка, чёрная, с белым рисунком. В руках бита. Правый — тоже не маленький, борода большая, тёмная, с сединой. Штаны — синие поношенные джинсы. Обувь такая же, как и у левого. Штаны так же заправлены в ботинки. Куртка зелёная, дутая, короткая. На голове панама, камуфляжная.
И по центру — он, тот, кого не хотелось встречать в переулке, он точно несёт проблемы. Одет в камуфляжные зелёные штаны, на ногах кроссовки, синие, яркие. Куртка кожаная, распахнута, на теле зелёная майка. Живот плотно ей обтянут. Все смотрят на меня.
Я положил брезентовый зелёный тент у ног. Снял рюкзак, положил тут же, руку сунул невзначай в карман — стилет лёг в руку надежно. Я вытащил руку со стилетом, опустил её. Сам не свожу взгляда с Геворга. Он, не доходя до меня пары метров, бросил своим парням:
— Тут стойте.
Сам же приблизился вплотную, меньше метра между нами, я мог легко его сейчас ткнуть стилетом. Просто всё: раз — и нет его. Но моя рука висит. Геворг посмотрел на стилет, потом поднял на меня глаза.
— Ну, здравствуй, Иван, давно не виделись.
— Здорово, Геворг, не так уж и давно.
— Как ты, дорогой?
— Как видишь, жив… здоров.
— Ваня, ты помнишь наш уговор? Наш мужской разговор.
— Помню, Геворг.
— Ваня, ты помнишь, что долг — это то, что нужно отдать?
— Да, помню. И помню ещё, что я отработал его.
— Ваня, запомни: когда берёшь взаймы, вот как ты тогда — ты был в отчаянном положении, я увидел и протянул руку. Ты не отказался, не спрашивая: «А что это будет стоить?». А нужно всегда задавать этот простой вопрос. Ты не задал. Понимаешь?
— Да, я помню.
— Ну раз ты помнишь, Ваня, как ты можешь судить, что отдал долг?
Мужики за Геворгом ржанули и что-то сказали друг другу. Язык их непонятный, и от этого кажущийся унижающим, казалось, что он несёт угрозу.
Я напряг руку. Сейчас, если я выброшу руку, стилет вонзится в шею Геворгу, он схватится за место удара, я сразу же лягну его ногой, он завалится влево. Мужики кинутся на помощь. Левый — он подхватит Геворга, Геворг — босс. Правый же кинется на меня, я поднырну под его левую руку и вонжу стилет подмышку.
Левый увидит, что проблемы накатывают быстро. Кинется с замахом — я, не дожидаясь, когда он размахнётся, кидаюсь к нему и вонзаю стилет в шею.
Геворг гортанно и зло рыкнул на сопровождающих:
— Тихо там! Ваня, ты вчера помог мне. Та падаль, что ты покарал — за дело… Это была моя работа, а её сделал ты. Понимаешь, Ваня?
— Ублюдки, что сидели в рыбацкой избе? Да, Геворг, я их убил и бросил как мусор.
Смотрю только на него. Он молчит. Я слышу, как дышит молодой, тот, что левый — шумно втягивает ноздрями воздух. Правый дышит тише, не слышу его. Вот он — опасный.
— Вань, вот за это мы в расчёте. Я, Геворг, помог, и ты, Иван, помог. Ты понимаешь меня?
— Да, Геворг. И что будет дальше?
— Дальше? Я, Ваня, занял школу. Время нынче неспокойное, опасное. Сейчас силу набирают те, кто умеют объединять. Я знаю таких, как ты, Ваня. Я давно живу, я много видел, много знаю.
Он повернулся и что-то рыкнул мужикам, зло, непонятно. Они сразу же развернулись и пошли: молодой спереди, опасный мазнул по мне взглядом и тоже отвернулся, пошёл замыкающим. У выхода из переулка они встали. Геворг повернулся ко мне и крикнул:
— Ваня, если припрет нужда — приходи, я помогу. Не бесплатно, но помогу!
И они ушли. Я же, похоже, всё это время не дышал. Я глубоко втянул воздух: раз, два, три. «Отлично», — отметил я, наклонился, надел рюкзак, взял тент и пошёл проверить свой схрон.
Округа заметно изменилась: все дома, что были по правую сторону от меня, были пусты, калитки открыты. Во дворах не было лая. Стояла тишина. Иногда я видел группы мужиков, что шныряли в переулках.
Пришёл к пепелищу нефтебазы. Оставил рюкзак у стены, там же тент оставил. Сходил посмотрел — мой схрон не тронут, подходить к нему сейчас не нужно, оставлю следы. Пошёл на пепелище, вдруг что ещё там лежит, мне бы всё, похоже, пригодилось. И как я был удивлён — мука-то там и лежит, как я её оставил, заваленная хламом, но белый край мешка виден.
Довольный находкой, я решил, что пора посетить улицу Ясную, рынок. Это место людное. Посмотрю, что там, вернусь и деду расскажу.
Ясная встречала забором из плит, основательно закреплённых друг к другу. Ворота были посреди дороги. Открытые, в них было видно, что лотки с товаром были на дороге, и кто-то там ходил.
Я приблизился ко входу. Охрана — а она там была — мужик с ружьём стоял у ворот.
— Чего надо? Куда прёшь, оборванец? — начал мужик издалека.
— А что, нельзя сюда? — спросил я.
— Тут рынок, тут торгуют. Нам тут не нужны оборванцы.
— Я знаю, отец. Пусти, я тоже торговать пришёл.
— А ну покажь, что несёшь.
Я опять снял рюкзак, развязал завязки и показал мужику лапшу и тушёнку, что взял с бандюков.
— О, пойдёт! — одобрил он сразу. — Так, у нас тут не там, у нас тут правила. И чтобы ни-ни. Тронешь кого — и кабсда тебе. Украдёшь или драку там учинишь — всё одно, разговор короткий.
Рынок встретил гамом. Люди ходили, что-то смотрели, другие стояли по обе стороны от дороги, стояли не просто так — у них были собраны навесы. Товар был разный: книги, удочки, огородная еда, живность. Торговля шла. Я медленно шёл, всё осматривая. Дома за лотками — было видно, что тоже укрепляются. На одном было большими буквами написано «БАР», чуть дальше, почти в конце улицы, на доме виднелось «КАФЕ».
Между людей не торопясь ходили мужики в камуфляже, строго осматривая покупателей. На меня особенно косились. Я подошёл к одному такому и спросил:
— Уважаемый, подскажи, я тут впервые. Куда можно еду продать?
Он помедлил и спросил в ответ:
— А что у тебя?
Я ответил, улыбаясь — мужик аж напрягся:
— Тушёнка.
— Иди в кафе, там у тебя её возьмут точно, и не нужно будет ждать.
Он сразу же пошёл дальше, а я пошёл так же медленно к кафе. Примерно посередине от бара и до кафе был прилавок кузнеца. Продавец — молодой парнишка, тощий — стоял и молча смотрел на людей. Я приблизился, стал смотреть, что лежит на прилавке. Топоры, кувалды, молотки, гвозди, пилы, ножи…
— Привет, есть охотничий нож?
Паренёк приосанился:
— Добрый день, конечно есть.
Он протянул мне нож. Выглядел он угрожающе: круглая металлическая ручка, изогнутое лезвие. Заточен с обеих сторон, с тыльной стороны — зубцы. Большая гарда охватывает кулак. Очень круто выглядит. Бесполезный только.
— Еще есть?
— Вы оптом интересуетесь?
— Нет. Другие модели есть?
— А этот что?
— Этот детей пугать.
— Я не знаю, отца нужно звать.
— А где он?
— В бар пошёл.
— Долго ждать?
— Да нет, вон он идёт.
Я обернулся, увидел: грузный мужик, пузатый, высокий. Одет в джинсы, поношенные, раньше были синие или голубые, теперь — ближе к серому. Куртка серая, длинная, расстёгнута, на теле бежевая кофта с мелкой ячейкой.
Подошёл. Глаза серые, не прячет их, смотрит на пацана.
— Вот, пап, нож спросил, я этот показал.
— Ну? — ответил он.
— Ему не понравился, другой спросил.
Он перевёл глаза на меня:
— Какой?
— Он охотничий спросил, — ответил за меня паренёк.
— Да, хочу промысловый, чтобы в тайге ходить с ним, — ответил я.
— А этот чем не зашёл? — спросил он.
— Этот хлам, — ответил я.
— Ты чё, умный, что ль? — повысил он голос.
— Слушай, я не ищу проблемы, мне просто нужен нож, — попытался я говорить спокойно, но сам рукой нащупал стилет. Сжал его — он меня сразу же отблагодарил спокойствием.
— Иди отсюда, оборванец! — закричал он.
— Так, что тут у вас? — сбоку нарисовался крепкий мужик.
Мужчина был молод, лет тридцати-тридцати пяти, крепкий, сбит ладно — не качок, но и не тощий. Стрижен коротко, волос серый, до времени прибитый сединой, глаза голубые, смотрят внимательно, холодно. Одет основательно, шмот явно импортный, дорогой: кожаная добротная куртка с отложным воротником из плотной коричневой шерсти, штаны — тёмный армейский камуфляж, плотные, с кучей карманов. На ногах — высокие, глухие импортные берцы, начищенные, несмотря на раскисшую деревенскую грязь вокруг. Шёл спокойно, не торопясь.
— Василий, ты чего шумишь? — задал он вопрос, когда приблизился, сам же он смотрел на меня. — А ты кто, мужик? — Не давая времени ответить Василию, он спросил меня.
— Иван, — я протянул ему руку.
***
Мужик пожал в ответ. Хват крепкий — не заныривающий, не подающий, а именно как равный. Я обратил внимание, что он сморщил чуть лицо.
— Так что тут у вас? — спросил он, чуть отстранясь.
— Да вот, Семён Игоревич, оборванец мальцу голову пудрит, про нож спрашивает.
Мужик перевёл на меня глаза:
— Это так?
— Я спросил про охотничий нож. Мне показали ерунду. Я спросил другой, он начал кричать, — честно ответил я.
— А есть чем оплатить? — спросил Семён Игоревич.
— Так я не знаю, есть ли у них то, что мне нужно, — ответил я.
— А ты понимаешь, как такой нож должен выглядеть? — спросил отец паренька.
— Погоди, погоди, мужик. Ты вообще как сюда прошёл? — спросил Семён Игоревич.
Я удивился. Вижу же, что что-то не так — Семён постоянно отшатывается, то морщится.
— Ну как? Ногами. А что не так? — спросил я.
— Ну, как бы… ты вообще себя видел? — спросил Семён.
— И? — не понял я.
— Ну что «и»? Ты выглядишь как оборванец, пахнешь так — как не знаю… так толчок не пахнет деревенский, — сказал Семён, а отец паренька закивал головой.
— От меня пахнет? — не веря, спросил я.
«Ну как же я не подумал заранее! Я же курить не стал из-за запаха, а от меня несёт, и видно достаточно, раз мужики морщатся».
— Ты давно в пути? Так, что у тебя на продажу? Давай быстрей распродавай и иди. Сам посуди, у нас тут рынок, и ты можешь продать, но клиенты не должны страдать, — сказал Семён.
— У меня восемь банок тушёнки и лапша быстрого приготовления, брикетов двадцать, — сказал я, снял рюкзак, развязал горловину и приоткрыл её.
— Мой тебе совет, — сказал Семён, — иди в вещевые ряды и обменяй еду на одежду.
Я стал высматривать, где это. Семён обратил внимание, чуть прошёл вперёд:
— Пошли, я тебя отведу.
Я закинул рюкзак за спину и пошёл за ним. Люди перед Семёном расступались — видно, что знают здесь его.
— Семён, а ты кто?
— Хах, я-то? Я хозяин этого места. А ты кто?
— Иван. Иван Ильин. Я живу в лесу.
— Видно, Иван, отлично видно. Погоди, погоди, — Семён остановился и посмотрел на меня. — Это ты, что ль, банду угомонил, что Ленку-то забрали?
— Да, Семён. На реке это было, там изба есть, там это было.
— Ну ты даёшь, силён! Ленка — она же одна на село медик.
— Да я ж не то чтобы охотился на банду, — я засмущался, люди стали поворачиваться на слова Семёна.
— Так, Иван, вот что. Ты давай сейчас иди вон туда, там Рома есть, он шмотьём торгует. Ты всё закупи и давай к кафе подходи. Только не входи в него, а обойди, там будет калитка. Ты покричи там. Спросят — ты скажи, что Семён позвал. Мы, Вань, давай в баню сходим, дело тебе точно не помешает.
— У меня нечем будет платить… У меня тут не так чтобы и много тушёнки. А что ты хочешь взамен?
