Кто вы такие?

Мартеновский зной, весь день мёртвой хваткой державший степь, начал отступать. Дрогнул, зашевелился, зашептал ковыль — с моря потянуло влажной прохладой. На ржавой броне БТРа, застывшего в кювете железнодорожного откоса, выступила вечерняя испарина. А за искорёженным металлом во всю ширь расстелилась чёрная степь, над которой, указывая багровым клинком на восток, алел закат.
В душном молчании над нагретой полынью и стреляными гильзами висело только монотонное жужжание чужого дрона — металлической мухи, застывшей над горизонтом.
Мы с Еленой шли по шпалам. Пропитанный мазутом мёртвый деревянный брус бил в подошвы тупой жёсткостью. Елена оступилась, её нога съехала со скользкой шпалы. Она ухватилась за моё запястье горячими пальцами — и эта физически крепкая хватка сдёрнула меня с небес, вырвав из абстрактного «вечного боя», где я снова пытался нащупать бескровные вены путей к дому, существующему теперь только в поисковой строке смартфона.
— Смотри, Лен, — сказал я, разворачивая карту в смартфоне. — Нам нужно будет забрать правее, и там будет Мангуш. Тридцать километров отсюда. А если вот здесь, по просёлочной, то километров двадцать.
Елена кивнула:
— А что, интернет есть?
— Нет, это я заскринил. А от Мангуша, — продолжил я, — можем...
Она не дала договорить:
— Так мы можем в город зайти, он ведь не пострадал, целый. Поедим там. И на Мариуполь?
— Нет, в Мариуполь сейчас смысла нет. Пойдём по трассе через Волноваху на Донецк.
— Посмотри, что там, — спросила она, отрываясь от моей карты и указывая рукой вперёд.
Впереди, где рельсы, казалось, обрывались над высохшим затоном, угадывалось движение.
— Метров пятьсот, — сказал я. — Пошли глянем.
Там, в низине у бетонной трубы, копошились «дети-цветы». В их сутулых плечах, в тонких, испачканных руках и лихорадочно блестящих глазах сквозила надрывная, почти святая неприкаянность. Как сломанные ветром стебли, они тянулись к иллюзии спасения, по-собачьи припадая к жидкой глине. С просевшего грузовика им щедро отсыпали лозунги о свободе, но серой, стоячей воды не хватало даже на то, чтобы смочить их пересохшие глотки.
А на самом откосе, прямо на ящиках из-под мин, обосновались другие. Герои с лицом Чиполлино — макушки трикотажных масок дёргались в такт челюстям. Один из них, не мигая, смотрел в сухую акацию и с тупым, деревянным аппетитом жевал засаленную армейскую портянку.
— Зато в Европу... — чавкал он, выплёвывая суконные нити. — В евроквартире прописалась...
На бетонном столбе мироточили в огнях изумрудов безликие лики, а над ними хрипел динамик: «Хай там качу на Тисі гойдає...» Их простреленным навылет мозгам не требовалось смысла, им с головой хватало веры в ловкость напёрстков.
Из камышовой тени вышел Старик. Без лозунгов, без камуфляжа. В вялой, пухлой руке он сжимал багровый леденец — петушка на палочке. Он молча шагнул к лукоголовому и сунул липкий сахар прямо ему в зубы. Вояка поперхнулся портянкой, опустил автомат и замер. Вся его патриотическая ярость мгновенно сдулась, вытесненная слепым сосательным рефлексом.
— Кто вы такие?! — крикнул я с насыпи, порываясь спуститься.
Но Елена шагнула наперерез. Её ладонь жёстко легла мне на грудь, вдавливая обратно в реальность. Никаких слов. Только тяжёлый, земной взгляд: не смей, лоботомия — их покров от любви, ты им ничего не докажешь.
И в этот момент степь содрогнулась.
Из балки, снося искорёженный металл и разбрасывая ковыль, вылетела Белая Кобылица. Дикая, с бешеными белками глаз. Без всадника, без узды. Она ударила копытами по минным ящикам, разметала напёрстки, прошла напролом через толпу, ломая ноги своим невидимым жокеям. В ней билась древняя, пронзившая грудь сила, питаемая одним лишь слепым неукротимым бегом.
Я зажмурился и открыл глаза. Сердце колотилось так, будто это я бежал перед белой кобылицей.
Никакого БТРа, никакого громкоговорителя на столбе. Над степью светлело — от густого темно-синего в зените до сурикового края на самом востоке. Костёр за ночь полностью погас, от чёрного круга пепла веяло холодной полынью. Рядом, завалившись набок в траву, сплелись педалями два наших туринговых велосипеда с пристёгнутыми к багажникам сумками.
Елена уже поднялась. Она складывала спальник и, не оборачиваясь, бросила:
— Доброе утро, любимый.
— Доброе, — отозвался я, смахивая остатки сна.
— Опять кричал, — сказала она. — С кем ты там ругался?
— Приснилось. — Я сел, огляделся. — Дрянь какая-то.
