Легенда о Шварцмане

«Русский солдат — это воин, который сражается не за награды, а за свою землю. И в этом его сила». (Хельмут Вельц, офицер вермахта)

Шварцман не любил собак. Особенно немецких овчарок на дух не переносил. Шварцманом его прозвали фашисты. Сам Шварцман терпеть не мог это имя, а комбат, напротив, любил, уверял, что, если кто и был героем, так это его фронтовой друг Шварцман. Сам Шварцман никогда не говорил о войне, ничего и никому, эта тема была для него табу. Комбат служил в танковой дивизии вместе со Шварцманом. Тогда он ещё не был комбатом, а Шварцман не был Шварцманом. Плечом к плечу воевали два товарища за свободу своей Родины, освобождая ее от фашистского ига. Оба были героями, людьми чести и долга, оба своими подвигами заслужили право на почет и славу. Но судьба распорядилась так, что пути двух закадычных друзей разошлись. Комбат получил золотую звезду и стал героем, а его друг угодил в лапы фашистов и стал Шварцманом.

В самый разгар войны Шварцмана постигла неудача, танк Т-34, в котором он так лихо бил врага, оказался в окружении и был подбит вражеским «тигром». До последнего патрона отстреливались уцелевшие танкисты, но силы фашистов значительно превосходили. Оставшихся в живых немцы забрали в плен. Во время вечерней переклички в лагере военнопленных один зажравшийся фашист на сносном русском грубо прошёлся по матери одного из танкистов, хохоча в лицо и пихая в живот дулом автомата. Оскорбленный был из экипажа Шварцмана. Плен ещё не успел превратить гордого и отважного воина в безвольное, бесхребетное подобие человека. Тем не менее здравый смысл подсказывал ему, что обиду нужно проглотить. Плен был не самым удачным местом для выяснения отношений, тем более с фашистом с автоматом в руках. Стиснув зубы, танкист медленно опустил взгляд, чем только подзадорил немца.

Привыкший к безнаказанности и безграничной власти, фашист решил, что надо окончательно сломать русского. Наплевав на все правила обращении с пленными, негодяй продолжал кощунствовать. Видя беспомощность и покорность, грязными словами осквернял он главную святыню человека - мать! Стоящий рядом Шварцман, наблюдая за изощренной пыткой, не выдержал и вступился за почти раздавленного человека. Подвергаясь смертельной опасности, Шварцман вырвал автомат из рук чванного нациста. Зная, что воспользоваться вражеским оружием не успеет, а только даст повод расстрелять пленников, Шварцман так шарахнул автоматом оземь, что искорежил ствол Шмайссэра. Это тебе за мать, гад, за Родину-мать! сквозь зубы процедил Шварцман. Фрицы на мгновение оцепенели от такой дерзости. Видимо, только поэтому и не расстреляли его на месте.

«Русиш швайн! Шайсэ!» истошно завизжал красномордый фашист, в то время как остальные фрицы стали избивать Шварцмана прикладами и сапогами. Когда он перестал шевелиться, его за ноги уволокли. Кровавые следы на земле свидетельствовали, что он не жилец. «Какая жалость, какого человека сгубили! Вот это мужик!» шептались пленные, на чьих глазах только что разыгралась сцена настоящего геройства. Жестокость нацистами возводилась в ранг высшей добродетели и всяко культивировалась, особенно по отношению к народам негерманского корня, кого они и за людей не считали. Однако, за полночь, ко всеобщей радости и изумлению, Шварцмана едва живого под руки притащили в барак. Ему не только сохранили жизнь, но и дали грозное прозвище, которое сохранится за ним до конца его дней.

Очевидцы говорят, что отважных людей, смело глядящих в лицо смерти, фашистские варвары убивали не так часто и не так охотно, как тех, кто трусливо цеплялся за жизнь. Безумная отвага русских, их презрение к смерти внушали немцам невольное уважение. Военнопленные полюбили Шварцмана за мужество и добродушный нрав, а немцы за неукротимый характер и могучий дух предпочитали его не трогать. Они прозвали его Шварцман, что по-немецки значит «черный человек», ввиду его смуглой кожи и угрюмого вида. Комбат рассказывал, что Шварцману удалось невозможное. С уцелевшим экипажем он бежал из фашистского ада. Такие случаи были единичны! С одной стороны — колючая проволока в три ряда по периметру, круглосуточные сменные посты на вышках, слепящие глаза прожектора, клацанье затворов, лай собак, и повсюду немецкие солдаты. С другой — замученные, изнеможденные битьем, голодом и холодом, униженные и павшие духом военнопленные, у которых порой не хватало сил даже подняться.