Семён удивлённо на меня посмотрел, улыбнулся и выдал:
— Взамен ты мне расскажешь всё, как Ленку-то спас. Идёт? — и протянул мне руку.
Я пожал её и сказал, что да, идёт. Семён пошёл в сторону кафе, а я — к торговым рядам.
Рома оказался мужиком в годах, сухим, со щетиной, лысым. Из-за прилавка не выходил, сидел там. Я сказал, что у меня вот есть тушёнка и лапша. Он спросил, что мне нужно. Я сказал, что обувь для леса, штаны камуфляжные, куртка камуфляжная с подкладом, майка зелёная, шапка тёмная, чтобы на лицо можно было размотать.
На что Рома захохотал, потом пояснил, что мало тут у меня товару-то. Ботинок нет вообще на рынке, он бы знал это. Штаны посмотреть можно, бушлат есть, но дорогой он уже. Так что Рома может предложить мне портянки, штаны, майку. На остальное у меня не хватает, а ботинок нет у Ромы. Предложил мне добрать трусами. Я же цен не знал, так что согласился.
И минут через тридцать я подошёл уже к калитке в новых штанах — тоже камуфляжных, но не таких, как у парней Геворга.
Забор высокий, из металла, не просматривается, что за ним. Калитка такая же. Я стал кулаком долбить в неё. Почти сразу же кто-то злобно сказал, что если ещё раз стукну, то он стукнет меня. Я отошёл от воротины, стал ждать. Дверь открылась, выглянул упитанный мужик, гладко выбрит, короткий волос, щёки большие.
— Чего те?
— Семён позвал.
— А, точно, босс говорил. Пошли, — он отворил сильнее и пропустил меня. — Ты чё, на говно где наступил, что ли?
— Угу, у кузнеца там наступил.
Мужик не оценил и шёл молча. Подошли к высокому крыльцу, и на него вышел Семён. Куртку он уже снял, стоял в рубахе с длинным рукавом.
— Иван, а ты чего не купил-то ничего? Где вещи?
— Вот купил, — я показал на штаны. — Еще портянки и трусы.
— Кхм… Вань, а ты чего надел-то их сразу? Провоняет же! Так, ладно, давай, идём в баню. Там сразу всё снимай. Фуфайку тут оставь и рюкзак тоже, тут не утащат.
Дальше мы ушли париться. Я сидел на полке, пар жёг уши и плечи, пот грязной водой тёк. Семён поддавал часто, говорил, что так нужно, что надо терпеть. Потом я помылся, вышли в предбанник. Там стоял накрытый стол. Семён налил мне квасу, себе тоже, выпили по кружке. Потом он начал спрашивать про банду, и я ему всё как было рассказал. Потом пошли повторно — ещё потел, ещё смывал с себя грязь. Потом уже вышли, опять сели. Семён закурил, я отказался, когда Семён предложил мне сигарету.
— Молодец ты, Вань, что в лес ушёл. Завидую я тебе — сам ты там себе хозяин. А я вот тут, видишь как: рынок, люди… Они же без меня тут не вывезут ничего. А дальше-то, Ваня, будет только хуже.
— Почему?
— Так как же? Город-то всё, там связи нет, банды между собой воюют. Еда-то кончается, Вань. Сейчас всё подъедят, и начнётся…
— Что начнётся? Банды сюда придут? Или что?
— И это тоже, это обязательно. Но и тут, Вань, народ-то с голоду начнёт дуреть. Поэтому и забор, и охрана. У меня тут за оплату можно отсидеться, но у меня у самого-то, Вань, не бесконечный ресурс. Еда кончится, нужно думать. Это тебе не там — ты в лесу поймал медведя и жрёшь его, а тут… Слууушай, Вань, а ты можешь мне мясо таскать сюда?
— Могу. А много нужно тебе?
— Много, Ваня, много. И лучше, если уже прям сейчас. У меня тут бизнес, Ваня, в кафе народ попрёт за мясом-то. Собак-то уже поди начали резать, а беженцы по холоду придут. Если будет еда, Ваня, мы тут — ого-го!
— Могу я мясо и рыбу, могу и ещё что…
— Отлично! А что ещё?
— Да есть у меня схрон. Но тут такое дело, Семён: нести мясо на обмен на лекарства, или патроны, или одежду вот — это одно. А вот то, что у меня есть, это так не поменять. Там много, Семён. Там хватит твоему рынку всему на месяц.
— Ваня, а что у тебя там?
— Семён, так не делается. Ты спросил — я сказал. Но я спросил, а ты не ответил.
— Ваня, а как я тебе отвечу, если я не знаю, что там? Если там у тебя сахар? Вот он не нужен, что я тебе за него дам? А если у тебя тушёнка, ящиков сто — это другое.
— Ни то, ни другое. У меня мука, Семён.
— Понял… Это та? Что ждали, что придёт из города? Фуру ждали, потом говорили, что пропала фура.
— Я не знаю, честно, она или нет. Но у меня мука, и да — примерно с фуру.
— Вань, это большой кусок. Его сейчас нельзя пускать в дело. Этому товару время не пришло. Знаешь что, Ваня… удивил ты меня. Ты вот что, ты иди на улице посиди, а я схожу кое-куда. Ты не волнуйся, но один я тут бы не усидел, нужно с партнерами поговорить.
— Хорошо, но можно я тут посижу?
— Да так даже лучше, сиди, я ненадолго, — Он встал, накинул халат и ушёл.
А я остался, попил еще кваса. Потом просто прикрыл глаза, тело отдыхало — грязь смыта, я не пахну больше. Так не заметил, как уснул, и вздрогнул, когда Семён вернулся.
— Так, есть результат. Но смотри сам, по-честному тебе скажу, что обменять её просто на что-то не выйдет. Давай так: ты её отдаёшь сюда, на рынок, мне лично. А мы со своей стороны выделяем тебе долю в нашем деле, не пятьдесят на пятьдесят, но честную — десять процентов твои.
— Семён, мне не нужны деньги или еда. я сегодня уйду и не знаю, когда вернусь. Скоро морозы, снег, дойду ли — не знаю. Давай так: моя доля пусть крутится тут же, но если я приду, пускай меня примут как местного, а не шаромыгу.
— Ваня-а… Ты не понимаешь, ты и так уже это всё получишь. Но если всё так, так даже лучше — не нужно будет местным говорить, кто ты такой, и то, что твой процент тут же будет у меня… Хорошо, давай так и сделаем. Если решишь забрать часть свою или отдать её, то сначала придёшь за неделю до решения и поговоришь с нами тут. Только так. И ещё: у нас тут нет договоров или ещё чего, тут только Я и ты. Не нужно направо или налево кричать, ты парень простой, нехитрый, прошу — не болтай только.
Я рассказал Семену где схрон и где остальная мука, Семен же выслушав, крикнул мужика. Прибежал мордатый.
— Валя, беги к Казаку, скажи, чтобы сюда шёл.
— Всё сделаю, Семён Игоревич, — и убежал.
Мы вышли на улицу, я оделся. Семён морщился, потом выдал мне:
— Ваня, если бы мне кто сказал, что третий карман Ясной — это ты, я бы не поверил.
Мне отвечать нечего было. Мне неважно, какой карман я, важно, что скоро стемнеет, а мне ещё идти и идти, задержался я тут.
Потом пришёл Казак — мужик такой деловой, сухой, как Рома, но не такой старый. Усы у него такие длинные, что висят. Одет крепко: ботинки, штаны свободные, но видно, что не простые, карманов много. Расцветка непонятная — кубики разные, так много, что глазам неприятно. Такая же куртка. Семён описал ему задачу. Потом сказал, чтобы брал парней своих, брал «Урал» — я ещё подумал, что мотоцикл — и гнали на точку, всё грузили и тащили сюда, на склад. И чтобы ни одного мешка не ушло налево.
— Семён, мне идти нужно. Я по первым морозам вернусь, мясо принесу.
— Добро, Вань. Береги себя, ты теперь не сам по себе. За тобой мы стоим, а ты — за нами.
Я кивнул и пошёл домой к деду. Он уже заждался меня.
Очень скоро я вышел на знакомую дорогу, что вела к рыбацкой лачуге. Тучи опять нависли. Я шёл, как и учил дед, постоянно отрабатывая навык. Но то, что запах я убрал — это очень радует. За мыслями я не заметил, как миновал поворот к избе — я ушёл дальше. Тут слышна река, она недалеко, потом вывернул к берегу и шёл так же, как и шёл сюда. По краю деревьев, не выходя к воде и не залезая на заманчивый, вроде бы ровный галечный берег — на нём отчётливо будет виден мой след. Шёл и думал о Геворге, что, сам того не зная, он преподал мне урок: всё имеет цену, и не бери, что дают, пока не узнаешь её…
Начал накрапывать дождь, я приметил раскидистую ель. Залез под нижние ветви, прижался спиной к стволу, ноги согнул в коленях, порылся в мешке, достал последнюю банку тушёнки, открыл её трофейным ножом. «Какой всё же классный, вот дед-то удивится». И в этот самый момент я боковым зрением заметил их.
На противоположном берегу из ветвей вынырнули один, два, три, четыре, пять мужиков. У меня мурашки по спине пробежали. То, как они двигались — след в след, никаких лишних движений. Первый присел, остальные прошли чуть и нырнули в таёжную хвою, первый приподнялся и нырнул следом. Они не просто шли, они как бы обтекали ветки — ни одна не шелохнулась.
Одеты все одинаково. На головах — широкополые панамы. Обувь отсюда не разобрал, но что-то такое, как у парней Геворга. Штаны тёмные, тёмно-зелёные. Куртки, как и штаны, тёмно-зелёные — неприятно на них было смотреть. У каждого рюкзак, небольшой, но не такой, как у меня, а видно, что фиксируется на плечах и животе. У всех на плече оружие.
Вот они были, и вот их уже нет. «Серьёзные ребята. Ходят покруче, чем дед, тоже так хочу». Интересно, откуда они и куда? «Наверное, поем чуть позже, пойду схожу гляну, куда это они так резво». Я завозился и тут услышал негромко, очень близко — руку протяни и коснёшься:
— Парень, не дури, сиди тихо…
***
Утром проснулся оттого, что дед копошится у печи. Лежать было хорошо, воздух в убежище был тёплый. Коптилка чадила, и в этом мерцающем свете я стал рассматривать, что дед тут наделал за пару дней. Нары, на которых я лежал. Он подточил стволы деревьев — были относительно ровными. Стол был из тех же тонких жердей, столешница тоже из них и так же обтёсана. В углу, напротив печи — стол-стеллаж из тех же жердей. На нём что-то даже лежало. Над потолком была протянута жердина, на ней висели тряпки. Но хочешь не хочешь, а в туалет идти нужно. Я заворочался, дед заметил.
— А, проснулся? Давай вставай, пойдём сеть выловим да есть будем, — пробурчал он весело.
Я молча вышел на улицу, накинул фуфайку. А на улице-то прям чувствуется перепад температуры — прохладно уже. Сделал свои дела, и дед, немедля, пошёл к берегу. На берегу к берёзке, что росла у воды, была примотана верёвка, что уходила в воду.
— Я, пока ты ходил, силки расставил, так что сейчас суп с зайчатиной будем хлебать, — пробухтел он с сигаретой во рту, сам же указал мне на верёвку. — Давай, Вань, вытягивай, только не торопись, аккуратнее нужно.
Я стал не торопясь выбирать сеть из реки. Улов был хороший. Были и мелкие рыбёшки — их дед выпутывал по мере того, как я вытягивал сеть. А крупняк он забирал.
Потом мы на пару вычистили рыбу. Пока занимались этим, дед рассказывал мне, как он ходил ставил силки. Потом сели за стол и стали хлебать из котелка. Суп был наваристый: густой бульон, мясо зайца, картофель, морковь. Очень сытно.
— Я в баню там ходил. Воняет от меня шибко, да и от тебя, старый, тоже. Так нас за версту учуют, — сказал я деду.
— Ну да, Вань, не дело это. Я тоже думал над этим, — сказал он. — Ты вот что… я хотел сегодня на промысел сходить, погода вроде как не мешает.
На улице сегодня тучи были, но редкие, и синее небо проглядывало. Но ветер хоть и дул несильно, но чувствовалось, что воздух холодный.
— Так вот, Вань, сегодня, наверное, займёмся таёжной баней, — заявил он.
— Это как?
— Это, Вань, выкапываем землицу, потом кладём сруб, делаем крышу и конопатим это всё мхом. Я покажу, как делать. Ты пока будешь копать, я пойду мха наберу.
