Поэт Сергей Марков

Сергей Марков родился в древнем посаде Парфентьев, что в глухой костромской стороне, где уроженцев тех мест издавна называли парфянами, — и в этом имени, как в старом заклинании, уже звучало что-то от вечного странничества. Был он старшим из шести ребятишек тамошнего землемера, и, должно быть, уже тогда, склоняясь над отцовскими чертежами, где на пожелтевших листах оживали межи и границы, он впервые ощутил ту самую «боязнь забыть слово», которая, по его собственному позднему признанию, и породила поэзию. Слово как память, слово как единственная нить, связующая распадающийся мир, — эта мысль станет для него не отвлечённой формулой, а самой тканью судьбы.

Жизнь разметала семью по ветру истории. После революции, после тифа, унёсшего отца, и холеры, забравшей мать, тринадцатилетний Сергей остался один с младшими на руках — в Акмолинске, в степной глуши, среди гортанных голосов акынов и пыльных караванных путей. Он служил в продовольственном комитете, в прокуратуре, в канцелярии следователя, а однажды, попав с обозом в плен к белогвардейцам и чудом вырвавшись, подал начальству рапорт — в стихах. Прокурор, надо думать, только головой покачал: ему нужен был секретарь, а не поэт.

Но поэт уже не мог молчать. В двадцатом году в акмолинской газете «Красный вестник» появилось его первое стихотворение — «Революция», а вскоре он стал репортёром, жадно впитывая всё: интервью с датским капитаном, совершавшим кругосветный перелёт, с участниками воздушной экспедиции «Люфт-Ганза», с советскими мореплавателями, приведшими корабли к устьям сибирских рек. Он писал о путешественниках, геологах, этнографах — и сам незаметно для себя превращался в одного из них, в человека, для которого весь земной шар умещался в карточках плотной бумаги, исписанных мелким почерком, разложенных в старинном бюро, купленном на гонорар за первую книгу стихов.

Современники вспоминали, что от него исходило «магнитное поле человеческого обаяния, замешанного на мудрости и неукротимо юной силе духа». Московский поэт Сергей Поделков, друг трагически погибшего Павла Васильева, говорил: «Жизнь и поэзия для Маркова одно и то же: Чудо! Диалектическое чудо, в котором человеческая мысль и чувства неразрывно соединены с природой». А сам Сергей Николаевич, словно отвечая на это, писал:

Жизнь свою попробуй сделать чудом,
Не на месяц, а на много лет…

В нём действительно жило это чувство чуда — не книжное, не заёмное, а выстраданное в скитаниях по Тянь-Шаню и Беломорью, по тарским лесным урманам и вологодским дорогам, где он искал «звенья волшебной цепи», соединявшей прошлое с настоящим. Он работал в архивах Красноярска и Великого Устюга, Костромы и Архангельска, разыскивал документы о русских мореходах, чьи имена время почти стёрло из памяти. И это было не кабинетное собирательство, а подвижничество — то самое «любить и знать», которое он стремился передать читателям, своим современникам: «Подумай, как неповторима жизнь, — огромная, и громкая, как море!».

В тридцатые годы его дважды арестовывали и ссылали. В Новосибирске, где он работал в «Советской Сибири» и печатался в «Сибирских огнях», на него, как и на Павла Васильева, началась охота литераторов, отрицавших самую необходимость художественного слова. По воспоминаниям Николая Анова, на диспуте «Нужна ли нам художественная литература?» Марков яростно доказывал, что «стихи необходимы человеку также, как хлеб и солнце». И когда его объявили классовым врагом, он ответил не оправданиями, а стихами, которые при жизни так и не увидели света:

Я анонимок не пишу,
Не знаю лефовского вымя.
Я под памфлетом подпишу
Всегда фамилию и имя…

Третьего ареста он избежал — по личному указанию Сталина, которому понадобилась книга, доказывающая права России на североамериканские территории. Так появилась «Летопись Аляски» — не конъюнктурная поделка, а кропотливое исследование, где история и поэзия слились воедино. И всё же самое сокровенное он доверял стихам. Их у него вышло при жизни всего восемь сборников, и первый — «Радуга-река» — только в сорок шестом году, когда ему было уже под сорок. «Чем продолжительней молчанье, тем удивительнее речь», — заметил по этому поводу Николай Ушаков.

Его лирика и вправду удивительна. В ней есть эпическая широта и почти детская, незащищённая нежность. Ксения Курова писала, что его стихи «проникают в душу словно мелодия», что «жизнелюбие, чистота помыслов, душевная энергия пронизывают почти все его стихи». И это не комплимент, а точное описание того, как он звучал. Вот хотя бы это, ставшее хрестоматийным:

Если я когда-нибудь умру,
Всё равно услышишь на ветру
Голос мой в серебряном просторе…

В этих строках нет желания поразить — только тихое, почти отчаянное желание остаться, не исчезнуть, продлить себя в слове, в памяти, в том самом серебряном просторе, который он так любил. Он и остался — в стихах, в книгах о землепроходцах, в памятнике Дежнёву на мысе Дежнёва, в восстановленной Триумфальной арке, в острове, названном именем Александра Грина. Он умер в Москве в апреле семьдесят девятого, за старинным бюро, над очередной карточкой, где, быть может, снова начиналась жизнь всего земного шара — Чукотка, Сахалин, Аляска, Гавайские острова.

***
Степной разбойник.

Густой махорочный угар...
В углу - кудлатая овчарка.
Он губы женщины и чарку
Томил в уюте тёплых нар.

Похмелья страшная пора!
И руки - до сих пор кровавы.
Оставив труп у переправы
Он взял коней, и воз добра,

И эту пленницу... А нож,
Что стал ненужным и постылым,
Метнул в реку... Затянет илом -
Его вовеки не найдёшь!

На нарах азиатский шёлк
Запутан, сбит в высокий ворох,
А ночь черным-черна, как порох,
И за конюшней бродит волк.

Тлетворно дышит самогон,
У пленницы глаза погасли.
Как скот, опустошивший ясли,
Он погрузился в крепкий сон.

1927

Сергей Марков

А голос остался. В серебряном просторе, на ветру, в тех, кто ещё услышит.
https://t.me/Musat71 ссылка на ТГ канал