Освобождаясь от спальника, я уткнулся в её колено.
— Давай помогу, — сказала она, расправляя края, чтобы я мог легче выбраться.
— А утренние поцелуи? — спросила Лена.
— Нет, сначала пасту зубную пожую.
Я уже был у рюкзака, доставая котелок и наливая воду.
— Может, кофе? — обернулся я к Лене.
Но она мотнула головой:
— Подожди, не спеши, — тихо сказала она, глядя в сторону северо-востока. — Там человек идёт.
— Ну пусть себе идёт, — ответил я, не поднимая головы.
Человек шёл со стороны северо-востока прямо через нераспаханную степную балку. Шёл медленно, тяжело, время от времени спотыкаясь на невидимых кочках. Ковыль доставал ему почти до колен, и казалось, будто он не шагает по твёрдой целине, а с трудом бредёт по колено в седой, колышущейся воде. На нём была мятая тёмная куртка. Плечи опущены, голова втянута. Он не видел ни нас, ни велосипедов.
Мужик вышел бы практически на наше кострище, если бы Елена не поднялась и не сделала шаг навстречу.
— Ты кто? — громко окликнула его Елена.
Он вздрогнул, резко встал как вкопанный и прижал руки к бокам. Лицо осунувшееся, заросшее серой щетиной, глаза невыспавшиеся, диковатые.
— Да я это... — он сглотнул, переступая с ноги на ногу. — Из-под Великой Новосёлки я. Из села. Беженец.
— Из села? — переспросила Елена, разглядывая его сбитые ботинки и грязь на штанинах. — А сюда чего забрёл?
— Так куда ноги несут, подальше от канонады... А вы кто такие будете?
— Из Бердянска мы, — ответила Елена, поправляя сбившийся шарф.
Мужик с недоумением оглядел нас, потом перевёл взгляд на лежащие в траве тяжёлые велосипеды с сумками.
— Из Бердянска? А что, пешком?
— Почему пешком? На велосипедах, — сказала Елена. — Вообще-то мы поклонники здорового образа жизни.
Мужик пристально всмотрелся в моё лицо, хмыкнул и откровенно ржанул — сухим, хриплым смешком:
— Ну да. По твоей пропитой физиономии прямо сразу видно, какой ты здоровый образ жизни ведёшь.
Елена даже не моргнула.
— Да ладно тебе, ты на себя сначала посмотри, — отрезала она. — А заниматься спортом и велопрогулками не поздно и в шестьдесят, и в семьдесят лет. Это вопрос расстояния и качества велосипеда.
Мужик замялся, перенеся вес тела на правую ногу, и чуть поморщился.
— Чего хромаешь? — спросил я.
— И если беженец, чего один в степи? — добавила Елена. — Их вроде там централизованно вывозят, автобусами.
— Это смотря каких вывозят, — мужик исподлобья глянул на нас, отирая рукавом нос. — Там пока автобуса дождёшься, три раза в землю закопают. Погреб завалило, едва выгребся.
— А ты что? «Слава Украине»? — прищурилась Елена. — Из патриотов, что ли?
Мужик горько скривился, махнул рукой в сторону трассы и сплюнул под ноги:
— Да какая там «слава Украине»... Дома нет, погреб разнесло, ноги целы — и на том спасибо. Куда глаза глядят, туда и чухаю.
Я посмотрел на сухую траву, потом на Елену. Она чуть заметно кивнула.
— Ладно, — сказала Елена. — Кофе будешь? Мы тут как раз собрались.
Я чиркнул спичкой под котелком. Сначала заплясали узкие язычки пламени, а через некоторое время вода зашумела.
Мужик помедлил, опасливо оглянулся на белеющую трассу и опустился на траву. Сидел боком, вытянув левую ногу, и всё время переводил взгляд с меня на Елену, а с Елены — на балку.
— Тебя как звать-то? — спросила Елена.
— Коля. Николай.
— А я Лена.
— Что подвернул? — кивнула она на его ногу.
— Да нормально всё, — ответил он, отводя глаза.
— Давай гляну.
Она опустилась рядом на корточки. Он не стал спорить. Под грязной, заскорузлой штаниной обнаружилась скверная рана с покрасневшими, воспалёнными краями. А чуть ниже, на лодыжке, отчётливо темнел глубокий сине-чёрный след от жёсткого берца — такую потёртость не заработаешь в калошах на огороде. Лена посмотрела на этот след, но ничего не сказала. Достала из сумки аптечку. Перекись водорода, хлоргексидин, потом йод-спрей — залила всё, что могла, и туго перебинтовала чистым бинтом.
— Так что, из села, говоришь? — она посмотрела на него пристально.
Коля сглотнул, отвёл взгляд в траву и выдохнул:
— Из села.
— А берцы где снял? — спросила Елена, убирая бинт.
Коля вздрогнул. Инстинктивно дёрнул штанину вниз, закрывая сине-чёрный след, и посмотрел на нас исподлобья.