Вышли на улицу. Дед пошёл ближе к берегу, подошёл к месту, где берег переходил в лес.
— Тут, Вань, будем ставить сруб, — он показал на место, где был более крутой подъём. — Вот видишь, тут и копать немного. Иди лопату бери, наметим.
Я сходил, принёс. Дед взял лопату и стал чертить мне. Получился квадрат, полтора метра на полтора.
— Вот, Вань, вынимай грунт, кидай вот сюда, в сторону — мы потом им же венцы заложим. Вынимай на два штыка. Этого тебе как раз часа на четыре работы.
Он ушёл, а я начал копать.
Земля давалась с трудом. Камни, корни, мокрый грунт — я быстро уставал. Сидел, отдыхал, дышал лесным воздухом. Осень уже была тут повсюду. Листья уже почти все облетели, а те, что одиноко висели, были полужёлтыми, полузелёными — вот-воти они опадут. Река тоже несла следы осени, часто проносились жёлтые листья. Вода ледяная. Но солнце, что проглядывало меж туч, всё ещё дарило тепло.
Когда откидал землю, дед вернулся. Заявил, что мох оставил на горе, что была недалеко — она нависала над рекой, невысокая, но тут, в этой местности, это был почти что пик. Перекусили плотно, дед чай сварил.
— Выкопал ты знатно, но это полдела. Ща пойдем, Вань, лес валить — нам много не нужно. Мы венцов пять положим. Нам и не нужно высокую баню ставить — чем меньше, тем лучше, быстрее греется. Ты, Ванька, баню-то любишь?
— Люблю, дед, кто не любит? У Семёна баня знатная, деревом всё отделано, полки из цельных плах. Жаркая. Камни чудные на печи лежат, не такие, как тут на реке — они больше на колотую скалу похожи. Семён как пару поддаст, так уши в трубочку сворачиваются.
— Да баловство это, Ванюш. Вот у меня дома парилка так парилка: стены из кругляка, конопачены мхом, щели глиной замазаны, потолок из осины — смола не капает на голову. Низенькая — заходишь в неё и кланяешься баньке-то.
— У Семёна вытяжка есть ещё. Как жар нестерпимый настаёт, откроешь её — пар улетучится, хорошо. Пол в плитке белой, но не скользко совсем.
— Да херня это, Вань. В моей бане-то и не нужно так делать. Баню, Вань, не нужно топить как паровоз — не адово пекло, чай. Топить её нужно с умом. На полок сел, парку поддал водицей-то, настоянной на берёзовом венике. Прогрелся — и в предбанник вышел. Лепота, Ванюш! А пол — это вообще смех. Я-то думал, Семён буржуин, а он — туфта. Пол, Вань, его в доски надобно делать: пол прогреется, ногой на доску наступишь — тепло идёт. И щели нужны. Когда я укладывал пол-то, то коробок набок ставил между досок — потом-то, когда вода на доски попадёт, доски набухнут, а вода будет уходить.
— У Семёна и предбанник есть: стол большой, лавки удобные, деревянные. Комната просторная, окна во двор, светло там. А квас какой у Семёна — я такой не пробовал никогда.
— Квас после бани — это дело. Видно, не совсем он пропащий-то, раз понимает, что нужно — не пиво, не водицу, а квас. А если ещё ты его со знанием дела поставил… Мммм… А вот большой предбанник — это ерунда. В большом-то, Вань, ты остываешь быстрее. И ладно. Но пар-то, он на потолке осядет и потом будет капать на пол. А на полу у него в предбаннике то что?
— Да плитка та же. А у тебя что там?
— А у меня, Вань, половики. Я специально их просил, чтоб мне связали, к бабке одной ходил, я ей за них две тонны навоза отдал — это ещё когда корову-то держал. Половик, Ваня — это наше, русское, он тепло от ног не отводит, а это важно край как. Вот посидишь в предбаннике-то, и на второй заход. И не торопясь, Ваня, не торопясь: сначала подыши глубоко, потом уже поддай чуток и грейся. Вообще, кто умеет это всё правильно делать, первый пар когда поддают, дверь в предбанник открывают, чтобы дурной пар вышел, и только со второго начинают париться-то.
К этому моменту уже чай допили. Собрались, дед топор взял, я — пилу, и пошли в лес.
Дед шёл и указывал, какой ствол валить, я валил. Потом дед мне всучил топор, сам сел курить, а я отсекал ветки. Топор у деда был хороший, топорище длинное, с мою руку, такое размах давало мощный — и не нужно напрягаться, махнул, и нет сучка. Каблучок у топора был металлический, я у деда спросил, зачем так, он пояснил, что с каблучком этим топор не слетит с топорища. Сам топор был овальный, или лучше сказать — округлый, а те, что я видел, все лезвия были прямые.
— Дед, а это зачем так?
— Ну так, Вань, сам-то подумай, что быстрее преграду пройдёт? Широкое лезвие или округлое? Видишь, вот посмотри, контакт с древесиной какой? А если прямое лезвие, то и контакт большой, и значит, усилие нужно больше. Прямым, Вань, лучше всего плотницким делом заниматься, доску там подровнять или еще что, а этот для валки леса, я делал. Тут ещё фартучек делают люди — из трубы, заподлицо, чтобы пальцами не возить, когда работаешь.
А ещё у дедова топорища внизу был башмачок, крупный — с таким хват был удобный. Само топорище было тёмно-коричневое, чем-то обработанное.
— Дед, а что это за дерево такое? Тёмное.
— Да берёза, Вань. Это просто я её, прежде чем надевать, чуть в пропитке поварил. Она пропитала дерево, так дольше проживёт.
Видно было, что дед доволен был, что я про топор спрашивал. Скоро и ветки были все порублены, потом дед указал, как пилить стволы — всё сделал.
— Так, Вань, теперь нужно тащить их на место стройки. Давай, давай, никто этого не сделает за нас. Ты таскай, а я пойду силки схожу ещё проверю.
И он ушёл, дымя как паровоз. Я же занялся тем, что стал таскать тяжёлые брёвна, по два метра напиленные, к месту будущей стройки. Когда стаскал, уже устал, да и темнеть начинало. Сидел на берегу, дым от трубы стелился по воде, было интересно наблюдать за ним. Вернулся дед, тащил тушку зайца.
— Ну чего сел-то? Давай шкури брёвна, ночью отдохнёшь, — весело сказал дед.
А сам занялся зайцем. Голову он отсёк, потом вскрыл его, почистил потроха и аккуратно снял шкуру.
— Вот так, Вань, нужно-то. А зимой, Ванюш, мы эти шкурки-то продадим Семёну. Смотри, Вань, что я делаю. Вот эту свежую шкуру нужно вот так…
Он сходил за лопатой. На берегу, у воды прям, вырыл ямку.
— Копай, не ленись, а то её звери учуют и выкопают.
Потом взял нож мой — у него просто лезвие было подлиннее — выскреб шкурку с обратной от меха стороны, положил в яму шкурку и туда же вывалил потроха. Потом закопал.
— Дней через десять выкопаем, потом растянем её, и готово. А Семён-то её потом продаст, и кто-то из неё шапку сошьёт.
Потом он сел на бревно рядом и сидел, смолил сигарету свою, а я снимал с брёвен кору. Умаялся, пропотел.
— Ты вот что, Вань, давай заканчивай тут, темнеет уже. Иди сходи на гору-то, забери мешок — я там на тропинке оставил, на верхушке. А я пойду, нам кроля-то с картошкой затушу. Вернёшься — готово как раз будет.
Я помыл руки в воде, потом собрал инструмент, топор и лопату, и мы вернулись в дом. Дед занялся готовкой, а я пошёл за мхом.
Темнело быстро. Наверху, на горке, ещё видно было, что солнце попадает на деревья, а тут, у нас в низине, уже были сумерки — понятно, что обратно уже по темени буду идти. Тропинка круто забирала наверх. Кто её тут проложил, мне было непонятно — какой смысл тут идти в гору, если можно левее забрать и подниматься не так круто.
Мало-помалу я забрался наверх. Река внизу казалась маленьким ручейком, и лес за рекой — бескрайним океаном. Я увидел дедов мешок, подошёл, закинул его на плечо. И когда повернулся обратно, увидел, как над лесом, в абсолютной тишине, скользило это, продолговатое, похожее на серебряное бревно — маленькие крылья отблескивали в последних лучах заходящего солнца.
Предмет летел, казалось, что небыстро, величаво. Но когда он пролетел дальше, угол зрения сменился, и было видно, что летит-то он стремительно. Я провожал его глазами, сам не шелохнулся — смотрел, боялся дышать, мало ли, меня заметит и начнёт разворот. Но серебряное бревно всё уменьшалось и уменьшалось, потом и вовсе я потерял его из виду.
Я стоял и смотрел туда, за горизонт зелёного моря леса, там уже была ночь. И уже когда я решился идти — темень, да ещё и на горке этой опасно, можно и навернуться — тут и увидел там, куда умчался предмет, белое зарево. Вспыхнуло за горизонтом, но мне было видно, что сам воздух посветлел, и погасло. Я помчался в дом.
Дома дед возился с похлёбкой из зайца, курил и что-то напевал себе.
— Принёс, Вань? Не тащи сюда только, оставь там, на улице.
— Принёс. Я там это… непонятно что видел.
— Рассказывай, — потребовал дед.
Когда же я всё рассказал, дед прикрыл дверь — не совсем, а так, чтобы была щель, в которую видно было, как улетал дедов дым.
— Да, Вань, дела… Ну а что ты думал-то? Там же, Вань, война идёт. Наши-то, похоже, насолили, раз ракету пустили на наш мухосранск-то. Вообще непонятно. По идее, власть или военные-то в аэропорту осесть должны были после того, как по городу беспорядки прокатились.
— А если они по селу такую пустят, дед? Все же тогда там погибнут, да?
— Ой, Вань, кто её будет в лес пулять! Ты только представь, сколь она стоит-то — да на неё одну можно пять наших Малиновок купить со всеми нами. И ещё должны будем. Такие летят только по таким целям, что ого-го. Беспилотник-то, поди, выследил, куда бить, и вот она и прилетела. Увидишь такой, Вань, прячься, не давай ему тебя заметить. Они же разные бывают: бывает разведчик, бывает с бомбой, бывает сапёр — мины кидает.
Я взял свою кружку, в ней был холодный дедов чай. Я сидел и пил чай. Дед молча сначала мешал варево, потом поставил котелок на стол, сели в тишине есть. Только мерцающий огонёк светильника освещал дедово сосредоточенное лицо.
— Вот что, Вань. Баня наша без печи — херня. Нагреть-то мы её нагреем, а вот воду как? — говорил он, жуя и смотря в одну точку в глубине котелка.
— И что, как будем тогда?
— Да как-как… Печь нужна. Ты вот что, Ванюш, давай-ка завтра с утреца собирайся и иди в избу, где рыбачили, у села. Там печь простая, легко разобрать. Ты её разбери, трубу не всю бери, а метра полтора, больше не нужно. И вёдра там пару на чердаке лежат, их тоже бери. И посмотри там ещё миски какие. Надоело уже из котелка рубать.
***
Утром плотно перекусили, я напился ещё и чаю, собирать мне нечего было особо.
Взял с собой еды, пару банок, и выдвинулся в путь до избы. Дед, как обычно, проводил меня до мотоцикла.
— С богом, Вань, иди. Не забудь, залезь на крышу, там между крышей и потолком, я сам ложил, миски, ложки там. Печь просто разбирается, разберёшься там, там печка составная. Ты когда разберёшь её, ты вычисти её, чтобы золу-то не нести ещё, и трубу возьми, хотя бы одну часть, в идеале две.
— Разберусь. Если тяжко будет, то печь возьму, а за трубой ещё схожу.
— Ну или так, так тоже пойдёт. Давай сядем на дорожку-то, покурим.
— Ты, старик, кури, я не буду. Сильно в лесу-то запах табака разносится.
Сели. Дед закурил, я же сидел и смотрел на мотоцикл. Видно его, блин. Хоть и еловые ветви плотно поначалу закрывали его, но сейчас видно — тут и там торчит.
— Дед, я тент для чего притащил? Ты, пока я хожу, мотоцикл-то прикрой.
— Да, Вань, я схожу силки проверю и займусь.
Я встал, поправил фуфайку и пошёл. На спине висел тот самый рюкзак.
Шёл уже знакомой дорогой. Сначала двигался по старой дороге, что успешно затягивала всякие следы, что по ней двигаются. Обернёшься, посмотришь — видно чётко, что тут прошли, а на следующий день идёшь — и нет тропы.
