Крещение водкой

     Сергей давно собирался креститься. Лет пять, наверное. То работа, то ремонт, то неловко как-то: взрослый мужик, сорок два года, придёт в храм и будет стоять в купели рядом с младенцами. Андрей посмеивался над ним, но беззлобно:
     — Серёга, Бог не в очереди стоит. Он подождёт. Но не бесконечно же.

     А в этом августе Сергей вдруг решился. Сходил в Покровскую церковь за рынком, поговорил с отцом Николаем, записался на следующую субботу. Даже крестик купил, простой, серебряный, на шнурке. Носил его в кармане куртки и иногда трогал пальцами, как будто проверял, что решение никуда не делось.

     — В субботу, — сказал он Андрею. — Всё. Буду православным христианином.
     — Будешь, — ответил Андрей, и у него почему-то сдавило горло.

     А в среду они поехали на пикник. Как в молодости: старый «Опель», мангал, шашлык в кастрюле, бутылка «Пшеничной», которую взяли скорее по привычке, чем по желанию. Нашли поляну за Сосновкой, где двадцать лет назад жгли костры. Там всё было так же: высокая трава, земляника у пней, запах нагретой хвои.

     Сергей пошел за хворостом. Андрей услышал короткий вскрик, даже не испуганный, а скорее удивлённый. Когда он подбежал, Сергей сидел на земле, держась за ногу, а в траве неторопливо уползала серая лента с темным зигзагом на спине.

     — Гадюка, — сказал Сергей. — Надо же. Всю жизнь тут ходили.

     Сначала они не испугались. Все знают, что от укуса гадюки редко умирают. Андрей перетянул ногу ремнем (позже он узнает, что этого делать нельзя, и будет помнить об этом до конца жизни), повёл друга к машине. Но через десять минут Сергею стало плохо. Лицо опухло, губы посинели, он начал задыхаться. Аллергия, скажут потом врачи. Анафилактический шок. Один случай на тысячи.

     На телефоне была одна полоска. Скорая сказала: сорок минут. Андрей понял, что сорока минут у них нет.

     Сергей лежал на траве, у самой машины, и смотрел в небо. Дышал со свистом, коротко, как бегун после финиша.

     — Суббота, — прошептал он. — Не успел, Андрюха.

     И тут Андрей вспомнил. Бабушка когда-то рассказывала: если человек умирает, а священника нет, его может крестить любой верующий. Любой. Нужна только вода и правильные слова.

     Он бросился к машине. Воды не было. Они забыли её, пятилитровую бутыль, в прихожей: Андрей мысленно видел её так ясно, будто мог дотянуться. Был сок, но сок выпили ещё по дороге. Была только водка.

     Андрей держал бутылку и не знал, можно ли так. Никто бы ему не ответил. Над поляной гудели шмели. Сергей закрыл глаза.

     — Серёжа, — сказал Андрей. — Серёжа, ты хочешь креститься? Ты меня слышишь? Хочешь?

     Сергей не открыл глаз, но едва заметно кивнул.

     Андрей сорвал крышку с бутылки. Руки тряслись так, что первая струя полилась мимо, на траву. Он наклонился ниже и стал лить на голову друга, трижды, как положено, и с каждым разом его голос ломался всё сильнее:
     — Крещается раб Божий Сергий во имя Отца. Аминь. И Сына. Аминь. И Святаго Духа. Аминь.

     Водка стекала по лицу Сергея, по вискам, на траву. Пахло спиртом, хвоей, земляникой. Андрей достал из кармана его куртки тот самый серебряный крестик и надел ему на шею.

     Сергей вздохнул ещё раз, глубоко, как будто наконец-то надышался. И больше не вздыхал.

     Скорая приехала через тридцать восемь минут.

     А у живого Андрея с тех пор каждый день начинался с одного вопроса. Считается ли это? Он просыпался в четыре утра и лежал, глядя в потолок. Водка. Он крестил друга водкой. Не водой, которая от Бога, а тем, чем люди губят себя. Может, это было кощунство? Может, он не спас, а наоборот? Может, Серёга сейчас где-то там, стоит у закрытой двери, потому что его друг-дурак забыл дома бутылку с водой?

     Его не отпевали в церкви: как объяснить, что его крестили, если крещение такое? Андрей стоял на кладбище и не мог молиться, потому что не знал, за кого молится: за крещёного раба Божьего Сергия или за некрещёного Серёгу.

     Через сорок дней он пришёл к отцу Николаю. Тот был стар, сед, с тяжёлыми больными руками. Выслушал всё, ни разу не перебив. Андрей закончил и уставился в пол, ожидая приговора.

     Священник долго молчал. Потом сказал:
     — Знаете, Андрей, в водке, между прочим, шестьдесят процентов воды.

     Андрей поднял голову. Отец Николай не улыбался, но в его глазах было что-то тёплое.

     — Я не шучу. Это чтобы вы поняли: вы искали в той бутылке воду, и она там была. Но главное не это. Сергей за неделю до смерти стоял вот здесь, где вы сейчас стоите, и говорил мне, что хочет к Богу. В Церкви есть древнее понимание: кто всем сердцем желал крещения, но не успел, тот крещён своим желанием. А разбойник на кресте вовсе не был крещён. Ему хватило одной вовремя сказанной фразы. А ваш друг кивнул вам. Он успел.

     — А если я всё-таки ошибся?
     — Тогда Господь поправит. Он умеет. Вы делали, что могли, с любовью и страхом. Ни одно таинство не совершается без Бога, Андрей. И там, на поляне, вы были не одни.

     Андрей заплакал: впервые за сорок дней, некрасиво, по-мужски, закрыв лицо ладонями. Отец Николай положил ему на плечо свою тяжёлую руку и ничего не сказал.

     Теперь Андрей каждую субботу ходит в Покровскую церковь. Ставит свечку и пишет в записке об упокоении: Сергия. Рука больше не дрожит.

     А в машине у него всегда, даже зимой, лежит бутыль с водой. Пятилитровая. Он её никогда не открывает...