Горько-сладкое блюдо 8 Совращение

Горько-сладкое блюдо

8
Совращение

Он меня приобщил. Он меня совратил. Невольно. Никак не совращая, ни к чему не приобщая. Просто, глядя на него, позавидовав, решил попробовать, слова ему не сказав.
Мы с ним были вместе уже несколько месяцев. Жили врозь, но ежедневно встречались. Или в магазине, или у него, в родительской квартире, или еще где-нибудь. Вольным ведь воля. Так долго ни с кем никогда я еще не был. В отличие от него.
В универ ходил через раз. Было интересно — ходил, нет — и не надо. После обеда, ближе к вечеру — в магазин. Там как раз эротический бум начался. Все, что выставляли, через день-другой разметалось. Покупатели: от мала до велика. У пацанов, если не совсем уж ребенок, возрастом не интересовались.
Во мне в магазине большой нужды не было. И малой тоже. Во время работы магазина мы с хозяином в подсобке не запирались. Кроме экстренных случаев в самом буйном начале.
Мальчиком-недотрогой не был я никогда. Работая на кладбище на каникулах, не сам эту рощу открыл. Один сторожил показал. Кандидат каких-то туманных наук, что-то из области физики. Институт, где работал, закрыли. Искал работу — нашел. На время. Пока устаканится. Устаканиванье задержалось. Вот и он задержался.
В первый день, как я появился, на меня глаз положил. На второй, когда вдвоем могилу копали, будто случайно, ко мне прислонился. На третий тоже случайно — руку на попу.
Экие нежности. Он мне понравился. Я люблю, чтобы постарше. Не дедов столетних, конечно. Но сопляки моего возраста не по нраву. Раз, два — малофью вытирай, иди подмывайся.
Но три дня — перебор. Интеллигентниченье ненужное никому. Об этом на четвертый день прямо сказал. После того как, за бедра схватив, в рощице трахал не долго, но бурно, аж дерево, в которое руками уперся, выставив попку, трещало. Мы с ним несколько раз после и даже во время работы рощицу навещали. Не скажу, что секс был из ряда вон, но на крепкую четверку, вполне.
Потом он исчез. До сих пор ни я, никто из кладбищенских не знает, что с ним случилось. Может, институт вновь открылся, и он обратно вернулся. Это шутка, понятно. Может, глупая. Извините. Ничего, кроме секса, он называл это любовью, у нас с ним не было совершенно. Почти ничего о нем я не знал. Наверно, так хорошо. Встретились, встали в позу, кончили и подмылись. Пока.
Собственно, до встречи со сценаристом-и-букинистом так все и было. Дебют, вообще, случился у меня одноразовый. Словно шприц. Когда-то были долгоиграющие. Теперь о них даже медсестры не помнят. Те, кто помнил, уже на пенсии, а то и в могиле. Никто еще от кладбища не отвертелся.
Мой первый был мужик возраста седина в бороду, бес в ребро. Приметил. Пошел за мной. Догнал. Предложил. Короче, пивко едва лишь допили, на последнем глотке без всяких раздумий и предисловий и начали.
Знал про себя: я из тех, кто отдается. В фантазиях своих никогда ни в какую попу свой не совал. Всегда подставлял. Но в первый раз не получилось. Без смазки попытался войти — я заорал. Зато отсосал с большим удовольствием, яйца седине в бороду сперва облизав. Потом он рукой немного вяленько подрочил. Тогда мой впервые в чужой руке содрогнулся.
До главной встречи жизни моей (так думаю и не ошибусь) у меня был опыт не слишком большой, но немалый. Был и конфуз, когда пассик попался. Поди разбери. Внешность обманчива. С первого взгляда: если не стрейт, то уж актив обязательно. Даже не так: активный актив, с восклицательным знаком. Высокий. Большой. С ног до головы маскулинный. Ан нет. Разделся: писеныш маленький, хоть стоит, но стояком назвать трудно. Я хоть пасс, но у меня размер вполне впечатляющий. Только мелькнул писеныш — уже на кровати раком раскрыл руками и демонстрирует. Не задалось. Пробой. Всяко бывает. Руками друг друга по-быстрому ублажили, и пока, успехов в личной жизни и трудовой.
Я, хоть и пасс, но не пассивка. Поведение вполне себе маскулинное. Даже, наверно, на иной вкус с перехлестом. Ни колец, ни браслетов, ни трусиков с кружевами, потные яйца обязательно натирающими, ни всякого прочего бабьего, пассивочками присвоенного. А то, что отдаюсь и люблю сосать и когда в попу имеют, что сказать, таким уродился, таким кое-кому пригодился.
Сценарист-букинист в глаза мне бросился сразу. Он меня подряжает, убрать, пыль и цветочки, а я его пожираю. Ну думаю: мой! На верхней планке возрастного предела, мною назначенного, но выглядит явно моложе. С таким не только трахаться, но и жить вместе охота, ума-разума набираться весь день световой, а ночью — малофьи полон рот и внутри все лаской наполнено, свежим воспоминанием о только-только из меня извлеченном. Не зря, не случайно в мою пещеру входил.
Слушаю: слова совершенно кладбищенские, а мысли мои — о-го-го, и-го-го, вороные, залетные. Чувствую, взгляд уловил, прочитал, но колеблется — кладбище, неудобно. Я огляделся, как бы говоря, нет тут никого, не стесняйся, мэн, начинай. Прочитал, призыв мой усек. Дальше все покатилось. Пальцем поманил. Вздутие быстро пощупал. Я — в ответ. И — пошли. До рощицы быстро дошли, почти добежали.
