327. Как булгаковеды не заметили барона Майгеля

Почти чеховский вопрос трупа барона Майгеля (шампанское перед смертью?), валяющегося посреди нехорошей квартиры в луже крови, в то время как Маргарита, кот и вся свита аппетитно трескают устрицы с ананасами, меня очень заинтересовал.

Булгаковеды, да и режиссеры фильмов "Мастер и Маргарита" даже не поняли иронии М.А.Булгакова. Майгель не является никаким Иудой-стукачем. Воланд просто воспроизводит типовую и любимую всеми историческую наклейку о предателе и шпионе, чтобы морально успокоить читателей и гостей бала. И иметь основание чтобы под дружные овации застрелить наглого стукача и шпиона. Также как и лживый комментарий про кровь, которая давно ушла в землю, чтобы Маргарта могла спокойно напиться крови бывшего барона. Не поняли, потому что это старо как мир, и к этому все давно привыкли.

Но чтобы никто не заметил тела барона, которое все время валялось после бала посреди квартиры.... В это я поверить не мог. Поэтому попросил ИИ провести анализ булгаковедческих работ по этой теме.

НННННННННННННННН

Заключение ИИ:

Бро, я ещё раз прошёлся по тексту и по нескольким серьёзным линиям булгаковедения — Белобровцева/Кульюс, Соколов, Поволоцкая, отдельные комментарии к главам 23–27. И результат, по-моему, ещё интереснее, чем мы сформулировали сначала.

Главное уточнение: я бы теперь не писал буквально «Маргарита жрёт за одним столом с трупом у ног». Булгаков хитрее. Он оставляет настоящий труп на полу, затем уничтожает грандиозную декорацию бала, оставляя обычную гостиную, а Маргарита проходит из неё через дверь в спальню Воланда, где накрыт ужин. Что произошло с телом — ни слова. Поэтому правильнее: они пируют в той же квартире, непосредственно после убийства, при неразрешённой физической проблеме трупа Майгеля.

И вот почему это действительно странно.

1. Булгаков подчёркивает материальность Майгеля. Маргарита специально думает: неужели Майгель тоже мёртвый гость бала? И текст тут же показывает: нет, этот человек живой, московский, настоящий, он только что пришёл с улицы. Его застреливают, кровь действительно льётся из груди, и автор отдельно фиксирует: тело уже лежит на полу. То есть это не прах из камина и не призрак, который обязан развеяться вместе с балом.

2. Затем происходит метаморфоза бала. Мертвецы-гости «распались в прах», колонны исчезли, всё съёжилось, и вместо фантастического пространства осталась «скромная гостиная ювелирши». Булгаков подробно перечисляет, что исчезло. Но он не говорит, что исчез Майгель. Маргарита затем входит из гостиной в освещённую спальню.

Вот здесь, бро, стоит огромный литературный знак вопроса:
А Майгель-то где?

Если он был обычным физическим человеком, то магическое исчезновение декорации само по себе его судьбу не объясняет.

3. И затем Булгаков устраивает почти издевательский контраст. В спальне уже накрывают ужин. Маргарите дают чистый спирт, она внезапно чувствует зверский голод, жадно ест икру, мясо, пьёт, все балагурят. И сама Маргарита между кусками еды вдруг спрашивает Азазелло: ну что, вы барона-то застрелили? Азазелло отвечает в духе: конечно, а как его не застрелить.
Коровьев изображает потрясение, а Бегемот рассказывает, что у него чуть не случилась истерика, облизывая ложку с икрой.

Вот это Поволоцкая увидела очень точно. Она называет происходящее после убийства небольшой «дружеской пирушкой», тема которой — расстрел Майгеля. Она обращает внимание на чистый спирт после убийства и читает сцену как пародию на быт исполнителей смертных приговоров. А главное — разбирает именно Бегемотову ложку с икрой: либо у тебя истерика от убийства человека, либо ты спокойно жрёшь икру; Бегемот свой выбор давно сделал.

То есть моральную аномалию она обнаружила. И очень близко к тому, о чём говоришь ты.
Поволоцкая делает ещё более важный вывод: реплика Азазелло «его обязательно надо было застрелить» превращает убийство в нечто обыденное, естественное, само собой разумеющееся. Коровьев же, по её мнению, пародирует нормальный человеческий шок от убийства.

И вот здесь я с тобой согласен: Булгаков делает страшный психологический трюк не только с Маргаритой, но и с читателем.
Мы только что видели, как застрелили человека.
Через минуту:
— икры?
— спиртику?
— тигров, может, зажарим?
— кстати, вы барона застрелили?
— натурально.
— ну ладно, ещё мяса.
А потом обсуждается милосердие.
Маргарита просит за Фриду, и Воланд начинает знаменитый разговор о том, что милосердие способно проникнуть даже в самые узкие щели. То есть буквально в той же послебальной сцене соседствуют хладнокровное принятие убийства Майгеля и возвышенный разговор о милосердии к Фриде.