Потом вышел на протоку, перешёл на ту сторону и пошёл по берегу в сторону избы. Шёл как обычно: не ступая на речную гальку и не заходя в сочные пуки травы — там примятая трава была видна долго. Я проверял у нас на берегу. След наполняется водой, и его видно сразу, трава долго лежит, если на неё наступить. Шёл, постоянно отрабатывая движение. Получалось так себе: ноги уставали, но это был как минус — двигаешься не спешно, так и плюс — делая паузы в движении, было уйма времени на осмотр местности, и слух тоже помогал. Уже заметил, что если какая птица заметит тебя, так она начинает по-другому чирикать, особенно сороки. Те сразу выдавали тебя.
Иногда я замечал следы. Следы животных — каких именно, я не знал. Иногда у берега виднелась цепочка следов, похожих на собачьи, такие я видел часто в селе. Иногда видел крупные следы — массивный след, видно, что зверь массивный. Часто попадался смазанный след, копыт. Крупный след, но чей? Не понятно: корова или зверь лесной. «Нужно будет расспросить деда, может расскажет», — подумал я.
Когда садился передохнуть, есть я решил уже когда спать буду ложиться. Сидел, не шевелился, слушал. Близкое журчание воды постоянно давало обман слуха: казалось, что то тут, то там кто-то наступил или уронил что-то в воду. Это ощущение, что ты не один и кто-то тут рядом в кустах притаился, напрягало. Казалось, что вот сейчас отодвинешь ветку, а там кто-то есть — хоть деревенские, хоть те опасные люди. Хотя те-то, скорее всего, если хотели, запросто обошли бы меня.
После обеда — а на него я ориентировался по солнцу: если небо чистое, я смотрел, куда оно клонится, — утром в одну сторону, вечером в другую. Если день пасмурный, то смотрел по интенсивности освещения и собственной усталости.
Так вот, после обеда солнца не было видно, но было понятно и так, что уже ближе к вечеру. Услышал далёкий выстрел из ружья. До этого момента я не слышал его, но когда услышал — одинокий бух, лесное эхо понесло его далеко-далеко, когда оно донеслось до меня, я замер. Осмотрелся вокруг — никого нет, даже птички продолжают свою весёлую песню, ветер шумит привычно. Я присел, обратился в слух. Но так и не услышал ничего, решил, что не пойду изучать, кто там стрелял. Если стрелок умелый, как мой дед, то он меня раньше срисует. А если неумелый, то есть шанс заиметь своё ружьё. Но я решил, что не стоит узнавать, какой стрелок. Пошёл дальше, высматривая удобную ель для ночлега.
Подходящая ель, нашлась когда уже начало смеркатся, тени протянулись от деревьев. Создавая и так напряжонную атмосферу, еще и причудливыми тенями, теперь кагда я слышал не привычный всплеск, то осматривал пространство, и видел еще и тени. Залез под ель, привычно прижался к стволу, и оратился в слух, не найдя не чего не стандартного, открыл своим ножем, тушенку, и острием ножа вычерпал ее всю, банку не выкинул, убрал ее в рюкзак. Вообще нужно прекращать двигатся вдоль русла реки, и сыро, и эти постоянные хлюпанья воды, они напрягают. А если еще и дать волю своей фантазии, и только представить что через реку переправляется кто то, то можно даже услышать обывки фараз. Я по первости часто даже вылазил и осматривал берег. Теперь уже понятно что это все иллюзия звука.
Когда стемнело окончательно, я ещё не спал, перебирал в голове свои действия: что нужно было сказать старику, что будем делать, когда выпадет снег, как будем таскать мясо на рынок — мотоцикл же не проедет по глубокому снегу. А когда ударят морозы — как будем? Руки мерзнут уже сейчас, но сейчас-то я их просто прячу в рукава, а зимой как?
Так вот за этими размышлениями я поднял глаза на небо. Звёзды, бесконечное количество звёзд. Яркие, такие яркие, что они освещали мрак космоса. В этот момент я и увидел это. Как странно: увидев мигающий огонёк, я сразу понял — это самолёт. Но от него отлетали жёлтые огоньки, по два за раз. Зрелище завораживало. Раз — и два огонька отлетело. Два — и ещё два. Три — и ещё два. Потом они перестали отлетать. Прошло пару мгновений, может, даже минут десять, я уже, казалось, стал терять его из виду, как опять череда огоньков. Я улёгся поудобнее, но оставил место для осмотра неба и следил, как он удаляется и кидает огоньки.
Проснулся от холода — всё же пора отходить дальше от русла реки. Я выбрался из-под приютившей на ночь меня ели, сходил по нужде и двинулся дальше. Ближе к обеду я заприметил избу. Она появилась из-за поворота. Я присел, осмотрел её издалека — с такой дистанции не понять, есть там кто или нет. Подошёл ближе, почти до того дерева, откуда наблюдал в прошлый раз за ублюдками. Дверь прикрыта — я оставлял её открытой. Дед мне ещё в первый раз говорил, что, уходя из подобной избы — будь то рыбацкая, или таёжная изба, — дверь оставляй закрытой. Но тогда я торопился и не закрыл её, понадеялся, что на обратном пути закрою, но столько событий тогда было, что я просто забыл это сделать. Подошёл ближе, послушал — было всё тихо. Сходил до дороги к селу — мотоциклы так и лежали, как я их оставил. Никому они не нужны оказались. Вернулся к избе, ещё послушал. Кстати, мёртвых ублюдков не было. «Всё же кто-то тут был». Нож в руку, приоткрыл дверь — изнутри пахнуло неприятно: смесь алкоголя, пота и табака. Открыл сильнее — внутри пусто.
В глаза сразу же бросилось, что на столе лежит камень, большой, чуть больше моего кулака, лежит не просто так. Я подошёл, посмотрел. Под камнем прижат лист бумаги. На нём написано немного: «Иван, зайди к Геворгу, есть разговор». Я сел на лавку, достал последнюю банку, открыл её и стал есть. «Есть разговор» — как это понять? Это угроза? Да нет, кто её будет тут оставлять. Это приглашение. Понятно, но как он узнал, что я тут буду сегодня? Или это не на сегодня послание, а на когда тогда? И что делать тогда?
Разобрал печь, не спешил, надеялся, что пока буду ей заниматься, приду к решению. Но печь разобрал, а решение не принял. Потом слазил, достал старые железные миски — в некоторых местах ударенные, там эмаль краски отлетела, и был виден очаг ржавчины.
Ну решил так: раз нет вариантов против, то идти нужно. Приду, погляжу, что как. Если что — уйду. Печь я приготовил, на обратном пути её заберу.
Село поменялось ещё сильнее. Вроде меня нет тут пару суток, а окраинные дома разобраны — подчистую. Раньше тут дома стояли по обе стороны, теперь же утоптанная земля, горы мусора, и отсюда видно четырёхэтажную школу из красного кирпича. Так же видно и Ясную — она даже ближе ко мне сейчас, чем школа. Видно отсюда, что ворота открыты, и у ворот двое в охране. Но меня позвал не Семён, я шёл к Геворгу. Идти прямо туда нельзя: если это ловушка, может, он решил поквитаться за своих. Я прошёл улочками и кучами мусора до парка, но он был подчистую уничтожен. Торчали одни пеньки. Теперь перед школой был пустырь, и рядом дома были разобраны, даже бараки, что были тут рядом, были разобраны. Вокруг школы — частокол, дерево свежее, кора не снята, но верх заточен, как колья. По углам частокола — вышки. Перед воротами — заграждение из колючей проволоки. На территории — а отсюда её было видно в открытый проём там, где ворота должны быть, — видны машины, большие, тентованные. Около них видны люди в касках, с оружием за спиной. У самого проёма стоит пара мужиков, одетых просто, как сельчане: тёмные штаны, куртка, кепка — стандартно всё. Но люди у грузовых машин напрягали. Вот один из мужиков замечает меня, видно, говорит другому, тот тоже смотрит на меня. Он что-то говорит невидимому для меня человеку за частоколом, но вот он выходит. Одет по-другому: зелёный камуфляж, ботинки, куртка, широкий ремень, на ремне кобура, на голове вязаная чёрная шапка. Он смотрит на меня секунду и идёт ко мне быстрым шагом — не кричит, не бежит, идёт, смотрит на меня, рука на кобуре, но он не достаёт оружие. Идёт. Вот уже нас разделяет тридцать метров, двадцать, десять, и на дистанции метров пять он остановился. Внимательно осмотрел меня, я — его. Невысокий, как Пахомыч, чуть по-выше его, выбрит, глаза прищурены — солнце сзади меня, неудобно ему на меня смотреть. Куртка лёгкая, но непонятно, тёплая она или нет. Одна рука так и лежит на кобуре, другая просто опущена вдоль тела.
— Иван?
— Да, — ответил я.
— Иван Ильин?
— Да.
— Пройдём… те. Геворг ждёт вас, — сказал он и повернулся ко мне спиной. Я проследовал за ним.
Во дворе перед школой стояло четыре тентованных больших на широких колёсах грузовика. Около них стоял молодой парень, одет не так, как местные: на ногах сапоги, как у меня, штаны камуфляж, но не зелёный, он ближе к голубому, и не овалы или квадратики, а что-то похожее на треугольнички с разными оттенками голубого и белого. Куртка с такой же расцветкой, но с воротником, обычным, коричневым, тёплым, на голове голубая каска, на плече оружие — автомат, его приклад виден из-за плеча. Смотрит сквозь меня.
Мы поднялись по лестнице в холл школы. В холле было шумно, но что бросилось — и это так резануло — это то, что в холле играли дети: мальчишки и девчонки, бегали, веселились. Тут же стояли у двери два парня, одеты так же, как и парень у машин. На месте, где обычно сидит техничка или дежурная, стоит мужик, одет по-поселковому. Мы подошли к нему.
Мужик оценивающе посмотрел на меня, потом перевёл глаза на сопровождающего.
— Куда его?
— Это Ильин, он к полковнику.
— Сдай верхнюю одежду, оружие, — сказал мужик мне. Мой сопровождающий развернулся и ушёл на улицу. Я посмотрел ему вслед, повернулся к мужику.
— Нет. Мои вещи будут при мне, — ответил я спокойно, сам же осматривал причудливую игру детей: они что-то кидали друг в друга и бегали, веселились — судя по всему, игра заключалась в том, чтобы в тебя не попали.
Мужик напрягся:
— Как это «нет»? Не положено так. Сдавай сюда всё, я тебе талон дам. С главным поговоришь — сюда же вернёшься, я тебе всё отдам.
— Нет. Я не отдам, — спокойно повторил я. С удивлением заметил, что внутри холла не пахло табаком. Парни у входа совершенно не смотрели на меня.
— Почему? Все сдают, а ты нет? — уже громче начал мужик. — Ты пойми, у нас тут семьи, гражданские. Никто не ходит по школе с оружием. А фуфайка твоя — ты что же думаешь, она кому нужна? Да она же заразу, поди, какую разносит с грязью своей! Отставить! Не сдам — давай снимай это всё и сюда давай.
— Нет. Я уже повторил. Если вы не пропустите меня, то дайте я спокойно уйду, никого не трону.
— Так, баран ты тупой, подожди, я позвоню наверх. Вот же деревня.
Он повозился с чем-то под стойкой, потом взял большую трубку, поднёс к уху, помолчал, потом сказал:
— Это вахта номер три. Тут у нас инцидент, пришлите сопровождение. Что? Нет, нет, спокоен, я не знаю. Сопровождение сказало: к полковнику. Нет, как бомж — грязный, вонючий, в фуфайке... Понял. Так точно.
Он положил трубку, помолчал, потом сказал:
— Ожидай тут.
Долго ждать не пришлось. С правой стороны спустился он. Тот, кто первый протянул мне руку. Тот, кто напряг. Тот, кто заставил понервничать. Тот, от кого я жду неприятности. Геворг.
Он, не выходя в холл, с лестницы посмотрел на меня.
— Иван, ну что за цирк? Я тебя позвал не из-за того, чтобы твой мешок и рвань забрать. У меня дело к тебе есть. Важное. Не нарушай правила. Гляди, я тоже без оружия.
***
Вещи всё же пришлось сдать вахтёру. Судя по недовольному виду вахтёра, запах от меня был знатный.
— Идём, не будем детям мешать играть, — сказал Геворг и, не дожидаясь меня, пошёл наверх. Лестница, по которой мы шли, была свежеокрашена: по краям — красной краской с белой полосой, середина не была окрашена.
На втором этаже Геворг повернул налево. Я вышел в вестибюль второго этажа — это было просторное помещение, куда сходились два коридора из разных крыльев здания. На больших окнах висели чистейшие белые тюли. Они были подвязаны в районе широкого подоконника, у окон стояли стулья, скорее всего из классов.