Пососал. Подставил. Получил. Вытерлись листьями. Обменялись телефонами. Поцеловались. Важный знак, замечу я, кстати. Не все представители нашего племени целоваться готовы. 
Что сказать. Славно мэн трахнул меня. Пожалуй, это был лучший трах в моей жизни, сексуально озабоченной всегда-постоянно. Но было еще что-то, задевшее, удивившее. Было — забылось. Трах все перебил. Все из головы улетело.
Ненадолго, однако.
Под разговор ни о чем к воротам кладбища его проводил, и обратно влетело. Со стороны могло показаться, отец с сыном или старший брат с младшим идут, но не было никого. Кто в обычный день на кладбище ходит?
Теперь о главном. Так сказать, песня. В прозе. В стихах не умею. Простите.
Только добежали до эротической рощицы прикладбищенской, мэна моего как подменили. Я сам выпрыгивал из штанов, но он… Будто профессор Преображенский, преобразовав, омолодил. Лет этак до, скажем, шестнадцати. До возраста согласия. Хотел до дубов дотащить — ни в какую. Попытался про иголки сухие сосновые вякнуть — ничего слышать не хочет.
Немного перескочу. До одежды, сброшенной на иголки. Порываюсь в позу любимую, раком, стаскивая трусы. Не дает. Какого хрена? Оттянул край трусов — нос устремил: нюхает. Словно вино, носом меня дегустирует. Нюхнув под трусами, чуть-чуть спокойнее носом по мне шарит, вынюхивает. Подмышки долго нюхал, правую, левую — будто читает, тайные знаки вычитывает носом своим. Потом уже в беструсую потаенную область вернулся. Лобок ворошит, словно лобковые ароматы слегка влажные мои извлекает. Яйца потные лапает, ласкает, аромат, словно пчела нектар из цветов, добывает. Залупу лизнет — назад язык убирает. У меня закатывается при стояке далеко — полствола обнажается. Все лижет и нюхает, нюхает — лижет. От нетерпения жопкой своей поигрываю, завлекаю, чего обычно не делаю, но здесь уже невмоготу — подпирает. С ужасом думаю: вот-вот сейчас без рук, без ствола во мне, без всего не удержусь — выстрелю, словно пацан, которому только потрогай — фонтаном белесым исходит. Тут он, как-то печально втянул носом воздух, будто в кладовую аромат собирая. Почувствовал: пора, мол, пора! Тянуть больше нельзя. Запас прочности на исходе. С партнером не считаться нельзя. Этот урок задолго до околокладбищенской любви я усвоил. Вспомнив о долге, сопя немного обиженно, он вставил, вошел в пещеру, дверь давно отворившую, горячо ожидающую. Аккуратно, сдерживая себя, стараясь не торопиться, войдя и убедившись в жарком гостеприимстве, наращивая мощь и быстроту, здорово оттрахал меня. Когда вынул едва не дымящийся, раздвинул арбузины и нюхал, моему аромату заднепроходному жадно внимал, носом в анал утыкаясь.
В походных условиях соитие было совсем не простым, так что, когда повторяли в кровати, все было проще, без непомерных усилий, но, сами понимаете, первый раз ничего не заменит.
Так мы стали друзьями, любовниками. Мне понятно, но и ему со мной было не скучно. Как раз в это время витал в каких-то своих небесах в поиске героя, сюжета. Так что я ему не только для любви в рощице, оставленной кладбищем для секса живых, пригодился.
Может, это и правда любовь? Может, она и впрямь существует? Если когда-то была, то почему должна нынче исчезнуть?
Поначалу немного стеснялся обонянием мной овладевать, но со временем по-щенячьи начал тыкаться носом, раздувая ноздри, таинства мои познавая.
О своем проснувшемся обонянии много рассказывал. Не было, не было — и вот тебе на. Слова его понимал, даже пробовал мэна своего во всех пахучих местах обнюхивать — ничего. То ли нос не такой, то ли с возрастом это придет, то ли просто нюхом не вышел.
«Парфюмера» я прочитал. Вместе фильм посмотрели. Может, в нем инстинкт древний проснулся. Когда-то ведь человеки были и зорче и на нюх тароватей. Его словечко, каюсь, украл. Да и много чего у своего сценариста-букиниста я позаимствовал. 
На секс, то есть любовь, он был горазд. Кое-что из прошлой жизни своей порассказывал. Впечатлил. Конечно, головой понимаю, сколько веревочке… Но может, наша длины случится не мерянной? Хотя если и так, ревности не избежать. Как бы меня не хотел, как бы нос его меня не вынюхивал, наверное, и в толпе, не видя, меня б различил, но, когда в голове перещелкнется, к компу — прыг, или — ручка, бумага. Никогда не показывает. Напишется — покажу. Не напишется, застрянет — сотру.
Уже сейчас часто ревную. Хочу — ароматом призывным, чувствую, исхожу. Стучит по клаве или же пишет — отвали, парень, не время, не до тебя. Бывало, я уходил. Обижался. Теперь привык. Обидно мне, пел Высоцкий, досадно, да ладно.
Надумал ему отомстить. Решил сам чего-нибудь сочинить. Хорошо бы сценарий. Но как? Спросить — западло. Надо для начала что-то попроще. Скажем, рассказ.
Уж на это он точно меня совратил.