Фашисты, обнаружив побег, пустили по следу Шварцмана зубастых солдат вермахта — натасканных на людях немецких овчарок. Этих собак, изначально исключительно выносливых и поразительно сильных, фашисты превращали в идеальные орудия убийства. У опушки ближайшего леса, куда Шварцман повел товарищей по неволе, две собаки нагнали беглецов. Им была дана команда задержать беглых, не дать уйти им в лес. Бедолаг ждала жестокая казнь на обозрение всего лагеря. Но не тут-то было. Шварцман, завидя собак, понял, что времени у него в обрез, скоро тут будут эсэсовцы. Недолго думая, он велел остальным бежать в лес, к линии фронта, а сам повернул назад, и пошел прямо на псов. Он понимал, что если не остановить зубастых бестий, их всех ждёт мучительная и позорная смерть. А если и не удастся остановить, то он хотя бы выиграет время для боевых товарищей. Пускай ценой собственной жизни.

Говорят, что немецкая овчарка стартует с места со скоростью 35 км/ч, а то и быстрее. Шварцман мигом оценил обстановку. Кругом чернозем, поблизости нет ни камней, ни палок, никаких тебе подручных средств. А расстояние между им и преследователями стремительно сокращалось. Время будто бы остановилось. 50 метров, 20... Молниеносный бросок. Шварцман увернулся. Потом второй. Завязался смертный бой. Неравный и кровавый. Бой человека со зверем. Зверем, обученным убивать людей. Убивать не ради пищи, а ради убийства. Эсэсовцам требовались свирепые псы, готовые по команде разорвать человека на куски. Для этого выбирались самые сильные и злобные щенки, которых растили в запредельной жестокости. Спущенные с цепи, обезумевшие от свободы и опьяненные кровью, вырвавшиеся вперед псины безжалостно рвали и трепали Шварцмана. Одно неправильное движение и можно лишиться скальпа.Тщетно пытались звери добраться до горла человека, зря старались повалить Шварцмана, он стоял на родной земле, могучий как дуб. Словно медведь, отмахивался Шварцман от псов как от щенят. Ни намека на боль, ни крика, ни стона не издал Шварцман. Он дал себе слово, держаться до последнего, до последней капли крови. Только так он спас;т своих, только так приблизит победу. Так близко смерть к Шварцману еще не подбиралась.

Невзирая на боль и кровопотерю, из последних сил он голыми руками расправился с двумя наиболее ретивыми псинами, разорвав им пасть. Стальные клыки на челюстях, способных прокусить трубу, легко пройдя сквозь ладонные мышцы, намертво застряли в пястных фалангах, как в арматуре. Титаническим усилием, преодолевая сопротивление мощных челюстей, Шварцман разводил свои ручища с погруженными в них клыками всё шире и шире. Богатырская сила не подвела Шварцмана, вот послышался хруст ломающихся костей, визг и предсмертный хрип... Все было кончено в считанные минуты. Истекая кровью, обессиленный Шварцман сплюнул в сторону спешащих немцев и, словно в тумане, скрылся в темном лесу до их прихода. Злобный, надрывный лай и обрывки голосов подоспевших немцев едва доходили до его то и дело теряющегося сознания.

Разорванные пасти, алеющие на черно-бурой от крови земле, красноречиво поведали подоспевшим фашистам о том, что здесь только что произошло. О, майн гот! ужаснулись немцы при виде собачьих трупов. Это были их лучшие псы. О, майн гот! Дас ист Шварцман! с ненавистью в голосе произнёс один из фашистов. Это не человек, а зверь, будь он проклят. Возвращаемся! ровно скомандовал другой фашист, главный в группе, и они повернули к лагерю. Идти за Шварцманом в лес они не решились, они и так слишком далеко ушли от лагеря. Тут было небезопасно, линия фронта была слишком близка.

Комбат к этому времени уже командовал батальоном. Много месяцев как он не получал никаких вестей от друга. Это было странно, не похоже на него. Он даже мысли не допускал, что его друг погиб. Попытки разузнать о судьбе друга ничего не давали. Шли месяцы, минул год, комбат всё писал, а в ответ могильная тишина. И комбат решил, что друга больше нет в живых. Красная армия громила фашистов по всем фронтам, всем было ясно, что третий рейх обречен, что до победы рукой подать. Отступая, немцы уничтожали все следы своей звериной деятельности. Особенно в лагерях смерти... И вот комбат получает приказ командования освободить лагерь военнопленных, бывший не далеко от места дислокации его танкового батальона. Лагерь, конечно, не неприступная крепость, но с наскока его не взять, даже на танках. Обдумывая план взятия лагеря, комбат не находил себе места, неспокойно было на душе, что-то беспокоило его, терзало, не давало покоя. В очередной раз вытащил он фотографию, с которой глядел на него Шварцман. «Эх, дружище, дружище, как же мне тебя не хватает», тяжело вздыхал комбат, смахивая скупую слезу.