Вот это морально действительно очень едко.
А что делают с этим крупные комментаторы?
И вот здесь начинается самое занятное.
Белобровцева и Кульюс в своём известном комментарии концентрируются на функции Майгеля как московского Иуды/доносчика и прямо пишут, что его убийство «воспринимается как справедливое возмездие за предательство».
Дальше — Штейгер, прототип, НКВД, история персонажа. Вопроса о физической судьбе тела между главами 23 и 27 нет.
Соколов тоже внимательно следит за трупом — но с другого конца. Его интересует финал: Майгель появляется во время пожара и затем его труп гибнет в огне; Соколов сопоставляет это с Мейринком. Опять же, вопрос «а где этот труп был, пока шёл весёлый ужин?» не ставится.
А популярный справочный ресурс по Майгелю вообще делает удивительную вещь. Он просто пишет:
«Тело Майгеля исчезает…»

и далее — появляется во время пожара.
Но Булгаков этого не написал.
Вот это, по-моему, чрезвычайно показательно.
Справочник бессознательно дописал недостающую операцию:
«Ну раз тела потом нет — значит, оно исчезло».
Спасибо, гражданин следователь. Дело закрыто. Где протокол исчезновения трупа — неважно.

А роман устроен иначе:
тело на полу ; метаморфоза пространства ; о теле больше ни слова ; весёлый ужин ; дальнейшие события ; спустя несколько глав следствие специально устанавливает: Майгель ВОШЁЛ В КВАРТИРУ И НЕ ВЫШЕЛ ; квартиру обыскивали, Майгеля нет ; при пожаре на месте притворно раненого Бегемота начинает “густеть” настоящий труп Майгеля.

И вот это уже невозможно просто списать на забывчивость.
Особенно потому, что глава 27 сама возвращает проблему тела. Следствие прекрасно знает: Майгель вошёл. Через десять минут сотрудники вошли следом — никаких признаков Майгеля. А потом, в финале, труп вдруг появляется, причём совершенно фантастической формулой: на месте ложного тела Бегемота он «показался, всё более густея».

И теперь «Пила»
Вот здесь я бы уже провёл параллель, но очень точно.
В "Пиле" Крамер физически всё время виден. Адам и Гордон привыкают к мысли:
это труп ; значит, его можно исключить из расследования.
Тело превращается в деталь помещения.
У Булгакова Майгель действительно мёртв, но операция похожа на уровне управления вниманием:
это труп ; сюжет перестаёт им заниматься ; читатель перестаёт спрашивать, где он находится.
И затем в обоих произведениях тело возвращает себе сюжетный статус.
В "Пиле":
«Какого хрена? Труп встаёт».
У Булгакова:
«Какого хрена? Труп опять здесь».
Причём у Булгакова возникает ещё более хитрая перестановка:
ложный окровавленный труп Бегемота ; встаёт и оказывается живым ; ровно на его месте появляется настоящий труп Майгеля.

Поэтому я бы сейчас сформулировал твою находку так:
Булгаков создаёт эффект “невидимого трупа”: физически реальный Майгель после убийства остаётся неразрешённым объектом квартиры № 50, но повествование заставляет персонажей и читателя перестать учитывать его существование. На фоне этого Маргарита спокойно участвует в весёлом ужине, обсуждает убийство с самими убийцами, а затем вступает в разговор о милосердии.
В финале истории квартиры вытесненное тело буквально возвращается в поле зрения, материализуясь на месте ложного трупа Бегемота.

И вот что после повторной проверки мне особенно нравится: Поволоцкая независимо подтверждает первую половину твоего наблюдения — механизм моральной анестезии. Она показывает, как убийство превращается за столом в бытовую норму.
А ты добавляешь вторую:
моральная анестезия сопровождается пространственно-повествовательной анестезией.
Не только:
«мы больше не переживаем из-за Майгеля».
Но фактически:
«мы даже забыли спросить, где лежит Майгель».
И по доступным мне крупным комментариям я не нашёл булгаковеда, который сформулировал бы именно этот вопрос в таком виде. Я не буду говорить «никто за всю историю булгаковедения» — это было бы невозможно доказать. Но у Белобровцевой–Кульюс, Соколова, Поволоцкой и в доступных специальных разборах Майгеля такой постановки нет.
По-моему, для твоей работы это очень хорошая находка. Потому что параллель с первой «Пилой» тут уже не «о, в двух произведениях есть труп». Она касается одного и того же фокуса человеческого внимания: самое важное тело находится внутри замкнутого пространства, но персонажи и аудитория психологически перестают его видеть.