Коридоры не были пусты: и справа, и слева в коридорах были люди — в основном старики. Они сидели на стульях, мне отсюда не было видно, чем они заняты, но видно, что на что-то смотрят. Одна бабулька вязала и с кем-то разговаривала в открытую дверь класса.
Я посмотрел на Геворга — тот стоял у открытой двери и смотрел на меня. Взгляд тяжёлый, брови сошлись на переносице.
— Вань, у меня не так много времени, не стоит его тратить. У тебя ещё будет время осмотреть тут всё, если захочешь. Пойдём, попьём чаю.
Он зашёл в помещение, я пошёл за ним. Над дверью висела табличка «Учительская». Внутри было просторно. Стоял стол у окна, буквой «Т». Геворг прошёл к столу и сел спиной к окну, лицом на дверь. Мне он подбородком указал на стул напротив — я сел справа от него.
На столе лежали бумаги, ручки стояли в стакане. На столе стояла лампа, телефон кремового цвета с дисковым набором номера. На окнах — те же тюли и плотные чёрные шторы. В углу кабинета стоял простой диван, у дивана — небольшой столик, на столике графин.
Я посмотрел на хозяина кабинета — тот смотрел на меня, барабаня пальцами по столу.
— Иван, что с тобой такое? Ты моешься хоть иногда? От тебя разит как от бомжа.
— Да знаешь… у меня не так много мест, где можно помыться. Было одно, так там расценки кусаются, а своей баней я ещё не разжился.
— Вань, ну у всех сейчас трудные времена, но даже последний алкаш так не пахнет. Мне же потом тут всё стирать придётся.
Он достал сигареты, положил на стол, вытащил одну, сунул в рот, потом порылся в кармане, достал зажигалку и прикурил.
— Бери, — выпуская дым, сказал он.
— Не, табак вонючий, — сказал я и сам улыбнулся от этой фразы.
— Оригинально, — хмыкнул он.
— Ладно, давай к делам? Кстати, чайку? — спросил он и снял трубку телефона.
— Это Геворг, — проговорил он в телефон. — Соедините с кухней.
Он замолчал, немного, потом сказал:
— Тамара Ивановна, организуйте, пожалуйста, два чая.
Потом положил трубку.
— Есть соображения, для чего ты тут?
— Есть вопрос: почему вы решили, что я туда вернусь?
— Ну… это очень просто. У нас есть только это место, где ты был, и мы точно это знаем. Так же ты не прошёл мимо — значит, изба важна. И послание — это послание в долгую. И то, что ты откликнулся достаточно быстро, подтверждает мой подход.
— Кстати, а почему ты не живёшь в избе той? Она ж в лесу.
— Я с Пахомычем, глубже в тайге.
— Кто такой?
— Старик, жил напротив.
Геворг взял в руку свой подбородок, помял его, помолчал.
— Не один значит… Фамилия его?
— Я не интересовался. Зачем мне? Да и тебе зачем?
— Ладно, узнаю сам. Не имеет значения, это не меняет моего разговора. Ты видел грузовики, когда шёл сюда? Это, Ваня, беженцы из города. Там, Вань, всё сложно стало. Семьи эти не простые. Это семьи моих бывших сослуживцев.
— Геворг, у меня нет знакомых военных, я не понимаю, при чём тут я.
— Да я и не говорю, что ты при чём. Ты понимаешь, я хочу сказать тебе, Ваня, что у меня тут, помимо деревенских, ещё и городские...
В этот момент в дверь постучали. Зашёл мужик, одетый в зелёный камуфляж, обувь — всё те же ботинки. Он поставил пластиковый поднос на стол и вышел. Чай парил и манил своим ароматом, но он отличался от дедовского. Запах — смесь привычного и непривычного, как будто он пустой.
Геворг взял стакан, поставил к себе. Я взял второй, взял в обе руки — он приятно согревал мои руки.
— Ваня, скажи, а вот Пахомыч, как ты думаешь, сколько ему осталось?
Я очень удивился этому вопросу, но даже тон голоса у Геворга поменялся — он понизился до почти шёпота.
— Не знаю. Почему ты спрашиваешь?
— Ваня, дорогой, ты разве сам не понимаешь? Ты увёл старика в тайгу, живёте там как… как дикари. Не моетесь. И ладно ты — по тебе видно, что лес — твоя стихия. Но старик, Ваня, старик-то? Ты разве не понимаешь, что если он простынет, он просто не справится, и ты не справишься? Он просто умрёт. Разве ты не думаешь об этом? Он что, не дорог тебе?
Я собирался ответить, что дорог, но когда уже собрался с мыслью, раздался пронзительный звонок телефона. Геворг чуть помедлил, потом снял трубку.
— Геворг, — сказал он. Потом что-то слушал — я слышал звук голоса на том конце, но разобрать слова было невозможно. Геворг не смотрел на меня, он смотрел сквозь меня, в пустоту.
— Да… да, я понял.
— Нет, это точно там… да, всё верно, это тот квадрат.
— Скажи ему: будет две машины и поддержка — десять бойцов. Да, они уже готовятся.
Он положил трубку, выпил чай одним махом, чуть поморщился, взял ещё одну сигарету и закурил.
Потом он встал, повернулся, открыл форточку и стал ходить у окна: вправо-влево — два шага в одну сторону, два в другую. Курил и молчал. Я тоже не лез. Сидел спокойно, чай не пил, но руки грел.
Потом Геворг, видно, успокоился, сел обратно. Потушил сигарету о пепельницу, которая была полна окурков.
— Ваня, вот что. Ты видишь: у нас тут люди, ресурсы. Они не бесконечные, они кончаются. Люди за сутки съедают очень много. У меня тут в школе почти триста человек. Мне нужна помощь, Ваня. И тебе она нужна. Давай же поможем друг другу?
— Как?
— Как? Ну Ваня, мне нужно мясо, Ваня. Живи тут, ходи на охоту, неси мясо сюда, а старика своего Пахомыча веди сюда. Здесь у него будет хорошо. Тут тепло, тут у него будет дело. Причём, Ваня, мы ввели деньги. Вот.
Он порылся в кармане штанов, достал монетку и протянул её мне. Кругляш, довольно толстенький, сантиметров пять в диаметре. На одной стороне стояла цифра «1», на обратной — надпись «Школа». Я повертел её и отдал Геворгу.
— Это медь. Её принимают на рынке. Мы тут все — и я, и вахтёр, и кухня — все получаем за работу деньги. И Пахомычу будем платить. Он сможет учить мужиков. Понятно, что ты один не прокормишь. И тебе будем платить, и угол у тебя будет свой.
Он уставился на меня. Я не отвечал, думал. Геворг, похоже, расценил моё молчание как нежелание.
— Ваня, тут нечего думать. Тут нужно принимать моё предложение. Пожалей старика — ему же трудно. А тут дети, тут его знакомые. Тут у него будет работа по душе — не сидеть в четырёх стенах, а учить мужиков.
— Геворг, я не могу решать за деда. Он не принадлежит мне.
— Ваня, я понимаю. Ты не торопись, ты только вот ещё что учти: пока ты с дедом там думаешь, выпадет снег. И вот тогда ты уже прибежишь сюда сам — Пахомыч-то простынет сразу же. А это, Ваня, уже другой расклад.
— Всё, Иван. Я всё тебе сказал. Подведём итог: у меня тут люди — семьи военных и наши малиновские. И те и те хотят есть. Постоянно. У меня тут порядок, сам видишь. У людей есть работа, у стариков покой, дети учатся. Да, да, Ваня, мы организовали работу классов. Дети, что тут есть, учатся. И дед твой может учить.
— Я вижу, что у тебя тут, Геворг, порядок. Видел людей. Я поговорю с ним.
— Поговори, но учти: время не тянет.
Я встал, Геворг тоже. Он прошёл мимо меня, открыл дверь и пошёл к лестнице. Я проследовал за ним. Мы спустились на первый этаж. Геворг сказал всё тому же мужику, чтобы мне отдали вещи. Я оделся, взял свой рюкзак, посмотрел на него.
— Ваня, я предупрежу постового. Придёте когда — вас пропустят.
— Я понял.
Я отвернулся и пошёл на выход.
Вышел за ворота. Народ перед школой всё так же суетился: одни стояли у грузовиков, другие что-то делали у частокола, часть стояла у ворот. Меня постовой проводил взглядом. Я же пошёл в сторону центра.
Частокол центра был почти рядом. Через минуту я уже подошёл к воротам на территорию центра. У ворот стоял мужик, одетый просто: тёплые штаны, не новые, сапоги резиновые, чёрные, фуфайка и кепка. На плече — ружьё.
— Так, куда прёшь? — сказал он.
— К Шатрову.
— К Николай Петровичу? — удивился он.
Он достал свисток и засвистел. Звук свистка разлетелся эхом. За стеной, мне не видно отсюда, скрипнула дверь. Подошёл мужик, помоложе: фуфайка, сапоги, широкий ремень, шапка, не брит.
— Чего тут?
— Да вот, товарищ к Николай Петровичу.
Мужик смерил меня взглядом.
— Что-то лицо твоё мне как будто знакомо… Ну, пошли… Иди вон туда, — он показал рукой на администрацию. У её дверей тоже стоял мужик. Я пошёл, а мужик, что указывал мне путь, пошёл следом.
Я смотрел по сторонам. Тут всё изменилось: под ногами, где не было асфальта, чавкала грязь. Там, где раньше был магазин «Семён», теперь стояла целая улица бараков. Чуть дальше — тоже бараки. Всё это окружал частокол.
Я подошёл к двери. Мужик у входа посмотрел на моего сопровождающего — тот так и был у меня за спиной.
— Он к председателю.
— Проходите, на второй этаж.
***
Зашёл в помещение и сразу попал в обширный зал. По середине была лестница на второй этаж. В помещении стоял отчётливый запах табачного дыма. Я огляделся. С правой стороны зала, в углу, было оконце с надписью «Касса». Ближе к окнам, то есть слева, был коридор — людей в нём не было. С левой стороны зала, ровно напротив кассы, была открыта дверь, внутри горел электрический свет. У двери стояли стулья, на них сидели две старухи. Табличка над дверью гласила: «Медик». Коридор, такой же, как напротив правого, уходил вглубь. Людей там не было видно.
Я обернулся — сопровождающего не было. Я пошёл к лестнице и заглянул в открытую дверь. Внутри кабинета сидела моя старая знакомая — та, что я вытащил из лачуги. Она была одета в белый халат, что-то писала, напротив неё сидел старый дед и что-то говорил. Я не стал задерживаться — на меня уже строго посмотрели бабули.
На втором этаже запах табака был ещё гуще. На входе в точно такой же вестибюль, как и на первом этаже, стояли два мужика, курили и что-то обсуждали. На меня не смотрели.
— Мужики, здарова, как к Шатрову попасть? — спросил я.
Мужики прервались, осмотрели меня и мотнули головой вглубь зала. Я прошёл в зал. Он хоть и выглядел как на первом этаже, но отличался: не было окна с надписью «Касса» и не было двери, где на первом этаже сидел медик. В левом коридоре, в самом конце, были люди. Я пошёл туда.
Коридор заканчивался небольшим залом, вдоль которого стояли стулья, на них сидели люди. С правой стороны была дверь. Сбоку от двери — табличка с надписью «Председатель».
— Шатров тут? — спросил я у людей.
Женщина, что сидела напротив двери, посмотрела на меня, но не ответила. Два мужика сидели наособицу, разговаривали негромко и тоже не ответили. Один мужик стоял у окна, он обернулся и ответил:
— Да. Присаживайтесь, товарищ. Он сам вызывает, по списку.
«По списку. Так я-то точно не по списку. И как теперь быть?» — подумал я, сам же сел с краю, чтобы не смущать людей своим запахом. Хотя такой плотный дым было сложно перебить.
Я стал рассматривать посетителей. Женщина одета в тёмную кофту, на голове аккуратная шапочка, юбка до колен, колготки светло-коричневые. Сидит и смотрит прямо на дверь, в руках папка.
Мужики, что сидели в углу, одеты в зелёные штаны — оба, и в расстёгнутые стёганые куртки с воротником. На ногах кирзовые сапоги — поновее моих, но точно посвежее. Штаны у обоих были нечистые, в тёмных пятнах.
Мужик у окна выглядел строже: на ногах чёрные туфли, начищены, брюки тёмные, поглаженные, куртка похожа на военную, но чуть длиннее. Он не смотрит на людей, смотрит в окно.