Лагерь военнопленных был освобождён комбатом в полдень. Все оказалось проще, чем он предполагал. Война близилась к концу, и Гитлеру было не до лагерей смерти, он уже чувствовал холодное дыхание собственной погибели. Последние силы фашистов были брошены на оборону Берлина. Оказавшись на территории лагеря, смутные предчувствия комбата в мгновение ока стали ясной мыслью, сердце его екнуло - именно здесь он узнает о судьбе друга. Комбат, словно одержимый, лично осматривал все бараки с пленными, в надежде найти друга или что-то разузнать о нем. Чутье подсказывало ему, что он был здесь. Но, тщетно, никто ничего толком не знал. Голодные, измученные, потерявшие счет дням, давно лишившиеся человеческого облика, пленные солдаты и офицеры не узнавали даже себя. Мрачные и угрюмые, запуганные и забитые, они были скупы на слова. Точно клещами приходилось комбату вытягивать у них каждое слово. И только одна тема вызывала у узников лагеря заметное оживление. Словно за спасительную соломинку, цеплялись они за какого-то легендарного Шварцмана. Про этого человека ходили просто невероятные слухи. Одни говорили, что его боялся сам комендант лагеря, оберштурмбаннфюрер СС, а другие, что Шварцман бежал из лагеря, голыми руками разрывая колючую проволоку. «Они бредят, думал комбат, бедолаги». Ему даже на ум не смогло бы придти, кем на самом деле был этот Шварцман.

Прекрасно понимая, что побег из такого места невозможен, комбат не придал значения этой замшелой небылице, сочтя её за одну из баек лишившихся чувства реальности людей. Живых скелетов, всё ещё дышащих и ищущих спасения у мифических героев. Кто-то уверял, что при побеге этот Шварцман в одиночку убил пять цепных псов, кто-то с пеной у рта доказывал, что собак было не пять, а десять. Эти люди вместо слов благодарности заявляли комбату, что он мог бы не торопиться, что их должен был освободить сам Шварцман, просто сейчас он нужнее в Берлине, якобы для ликвидации Гитлера. Комбат, глядя на доведённых до безумия людей, протягивая им хлеб и курево, только сочувственно пожимал плечами: «да, братишки, всякое бывает». Не было никаких сомнений, что он имеет дело с результатами целенаправленной и длительной работы немецкой пропаганды, проповедующей превосходство арийской расы. «Да, промыли мозги так промыли! Это они умеют. Прям не человек, этот Шварцман, а настоящий конунг из германского эпоса. И придумали ведь, гады!» чертыхался комбат.

Потерявший всякую надежду найти друга, недовольно морщась, бродил он поникший по территории лагеря. Жуткая картина представала его взору. Замученные люди, как тени из загробного мира, и повсюду трупы, трупы, трупы. Неподалеку от себя он обратил внимание на кучку немецких офицеров. Ещё вчера надменные арийцы, голубая кровь и белая кость, сегодня жалкие, безоружные, напуганные, сидели они под дулами русских солдат на корточках, растерянно озирались, исподлобья поглядывая на красного танкиста. Кто-то из военных предложил комбату показать немцам фотографию, на которой были засняты два друга, два танкиста. Авось, признают. Стоило лишь эсэсовцам взглянуть на фото, как они, тыча пальцами в снимок, наперебой загалдели: «Дас ист Шварцман! Дас ист Шварцман! Дас ист Шварцман!»

Глядя на возбужденных фашистов, эмоционально о чем-то между собой говорящих, комбат не верил своим ушам. Легендарный лагерный конунг по имени Шварцман и его закадычный друг были одним лицом! Этого не могло быть, это было просто нереально, недоумевал комбат. Как так, это же байка, вымысел, лагерная легенда! В жизни такого ведь не бывает. Да, его друг силен, отважен, моментами безрассуден, он и сам не раз был свидетелем его геройств, но не до такой же степени! Один, безоружный, не только сумел спастись сам, но и спас экипаж. Ушёл от погони, одолев свирепых псов. Ай да Шварцман, ай да сукин сын! не помня себя от радости, как ошалевший, кричал комбат, то бросаясь на испуганных фашистов, то обнимая своих товарищей по оружию, не менее удивиленных необычным поведением своего командира.

Вопреки всему Шварцман выжил. Раны на его теле зажили, а душа кровоточила до конца дней. Побег из плена наверху не оценили, но простили, пожурили, правда, да и то самую малость, а потом зачислили в пехоту и отправили на передовую, заодно лишив всех наград. Почти всех. До самой смерти рубцы на руках служили Шварцману единственной наградой, ежеминутно напоминая о цене подвига и судьбе героя. Вот почему Шварцман не любил собак, особенно немецких овчарок на дух не переносил. А еще не любил рассказывать о войне, не любил когда его называли Шварцман. А его друг комбат любил, только так его и звал, и всем говорил, что, если кто и был героем, так это его фронтовой друг Шварцман. Каждый год, девятого мая, в день Победы над фашизмом порядком захмелевший комбат, предаваясь воспоминаниям и бормоча себе под нос: Дас ист Шварцман, дас ист Шварцман, признавался, что не раздумывая, поменял бы свою золотую звезду на глубокие шрамы на могучих руках друга.