— Расслабься, — сказала Лена, пока я доставал из сумки пакет с кофе. — Мы не из комендатуры.
Он долго молчал, сжимая и разжимая испачканную куртку. Потом со свистом выдохнул:
— Под Купянском снял берцы. Там зацепило, — он указал на левую ногу.
— Отстал? — спросила Лена.
— Ушёл.
Я надорвал пакет.
— А на войну-то сам пошёл? — спросил я.
— Сам, добровольцем... в Харькове в первые дни... А как было не идти? Все шли, и я пошёл. Автоматы раздавали. Обидно всё-таки — брат нападает.
— А что ж ты против брата? — спросила Лена.
— Так а чего он против меня? Я что, его трогал?
— А теперь куда? — спросил я.
— К родственникам. На Мангуш попытаюсь, отсидеться. А там жить буду.
— Мы тоже на Мангуш, а потом на Донецк по объездной. Ну, если пустят, конечно, — сказала Елена.
— В общем, ты СЗЧ, — сказал я.
Коля вопросительно на меня глянул.
— Ну, дезертир, — уточнил я. — И сколько ты шёл?
Тот посмотрел как-то затравленно на меня, потом отвернулся, глядя в пустую балку:
— Дней десять шёл, может, больше... Не считал я, — он сглотнул, перевёл дыхание. — Люди добрые помогли, беженцы. Подбросили. Километров сто с ними проехал, а так бы точно там лёг. Ну а дальше опять сам. В посёлки не заходил, боялся... Хорошо, что ночи тёплые...
Коля замолк. Его взгляд застыл, став пустым, устремлённым куда-то перед собой, в серую степную марь. На несколько секунд, казалось, он снова выпал из реальности. Коротко мотнув головой, он продолжил, не глядя на нас:
— Под Купянском... три недели под артой в посадке... Половину в первые дни положили. Кинули нас там. Ни продуктов, ни БК, ни хрена, в общем. — Он вздохнул. — Я ведь не один ушёл, понимаешь? Просто взяли с пацанами и ушли.
— А как же «Слава Украине»? — спросил я.
— Да какая сейчас слава? Выспаться бы. Да чтоб не стрелял никто.
Лена кинула в кипящую воду пять ложек кофе с горкой. Густой аромат поплыл над степью. Коля с удовольствием втянул запах, повёл ноздрями.
— Блин, кофе... Я этот кофе, ну, бурду всякую пил, конечно, растворимую. А вот чтоб заварной — не пил давно. Как пахнет-то круто. Гражданской пахнет.
Он впервые улыбнулся, глядя на Елену.
И в этот момент со стороны трассы раздался резкий звук торможения — тяжёлая машина зацепила колесом обочину.
Метрах в пятидесяти от нас, выше по склону, замер грязный «УАЗ Патриот» непонятного цвета с чёрными номерами. Трое вооружённых парней в камуфляже и полной выкладке уже осторожно спускались под откос.
Коля посмотрел на нас. Его зрачки вдруг расширились, затопив радужку, как у загнанной лошади.
— Ты чего? — тихо сказала Лена. — Успокойся.
Он не ответил. Тяжело опираясь на землю, поднялся. Сделал шаг назад. Споткнулся о кочку. Развернулся и побежал. Он бежал, не выбирая дороги, хромая, потешно подпрыгивая, сминая ковыль, спотыкаясь и падая на колени.
— Стоять! Стой! Стреляю! — закричали с обочины.
Коля не останавливался.
Прозвучала короткая очередь.
«Двадцать два». На автомате мелькнул у меня в голове отсчёт.
Опять грохнула очередь на два патрона.
— Чёрт, не стреляй! Ну, не стреляй! — заорал я, оборачиваясь к стрелявшим.
Лена рванулась вслед бегущему.
— Лена, стой!
Я резко поднял руки над головой, делая шаг вперёд, перекрывая траекторию обстрела.
— Стойте, не стреляйте! Мы гражданские! Велосипедисты мы!
Военные спустились ниже. Один выступил вперёд, двое остались чуть позади. Тот, что был впереди, нажал тангенту рации на плече.
— Владик, я Суджа. В балке движение. ДРГ отработали. Один двухсотый, остальных проверяем. Отбой.
Метрах в тридцати от нас Лена уже опустилась на колени рядом с неподвижным телом в траве. Я видел, как она припала ухом к его груди, потом взяла за руку. Медленно оглянулась на нас.
Военный перевёл взгляд на меня. Его грудь тяжело вздымалась. Он старался казаться уверенным и спокойным, но пальцы, вцепившиеся в автомат, подрагивали, а взгляд то и дело нервно соскальзывал в сторону лежащего в траве тела — будто он ждал, что убитый сейчас воскреснет.
— Документы достаём, — скомандовал он.
Затем обвёл взглядом спальные мешки, котелок, лежащие в траве велосипеды и спросил неожиданно высоким, срывающимся голосом:
— Кто вы такие?