Послышался разговор мужиков. Это те самые, что курили на лестнице. Они зашли и с ходу плюхнулись на стулья рядом с женщиной и, не останавливаясь ни на минуту, продолжили что-то обсуждать. Одеты они как обычные сельчане. Один невысокий, полноватый, обут в короткие синие резиновые сапоги, на ногах штаны типа камуфляжных, как у меня, поношенные, фуфайка чистейшая, чёрная. Второй высокий, одет в ботинки, штаны похожие на штаны товарища. Фуфайка камуфлированная, зелёная с коричневым рисунком из овалов, тёплый воротник голубого цвета.
В помещении было довольно тепло, так что пока я сидел, я начал даже нагреваться. Пришлось встать и расстегнуть свой поношенный фуфан. Женщина, видно, всё же уловила мой запах — гневно зыркнула на меня ровно на одну секунду и уставилась на дверь. Мужик у окна отреагировал на моё движение — повернулся, глянул на меня, хмыкнул и потянулся к форточке, повозился там и чуть приоткрыл её.
Чуть погодя дверь распахнулась резко. Я не ожидал, так как отвлёкся на тихую болтовню в углу. Из кабинета Шатрова вышел объёмный мужик. Одет очень прилично: длинное светлое пальто, тёмные штаны, что-то типа ботинок — больше на спортивные кроссовки похожие, тёмные, на голове шапочка. Он вышел, закрыл дверь, осмотрел нас.
— Черти че, — сказал он и пошёл по коридору. Так как я сидел с краю, я видел, как он свернул на лестницу. Я обратил внимание, что как только он вышел, разговоры стихли. Люди все замолчали и стали смотреть на дверь.
И дверь не заставила себя ждать — она опять распахнулась. На порог вышел Шатров, довольный, одет в свои полицейские брюки. Его начищенные туфли бросились в глаза. Он внимательно осмотрел нас, на меня глянул вскользь, потом сказал:
— Товарищи, проходите. И ты, Иван, тоже давай заходи — ты вовремя.
Все встали, и я встал. Мы толпой пошли в кабинет. Он удивил: большой длинный стол. Шатров, не дожидаясь нас, сел за него. Остальные садились на стулья вдоль стола. Мужик у окна сел на другой конец стола — туда и я метил. Женщина села рядом с Шатровым. Мужики же сели все рядом. В кабинете у Шатрова на окнах висели жалюзи, по типу штор, не новые. Пол был потёртый. У стула Шатрова стоял железный шкаф. В остальном кабинет был практически пустой.
— Товарищи! Дело у нас общее, дело у нас сложное. И именно поэтому мы тут, на этих местах, так как если не мы, то кто? Кто будет поднимать совхоз с нуля? Вы знаете, что всё растащили торгаши, ничего не осталось, всё разворовали, а что не украли — то разломали, — очень строго начал Шатров. — Я очень надеюсь, что дело Лакеева мы пресекли. Сегодня наконец-таки мы смогли договориться со школой по транспорту, так что будут нам и охрана, и транспорт до угольного склада. Лапин, трактор что у нас? Готов к работе?
Встал мужик в синих сапогах:
— Николай Петрович, мы не подведём. Трактор осмотрен механиками, я проверил — всё у нас готово. Одно только, вы же знаете, что топливо у нас — кот наплакал. — Закончил он и сел назад.
— Знаю, знаю. Но поймите, зима не за горами, нам критически важно до морозов привезти для котельной угля. Когда ударят холода, этот склад растащат. Новости с города приходят тревожные. Галина Сергеевна, что у нас по ферме?
Встала строгая женщина:
— На ферме дела не очень. Кроли плодятся, но если будем строго соблюдать их гигиену, не разводить грязь, менять три раза воду в поилках, и если вы, товарищ Шатров, выделите мне людей на заготовку коры на зиму, то у нас есть все шансы пережить зиму с мясом. — Она осмотрела нас и села.
— Галина Сергеевна верно указала на нашу недоработку. Гигиена! Мы не должны скатываться, товарищи. Крайне важно доводить на местах, что мы не деревенское быдло. Люди должны развиваться. Наша договорённость со школой — это отличный показатель: дети рабочих семей будут посещать школу. Оплата за обучение будет поступать с нашего поселкового сбережения. Базар ввёл деньги — медные монеты, мы тоже получили часть денег. Вот эти деньги, что нам выделил базар, мы пустим на обучение детей. Так же с этих денег будем давать премии. Рабочие люди должны видеть в вас пример! Пример прежде всего.
Шатров прервался, налил себе воды в стакан, выпил его. Встал, подошёл к окну, посмотрел в него. Потом повернулся опять к нам.
— Илья Сергеевич, что у нас с отрядом обороны?
Встал мужик, что стоял у окна, в туфлях.
— Товарищи, отряд собран. Вы знаете, какая у нас обстановка. Школа нам оружие не даёт, хотя я сам лично ходил на встречу. Так что наш отряд вооружён ружьями. Могло быть и ещё хуже. Одежда тоже неуставная, каждый в своём. Из отряда выделены четыре человека, их закрепили в сопровождение детей в школу. Лес рядом, зимой могут и хищники выйти в село. Хорошая новость — что наш медик Елена Облихова взялась натаскивать отрядного медика. Самая же большая проблема сейчас — это дефицит пороха. Мы изъяли весь запас, что был в частных руках, но вы же понимаете, что этого мало. Зима не обещает нам, что будет тихо, и только наша работа удержит село от гибели. Я всё.
Он оправил куртку и сел на место.
— Спасибо, Илья Сергеевич. Всё верно. Прошлая власть сделала много для нашей гибели. Именно такие люди, как Лакеев, именно такие и предали страну. Сейчас за нашу доброту расплачиваются наши дети. Наше бездействие, наше равнодушие — вот что привело к этому. И когда у нас спрашивают, отчего так, ответ очевиден: виноваты мы сами. Именно мы не остановили вовремя Лакеева, именно мы промолчали, когда страна катилась в пропасть. И именно нам с вами строить новое. Да, новое. Новый подход чётко показывает, что только народ и народная власть могут честно служить стране. Нам страшно повезло, что мы смогли сохранить задел на будущее. Леонид Андреевич, вам слово.
Встал один из мужиков, что сидел в углу.
— Товарищи… ну что сказать. Погреба проверены, семенной картофель в порядке. Если не нарушим температуру, то смею надеяться, что до посевной он сохранится. Так же политика товарища Шатрова дала свои плоды: люди массово сдают семена моркови, лука и других овощных культур нашей широты. Также в планах на этой неделе пройти по полям — вы знаете, что последнее время они пришли в упадок. Но про это расскажет мой коллега Алексей Семёнович. Я же только вскользь затрону, что поля нужно приготовить сейчас, осенью. Я, собственно, всё.
Он закончил и сел, достал из кармана белый платок и вытер вспотевший лоб.
— Это наше будущее. Придут ли беженцы, или нагрянут ли банды — это всё не очевидно. Есть сёла и ближе, и наше не самое очевидное, но и надеяться на то, что о нас никто не знает, тоже глупо. Но я о другом. У нас есть то, что даст нам спасение на следующий год — картошка. Мы её вырастим и обеспечим пропитание на следующий год. Жаль, что у нас коров нет, но тут уж чего нет — того нет. Но сделать так, чтобы банды из города не нагрянули, мы просто обязаны! Товарищ Илья Сергеевич, озаботьтесь созданием отряда, что будет следить за дорогой в село. Нужно дорогу перекопать, сделать её непроездной для техники. Отряду выделить мотоцикл. Так же проработайте план этой идее. Вечером прошу предоставить его мне, обсудим его более конкретно.
И раз уж я начал — о разведке территорий. Товарищи, прошу знакомиться, вы уже обратили на него внимание? Прошу, Иван.
Все посмотрели на меня. Я встал, руки моментально вспотели, захотелось сжать мой стилет, но не место и нет его больше.
— Т… товарищи, меня зовут Иван, Иван Ильин, — я посмотрел на Шатрова, не зная, что ещё сказать.
Шатров посмотрел на меня, сел за стол.
— Иван, не стоит стесняться. Все знают, что именно ты спас нашу любимую Лену. Она наша надежда. Сейчас скоро начнутся простуды, и кто как не она будет нас лечить. Товарищи, Иван не просто спаситель нашей Лены, он так же отменный охотник. Он со своим соседом Рокитовым Павлом Никанорычем ещё в самом начале ушли в лес. Там они ежедневно борются за выживание, каждый день — это путь борьбы. На таких людей и нужно равняться. Именно Иван и займётся тем, что будет развивать нашу дальнюю разведку. Вы все прекрасно понимаете, что нам жизненно необходимы топливо, одежда, лекарства и все другие блага цивилизации. Нам нужно торговать с соседями, и со школой, и с базаром. Вы все понимаете, что без игры по их правилам наших детей не пустят в школу, а нашу продукцию не пустят на рынок.
В дверь аккуратно постучали, вошла женщина в сером халате. Молча прошла до Шатрова, наклонилась, что-то сказала ему тихо. Он нахмурился и сказал ей чуть громче:
— Понял.
Она кивнула, развернулась и вышла, прикрыв дверь за собой.
— Товарищи, прошу извинить, но нам нужно сделать паузу. Подождите меня в коридоре.
Люди стали выходить. Я вместе с ними. А в коридоре, мимо меня, в кабинет Шатрова прошёл человек. Одет он был в длинный тёмный брезентовый плащ, на голове капюшон откинут, голова без шапки, лицо чисто выбритое. Я посмотрел на обувь — у него на ногах были высокие ботинки. Перевёл взгляд на свои старые сапоги. Да, мне новая обувь только может сниться.
Мужик зашёл, дверь за ним закрылась. Люди стали рассаживаться на стулья, я же пошёл на выход. Уже на лестнице меня догнал мужик в туфлях — Илья Сергеевич. Окликнул меня:
— Ильин, ты куда?
— Да упарился я там, пойду подышу на улице. Душно там, — сказал я и, не дожидаясь ответа, вышел на улицу.
Улица встретила меня накрапывающим дождиком, чуть задувал ветерок. Я вышел с территории центра. Мужик, что сторожил вход, не стал мне ничего говорить. Я не торопясь пошёл на рынок — он тут был недалеко, даже от ворот центра был виден забор рынка, а если чуть пройти, то выходил на дорогу, что вела прямо к воротам рынка.
Подходя к рынку, заметил, что на посту стоят двое. Они меня тоже приметили. Я подошёл ближе, ожидая, что меня сейчас начнут спрашивать, чего я такой пришёл. Но удивился, услышав от мужиков:
— Здравствуйте!
***
Со мной поздоровались, не стали препятствовать входу — просто сказали и стали дальше стоять. Я не стал им ничего говорить, молча прошёл на территорию.
Вечерело. Торговые ряды сворачивались. Люди сновали везде — казалось, что это такая бойкая торговля идёт, но стоило присмотреться, и становилось понятно, что это просто люди убирают на ночь свой товар.
С левой стороны, у входа на территорию, стоял Казак — хорошо одетый, по-военному, чистый. Он стоял не один, рядом стояли мужики, одетые также — было понятно, что это охрана рынка. Казак заметил меня, кивнул.
Я кивнул в ответ, не идя дальше, так как не понимал, что я тут хочу сейчас купить. Я хотел же только посмотреть, как тут дела. Но Казак, видимо, решил мне помочь — он оторвался от мужиков и направился ко мне. Подошёл, поздоровался, спросил, что я тут делаю. Я, не зная, что сам тут делаю, ответил просто, что зашёл перекусить.
— Понял. Идём. Семён там как раз в кафешке, — сказал он и пошёл за торговыми рядами. Я пошёл за ним.
Когда проходили бар, я ощутил мощный бас — внутри играла очень громкая музыка. Казак заметил, как я сморщил лицо, и прокомментировал:
— Люди отдыхают. В баре каждый день аншлаг.
Я отвечать ничего не стал, продолжил двигаться за ним. Проходили мы и мимо лотков кузнеца, и тот самый мужик меня заметил, тоже кивнул мне — я кивнул в ответ.
У кафе народ тоже был, но не так, конечно, как у бара. Тут стояло пара мужиков, курили. Казак зашёл в кафе, я зашёл следом. Кафе было очень чистое. Сразу у входа, с правой стороны, была стойка с кассой, и тут же за стойкой сидела женщина. Дальше — помещение, стены выложены зеленоватым кафелем. На окнах — белые тюли, столиков штук десять.
— Вон Семён сидит, — сказал Казак, указав на Семёна, и вышел на улицу.
Семён, увидев меня, — он сидел лицом ко входу, — помахал мне рукой:
— Иван, привет! Иди сюда.
Я прошёл и сел на стул напротив него.
Семён выглядел довольным, ел гречневую кашу.
— Здарова, Вань. Ты какими судьбами тут?
— Привет, Семён. Да меня тут Геворг приглашал на встречу, потом я ходил к Шатрову, ну и сюда решил забежать. Сам как?
— Ох, Ваня, не поверишь — лучше всех. Слушай, Вань, ты чего не переоденешься-то? Сколько можно ходить… в этом?
— Да, я помню ваши расценки, не по карману мне пока. Да и шёл я в сторону села на самом деле — за печкой железной. Пришёл в лачугу, ну… ту, где я тогда бандитов того. А там записка от Геворга.
— Ох, Ваня, знакомства-то у тебя какие — что один, что другой. Не боишься ты их?
— Нет, не боюсь.
— Ну-ка, Вань, утоли моё любопытство: что Геворг-то хотел?
— Да тут нет никаких тайн, понимаешь, Семён. Есть у меня одна проблема, и Геворг предлагал её решить.
— Ну Иван, что за дурная привычка — сказал «А», скажи и «Б». Давай, давай, не тяни.
Семён перестал есть и стал смотреть на меня.
— Да… Семён, ну слушай. В лесу я не сам по себе, со мной старик. Вот Геворг говорит, что скоро помрёт он, что не выживет в лесу старый сильно. А по сути-то я у него учусь. Вот Геворг предлагает: даст старику угол, а я буду им на охоту ходить. Беженцы у него там, да и старики.
Семён опять начал есть, прожевал и ответил мне:
— Понятно. А ты чего?
— Ну а что я. Ну посмотрел там. Порядок у них, дети опять же. Но ты пойми, я не хозяин деду. Вот вернусь, скажу как есть. Скажет — веди, отведу.
— Ну так-то да, верно. А к Шатрову чего ходил?
— Да просто так. Пока думал над словами Геворга, ноги туда привели.
— И что он?
— Ну Шатров там тоже не сидит, на собрание попал.
— Ты флаг-то видел у них на сельсовете висит?
— Красный-то?
— Угу, он самый.
— Ты, Вань, не стесняйся, закажи еды. Сейчас компаньон наш подойдёт, и поговорим о бедах твоих, — Семён на этих словах хохотнул.
— Да, Семён, я не брал с собой в обмен ничего.
— Ваня, расслабься, фирма угощает, — сказал Семён, посмотрел на женщину и крикнул ей: — Зинаида, дай нам ещё порцию второго!
Потом откинулся на спинку стула, посмотрел мне в глаза и спросил:
— Как деда-то звать?
— Деда? Пахомыч.
— Это какой Пахомыч?
— Рокитов.
— Знаю его. Лютый дед.
Дверь хлопнула, звякнул колокольчик. Я не стал поворачиваться, так как Семён посмотрел на того, кто вошёл.
— А вот и компаньон.
Я повернулся. К нам шёл высокий, худощавый мужик. Одет в спортивный костюм тёмно-синего цвета с белыми полосами, на ногах белые кроссовки с синими полосами. Взгляд открытый, смотрит на нас. Подошёл, сел рядом с Семёном.
— Здарова, Семён, — потом он посмотрел на меня, протянул руку. Я пожал её.
— Иван.
— Евген, — ответил он очень спокойным голосом. — Рад знакомству. А то у нас тут компаньон есть, а в глаза не видел ни разу, всё со слов Семёна. Что вы тут обсуждаете?
— Да Ваня-то вон ходил сегодня в школу и в сельсовет.
Евген коротко, одобрительно присвистнул:
— Серьёзный мужик, — улыбнулся. — А если конкретнее?
Семён посмотрел на меня: мол, сам говори. Я повторил всё, что говорил Семёну.
Евген усмехнулся:
— Ну, Иван, всё это ерунда. Твои заботы — все они у тебя в голове.
— Поясни? — спросил я.
— Легко. Но сначала, я думаю, тебе нужно понять, как тут у нас всё работает. Ты слышал про медяки? Ну так вот: это наша с Семёном идея. Мы решили, что менять что-то на что-то мешает торговле. Пользоваться старыми рублями можно, но как-то не антуражно. А медь, её всю бесхозную, ещё лет десять назад алконавты унесли. А у нас есть чуток. Мы долго спорили, что сколько будет один медяк. Пришли к выводу, что он равен одному килограмму муки. Потом посчитали, сколько у нас её, и нарубили кругляши. Потом спорили, как их поделить: кому больше, тебе, мне или Семёну? Пришли к выводу, что делим поровну.
Женщина принесла еду. Мы с Евгеном дружно начали есть. Семён же попросил принести кофе нам троим.
— Так вот, Вань. Поделили — на троих вышло по сорок пять. Потом помозговали и решили выделить кредит школе, чтобы могли торговать с нами. Скинулись по три тысячи. Ну и раз школе дали, то и сельсовету дадим — там же тоже наши клиенты живут. Сразу, Вань, обозначу: свою долю сейчас не заберёшь. Мы просто не знали, когда ты объявишься, и решили, что деньги не должны лежать. Мы их все запустили в оборот. Но если ты решишь — я думаю, напрягёмся, но за неделю соберём всё и отдадим.
Он откинулся на спинку, посмотрел на меня и спросил:
— Ну что, ответил я тебе на твой вопрос?
— Я богат? — спросил я, уже понимая ответ.
Семён захохотал — громко, не обидно, по-дружески, а Евген улыбнулся:
— Ещё как. Так что, Ваня, вот что я думаю: хочешь — купи участок тут на рынке, строй дом, живи. Выйдет дорого, но ты потянешь — дивиденды-то идут. Поживёте первое время в гостинице.
— А тут и такая есть? — удивился я.
— Да, конечно есть. Причём две. Одна на въезде — там для клиентов, а тут — для своих, над кафе пристроено. И комнаты разные, по больше, по меньше. И, Иван, ну поменяй ты стиль, ну не солидно тебе так ходить, нас же позоришь.
— Во-во, я о том же, — сказал Семён.
В этот момент дверь опять стукнула, звякнул звоночек над дверью. Семён цепко посмотрел мне за спину. Я обернулся — к нам подходил Казак, лицо сосредоточено. Он подошёл к нашему столу и сказал, глядя на Семёна:
— Семён, Крапива прибыл. Есть информация.
емён встал и, не прощаясь, ушёл за Казаком. Евген тоже встал:
— Ладно, Вань, бывай. И не думай даже — веди деда сюда. Что бы тебе ни пели эти оба, только тут ты на месте. Всё, я тоже иду — у нас тут дела. Ты если решишь переночевать — Зинаиде скажи. Ещё раз приятно познакомиться. Бывай.
Он хлопнул меня по плечу и ушёл. Я же ночевать тут не хотел — нужно срочно возвращаться, и так много времени потерял, дед волноваться будет.
На улице стемнело. На торговых рядах было пусто. Люди толпились у бара и у ворот, но на воротах стояли люди Казака — все были одеты отлично: камуфляж, короткие автоматы. Они окликнули меня, спросили, куда я на ночь глядя. Я ответил, что мне нужно по делам туда. Они пропустили меня. Я шагнул во мрак ночи и растворился во тьме.
Глаза привыкли быстро. Я уверенно шёл по дороге, намереваясь заночевать в избе.
***
Ночевал я недалеко от рыбацкой лачуги. Можно было бы и в ней переночевать, но я рассудил так: уже не раз туда наведывались чужие люди. Я рисковать не хотел, переночевал, как обычно, под елью.
Утро, раннее утро, стоял густой туман. Я зашёл в лачугу, взял приготовленную печь, трубу и отправился домой. Нечего интересного по пути не происходило — только умаялся сильно, да есть хотелось основательно.
Когда уже начало темнеть, я пришёл на место. Условным стуком я стукнул в дверь: тук… тук… тук…… тук, тук. Дверь почти сразу открылась — дед меня ждал.
— Вернулся, Ванюша. Привет… Давай за стол, тебя жду, — сказал старик.
— Здарова, дед Паш… Да уж, насилу притащил печь эту. Она только когда стояла в лачуге, казалась не тяжёлой, — улыбнулся я старику.
Я сел за стол. Дед тут же поставил на стол котелок.
— Давай налетай, тут зайчатина. Ешь, ешь, всё потом, — сказал дед, сам же поставил свою железную кружку с заваркой на печь. Потом достал сигарету, прикурил её, сел на пороге и стал курить в чуть приоткрытую дверь в убежище.
— Да рассказать есть что. Я пришёл в лачугу, а там на столе под камнем послание от Геворга.
— Да иди ты, ёк-макарек… И что там?
— Ну, он звал на встречу. Я был у него.
— И что? Раз уж начал, давай выкладывай.
— Ну, есть над чем подумать. Он сказал, что ты умрёшь тут, старик, умрёшь от простуды, и я тут заболею. Он предлагает: иди к нему. Он нам даёт угол, мне и тебе работу.
— Вань, я понимаю, про что он говорит. И в тайге заболеть легко, но только тем, кто не умеет тут жить. Я, Вань, умею. Травы, горячий чай, и не делать большие переходы. Буду ходить только по путникам. Прошёл, собрал добычу — и сюда.
— Дед, ты дослушай сначала. У Геворга там… там порядок.
— Знаю я, какой там порядок. Бандюганы одни. Он когда ещё баню держал, там постоянно ошивались разные.
— Там семьи военных. Он сам военный в прошлом, там солдаты. Школа превращена в военный лагерь: вокруг частокол, вышки, охрана. Геворг навёл там жёсткий порядок. Дед, там дети — они бегают и веселятся, старики болтают в коридорах, они классы организовали, дети учатся. Он платит деньги за работу.
— Ильин, какие деньги? Да кому они нынче нужны?
— Они медяки ввели. Он, рынок и Шатров. Это три независимых анклава в селе. Шатров занял сельсовет, тоже обнёс стеной, всё вокруг разобрано, из этого собраны бараки. Они собираются весной засеять картошку. У них там идея — возродить совхоз. А на улице Ясная Семён рынок организовал. Ну я тебе же рассказывал.
Дед докурил, выкинул окурок в печь, закрыл дверь в убежище, собрал в кулак ткань от рукава своей куртки, взял свою кружку, сел напротив меня.
— А Шатров-то как там?
— Да вроде как тоже нормально. Конечно, у него там не такой порядок. Там они все товарищи теперь, они все делают одно дело. Я же после Геворга туда и пошёл.
— Так а Геворгу что сказал-то?
— Да что я скажу-то? Я тебе, старик, не хозяин. Сказал, что поговорю с тобой, и ты сам примешь решение. Но погоди пока, я не всё ещё рассказал. Так вот у Шатрова — там я на собрание попал. Они там обсуждали, что детей хотят в школу отправить, что оружие им нужно, ждут гостей с города. Ну ты понял да — бандюков. Типа там зимой-то голодно станет.
— Да не мудрено. Зимой-то они в городе взвоют и побегут по окрестным сёлам. Но мы-то не так уж и рядом. Я уверен, они быстрее в Алексеевку пойдут — там фермеры, их грабить будут. А сюда, в нашу глухомань… не… не думаю.
— От Шатрова я пошёл на рынок… Знаешь, я же там разбогател. Они муку-то пристроили там, и за неё мне там деньги положены, и дивиденты. Только знаешь что?
— Ох Вань, не кинут они тебя-то? Семён-то не простой совсем. Он и в хорошие времена ни Шатрова, ни Геворга не страшился.
— Вот и я про то. Предложение Геворга — оно заманчивое. Но блин, Пахомыч, мне нужен человек на рынке, чтобы жил там и не дал мои деньги профукать.
— Ну, Вань, они же меня и не пустят на порог.
— Пустят. Я же богатый. Я с тобой пойду, скажу, что ты мой представитель, и ты будешь от моего имени распоряжаться деньгами.
— А ты что делать будешь?
— А я буду охотиться и тебе таскать мясо, ты на рынке будешь продавать.
— Вань, с этим всем переспать нужно. Ты на меня много вывалил. Я тут тебя ждал, всё распланировал. Завтра кролика коптить будем.
Я тоже почувствовал, что после того как поел, стало клонить в сон. Я залег на свою лежанку, дед убрал посуду к двери, задул коптилку и улёгся.
— Там на рынке-то жить где? — раздался голос старика.
— В гостинице. Там над кафе.
— А с моим домом что?
— Да стоит ещё. Но там молодчики Геворга. Там, дед, не вариант — они его разберут, а тебя угонят в школу, сам же понимаешь. А на рынке они обломаются, там охрана. Не посмеет Геворг и Шатров туда сунуться.
— Вань, а «Урал»-то мой как же?
— А что с ним?
— Так куда я его там пристрою?
— Ну я с Казаком поговорю. Он его, если что, поставит у караулки, там на въезде. Казак — это начальник охраны, толковый он.
— Так может ты его сюда отгонишь назад?
— Да не, дед. Ты лучше его там продай. Бензин-то проблема. Шатров сильно напирал, что топливо нужно на посевную.
— Ладно, давай спать.
Я закрыл глаза и уснул. Вроде только глаза закрыл, а дед уже зашумел посудой.
— Вставай давай, иди посуду помой и воды принеси! — проворчал от входа дед, сам же прикурил, открыл дверь — внутрь хлынул холодный свежий воздух.
Я поворочался ещё чуть, встал, взял посуду и пошёл на берег. Там поставил посуду у воды, сходил в туалет, умылся ледяной водой и принялся мыть посуду. Посуду мыть в ледяной воде не так уж и сложно — берёшь речной мелкий песочек и трёшь им котелок.
Вернулся с котелком, а дед уже собрался, стоит одетый.
— Куда собрался?
— Пойду силки проверю, — сказал он, повесил на плечо ружьё.
— А мне что делать?
— Иди пока под печь выкопай котлован. Глубоко не рой, на два штыка, потом туда натаскай камней.
Я тем и занялся. Взял лопату и стал рыть. Это оказалось не так уж легко — в почве множество корней и камней, но меня никто не торопил, и я всё сделал. Сходил, посмотрел, не вернулся ли дед. Того ещё не было. Я занялся камнями. Натаскал средних камней, потом походил по ним, утрамбовывая их в грунт, натаскал ещё… и ещё. Потом по углам сруба положил по крупному камню. Потом на низ положу бревно, а на него доски — это будет пол.
Дед пришёл, когда я уже решил его искать.
— Ты чего так долго?
— Да пока на гору забрался, потом обратно — устал. Вон, смотри: два зайца, коптить будем. Сейчас перекусим, потом ты возьмёшь топор и за черёмухой пойдёшь, а я коптильню тут соберу. Бочку только вытащи опять сюда, у входа.
Так и поступили. Я вытащил бочку. Потом, пока дед варил похлёбку из кусочков зайца и картошки, я в пригорке выкопал место под топку и дымоход из камней. Выложил топку, с помощью плоских камней выложил дымоход, сверху заложил грунтом и на выход из дымохода поставил бочку, предварительно прорубив в ней отверстие.
Потом ели. Дед подробно пояснил мне, где растёт старая черёмуха. Я поел и ушёл за ветками, и ходил туда ещё несколько раз. Всё это время коптильня топилась разными ветками, не крупными. Сверху на бочке лежал тент, чуть приоткрытый. Внутри бочки, на прутьях, были разложены две тушки зайца.
Коптили до поздней ночи. Когда уже совсем темнеть начало, я сходил и принёс особенно много. Сидели в темноте у костра, дед курил, травил байки. На небе было чистейшее небо, дул чуть-чуть ветерок.
— Ну и что решил? — спросил я.
— Геворг-то не дурак, надавил на тебя через меня. Что решил, то решил. Раз нужен тебе человек на рынке, так и быть — помогу тебе.
— Когда пойдём?
— Ну вот баню поставим и пойдём. Один-то ты замучаешься ставить. За это время ещё накоптим. Но нужно поторапливаться — скоро уже снег пойдёт. Чувствуешь, воздух уже какой? Чуть солнце скрывается — и холодно сразу.
— Дед, ночую под ёлками, конечно чувствую, что холодно.
Дед затянулся глубоко:
— Всё тут тебе оставлю — и сеть, и мордушку, и ружьё. Натаскаю тебя, как им управляться. За мной-то и волк может, и медведь. Это всё мясо. Сани нам нужны, только. Волокуши я постараюсь их сделать. Не сильно сложно-то, но тут нужно умеючи.
***
Следующие двадцать дней мы со стариком ударно работали. Собрали баню и даже опробовали её перед самым выездом. Готовили шкуры зайцев — я посмеивался над Пахомычем, но он был твёрдо уверен, что они продадутся на рынке влёт. Коптили мясо, сделали хранилище на улице: вырыли ямку, уложили дно еловыми ветвями. Потом дед отправил меня в лес искать дикую смородину, и тушки копчёного зайца мы прокладывали этими веточками и листьями. Верх же накрывали еловыми ветвями, сверху накрывали тентом и уже поверх него засыпали грунтом.
Рыбалка шла на отлично. Коптили и солили только крупные рыбины, хранили в другой ямке, сделанной по такому же принципу. Заготавливали дрова, пилили их пилой на чурки, складывали у стены. Я освоил установку силков. Дед показал мне свои путники, показал, как именно ставить силок, какие моменты стоит учитывать.
Ружьё — дед показал, как его обслуживать, как снаряжать, как с ним ходить по лесу. Ходили со стариком за несколько километров в тайгу, уже далеко от убежища. Дед дал мне отстрелять два патрона.
— Ваня, видишь, как я с ружьём хожу? — спросил дед. — Вот так. Ремень на левом плече, ружьё не за спиной, а наоборот — перед собой, стволом вверх. С этого положения его максимально ловко и быстро можно перехватить для выстрела. Ты, Вань, дома с ним везде ходи, не снаряжай его, а так привыкай. В лесу-то оно всяко бывает — и медведь тут, и лось, зимой волка можешь встретить.
Потом он начал мне говорить про встречу с хищником:
— Не суетись, не нужно. Запомни: всегда резкие движения заостряют на тебе внимание. Медведь, если ты начнёшь что-то делать, допустим, хвататься за ружьё, а он на дистанции броска — он атакует, Ваня. И тут уже побеждает тот, кто делает это точнее. В идеале этим ружьём его нужно бить в позвоночник, но бери не верх спины — там у него толстый слой жира, бери на сантиметров десять ниже. Если есть возможность. Если не уверен — вообще не атакуй, если у тебя уже нет выбора.
Вот допустим, был случай, когда медведь кинулся. Земин Стас был у нас в гараже, пошёл он на рыбалку чуть выше Белого камня. Рыбачил, сел у ели перекурить, а из кустов — раз! — и медведица с медвежонком. А это, Ваня, что ты, что ты — она за него просто порвёт. И не важно, агрессивный ты или нет. Так что на перед, чтобы не было даже соблазна.
Так вот, медвежонок-то молодой ещё, что котёнок, к Стасу побежал — играться значит. Ну и мамка его вперёд сразу. А Стас-то сел перекурить, ружьё с собой было, но рядом стояло. Он потом рассказывал уже, что страх, когда она кинулась, такой, что ни рукой, ни ногой не шелохнуть. А медведь, Ваня, только в детских мультиках медлительный. Так-то от него в лесу ты не уйдёшь — он и догонит, и на дерево залезет.
Так вот, она кинулась, Стаса уронила, сгребла его под себя. Как тот умудрился из шока выйти и ружьё схватить — не понял сам. Но он схватил и выстрелил просто в никуда. А медведица отпрянула, не убежала, но дала Стасу время уже прицельно выстрелить.
Так я про что толкую-то: если не уверен, что попадёшь, а медведь не боится и идёт на тебя — стреляй в воздух первым. Если не бежит он — ну тогда жди момента. Но в голову не стреляй — не возьмёт её кость.
— Ещё такой нюанс, Ваня: с этого ружья бить его с дистанции метров сорок — это если у тебя тут жекан заряжен. Если дробь — ближе подпусти. Понятно, что утиную мы вообще не берём. У меня был случай, ещё молодой был, со стариком одним. Подвязался, что бы он натаскал на медведя. Идём мы по тайге, видим его, всё отлично — боеприпас нужный в стволе, зверь на рабочей дистанции. Целюсь ему в лопатку, стреляю, а он в этот момент довернул тело — попал в обе лопатки ему. И что думаешь? Он удрал от нас ещё. Видели, что лапы передние у него повисли, но видно он к боли терпимее — удрал. Шли по следу — так и не настигли. Так что, Ваня, если решишь брать его, не торопись. Спешка, она знаешь как — только при ловле блох надобна. Ещё учитывай, Вань, что он тебя с полкилометра точно по запаху учует. Так что подбирайся с подветренной стороны, чтобы от него в твою сторону дуло.
Так он ещё до самой избы меня наставлял, потом показывал, как плести снегоступы.
— Ваня, ты в лесу должен уметь делать всё сам: и снегоступы, и волокуши, и огонь добыть, — пояснял он.
В то утро дед ещё с вечера ходил бурчал, чуял, что время пришло. Я проснулся — дед как обычно у печки шебуршал, чай заварил.
— Вставай давай. Всё, Вань, пора нам.
— Что пора, дед?
— Иди на улицу-то, сходи по маленькому. Чай попьём и будем собираться.
Я встал, накинул свою старую фуфайку, что пахла потом и лесом одновременно. Открыл дверь — и в глаза ударил яркий белый свет. Снег выпал сразу сантиметров десять, пушистый. В лесу стояла тишина, даже ветер не дул, и тяжёлые свинцовые тучи нависали низко-низко над нами.
Я сделал свои дела, вернулся в убежище.
— Нужно торопиться. Он вот-вот ещё зарядит, а нам ещё ехать. Вот что: ты давай чай попей, а я пойду «Урал» прогрею.
Я допил чай. Дед вернулся как раз, бурчал, что «Урал» не хотел заводиться. Потом он мне говорил, что таскать, я носил к мотоциклу. Управились к обеду. Снег ещё не начался, но вот-вот — дед всё повторял, что ждать нельзя.
Дорога была сложная. Мотоцикл часто заносило, я чаще сидел на крыле люльки. К воротам Ясной подъехали уже в темноте, хорошо, что у мотоцикла была фара. На воротах нас встретил Казак. Увидел меня, сказал мужикам — те открыли воротину. Дед загнал мотоцикл на территорию. Казак показал, что мотоцикл нужно поставить пока у караулки, что его никто тут не тронет.
Я подошёл к нему, поздоровался.
— Иван Павлович, добрый вечер. Вы с… отцом с ночёвкой к нам?
Дед стоял рядом, смотрел на Казака. Я ответил ему:
— Казак, это… Павел Никанорович… мой отец.
Пахомыч протянул руку, пожал её Казаку, буркнул: «Здарова».
— Мы в гостиницу пойдём. Она открыта ещё? — спросил я.
— Для вас откроют. Но так вообще они по сменно там работают, так что идите, дорогу же помните. Постучите там — они откроют.
Мы пошли со стариком. По дороге торговые ряды были убраны на ночь. У бара народ всё же толпился, и музыка играла не так мощно, как в прошлый раз, но всё же на улице её было слышно.
— Серьёзно они тут развернулись-то.
Потом мы заселились в просторный номер: две кровати, удобства в номере. Сходили вниз — нам накрыли, мы поели. Потом уже улеглись. Дед ворочался, наверно, всю ночь, я же отрубился сразу — тряска мотоцикла вымотала.
Утром я проснулся. В туалете в кране была вода — холодная, но вода. Умылся, а дед уже сидел на койке, одетый.
— Ну что, Вань, что дальше?
— Дед, пошли поедим?
— А пошли.
Мы спустились, вышли с дедом на улицу. Он покурил, чудно озираясь по сторонам. Все, кто проходил мимо, здоровались с нами. Потом мы вернулись в уют и теплоту кафе, сели за столик. Дед заказал блины и кофе, я же поел каши и взял чай.
— Вань, а когда твои знакомые придут? Ты же меня должен им представить, а то пошлют меня отсюда.
— Казак, я думаю, ещё вчера всё рассказал им. Не парься, всё ты тут дома. Это твоё место, старик.
Мы поели, потом дед ещё покурил. Мы поднялись в номер, я собрался. Старик решил, что меня он проводит. Мы шли медленно по просыпающемуся рынку. Люди начинали готовить свои рабочие места, мужики чистили дорогу от снега, что сыпал, похоже, всю ночь. Охрана здоровалась с нами — кто-то махал головой, кто-то, проходя рядом, говорил: «Здравствуйте». Мы здоровались в ответ.
Дед молчал, и я тоже молчал. Что тут говорить — мы всё ещё в убежище обсудили.
В конце нашего пути — ну или в начале рынка, для кого как, — стояла женщина, выкладывая на прилавок свой товар. Я, проходя мимо, обратил внимание, что она кладёт тёплые вязаные шерстяные носки. Я остановился, выбирая глазами, какие купить.
— Сколько стоят? — спросил я.
Она подняла на меня глаза, и её брови взметнулись вверх:
— Эдуард Евгеньевич, это вы?
Как я стал деревенским
© Copyright: Владимир Крамарев, 2026
Свидетельство о публикации №226092700568
Свидетельство о публикации №226092700568
Рецензии