Мусин прайд. Главы 5-7 Так что жизнь продолжается

Сёма, Сёмушка,Семён Семёныч

* * *

Глава 5. Пушистых облачков

Жизнь — это не только радость, но и боль. Ушли по радуге те, кто долгие годы дарил мне радость и тепло.

Буся прожила чуть больше двух лет. Я купила корм, который забрал её и двух малышек. Я бежала к ветеринару, а она лишь разводила руками:

— Не у вас одной. Говорят, партия была просроченная. Многие звонят. Статистика.

А у меня в прихожей — три пустые миски.

Один из Бусиных сыновей — красавец Василий, такой же белый, с огромным пушистым шлейфом-хвостом, как у мамы, но с обыкновенными карими глазами. Жил в соседней деревне, в любви и радости. Умер внезапно, будто выключили свет.

Семён Семёныч, Сёмушка — Бусин сынуля, моя любимка, кот пепельного цвета, сменивший Масяню на солнечном периле крылечка. Говорун. Пропал в деревне прошлым летом. Говорят — рысь. В том году у многих хвостики пропадали. В Москву вернулись без него. Двое остальных тоже погибли.

Росинка — Роська — незаживающая рана. Ничего не предвещало. Лежала у сарая и грелась на солнышке. Я позвала её — она повернула голову, посмотрела на меня, а в глазах немой вопрос: «Что со мной?» Поднялась на передние лапы, а задние подломились. Парализовало. С трудом подняла её в дом.

Она не скулила — смотрела грустными глазами, будто извинялась.

Вызвала ветеринара. Это было время ковида — антибиотиков не достать. Дочка привезла их из Москвы. Дни складывались в один: уколы, капельницы, надежда.

Рося лежала на своём месте у печки, и я садилась рядом, гладила её, говорила с ней. Она тихо поворачивала голову и клала её мне на колени. Лечение не помогало. Росенька чахла на глазах — уходила тихо. Как и жила.

Заводчица сказала:

— Не поднимется. Это беда собак крупных пород.

Рося ушла. Дом опустел.

* * *

Глава 6. Кошачье «сарафанное» радио

Моим хвостикам не свойственна агрессия. Сложно сказать, сколько бездомных, оказавшихся ненужными и подброшенных дачниками кошаков нашли приют сначала на моём крыльце, потом на террасе.

Калитка никогда не закрывалась, как и двери дома. В Шувелянском дворе, где прошло моё детство, так было принято. И эта привычка осталась со мной навсегда.

Не понимаю, как пушистики находят дорогу к моему дому. По-видимому, у них своё кошачье «сарафанное» радио.

Хвостатые домочадцы постепенно расширяли границы «допуска» для непрошеных гостей, пока дремлющие на солнечном крылечке клубочки не стали неотъемлемой частью нашего «жития». Только на перила — ни-ни: это было табу.

Хвостики приходили и уходили. Однажды я обратила внимание на старого, умудрённого опытом и борьбой за место под солнцем котяру. Вот именно котяру! Это был огромный, упитанный чёрно;белый кот. Его морду «украшали» шрамы. На холке выдран клок шерсти с кожей. Хвост — обрубок. Остатки разодранных в драках ушей слегка подрагивали. Он смотрел на меня единственным слезящимся глазом подозрительно, ни на минуту не выпуская из виду. Молча пристраивался и ел со всеми, не претендуя на место вожака.

Первое время, поев, отходил к калитке и там позволял себе подремать, держа под прицелом двор. Забежал. Отдохнул. Исчез. Со временем пребывание затягивалось. Как все, он позволял себе спать на крыльце, иногда захаживая и на террасу. Появилась безмятежность.

Я спросила у соседки, той самой, что принесла в мой дом Мусю и Бусю (бывают такие люди, которые всё и про всех знают): «Чей этот кот?» — «Веденеевых». Сначала ушла Лиля, потом её муж Виктор. Кот осиротел. Прибился к столовой.

Года за три до моего переезда в Москву кошак окончательно перебрался ко мне. Годы брали своё, и я впустила его в дом. Остался безымянным — игнорировал все попытки дать кличку. Но прекрасно понимал, когда я говорила: «Иди, кушать» или «Иди, поглажу».

Он не претендовал на место Муси, не пытался бунтовать против «женщины». Он просто жил и отсыпался. Гроза. Мудрец. А душа нежная и ранимая. Мурчал и переворачивался на спину, обнимая лапками мою руку — знак благодарности за ласку.

Моё здоровье диктовало свои условия: я понимала, что вынуждена буду уехать, и пыталась пристроить своих хвостиков. Дедушку;котяру забрала знакомая фермерша, а вот других приютить не удалось. Мусе — десять лет. Семёну и девчонкам по четыре года. Взрослые. И мы все уехали в Москву. Первый год Мусик жила у моей сестры, а после исчезновения Сёмушки я забрала её к себе.

* * *

Глава 7. Жизнь продолжается

Сейчас со мной живут Мусенька со своей дочкой Манюней — так и оставшейся диковатой — и Гира (Багира), дочь Буси. Все три — трёхцветки. Манюня такая же маленькая, как мама, даже меньше. Гира — крупная и изящная, прямо как пантера. Но обе девочки гладкошёрстные, явно не в мамочек. И подозреваю, что и папаня у них один: уж очень девчонки похожи.

Три года мы зимуем в Москве — в той квартире, где родилась Гира и которую нам снимает дочь. А весной едем в родные пенаты, на воздух. И здесь Мусенька из вечно спящей красавицы превращается во властительницу мира: важно «обходит дозором владенья свои». Сидит высоко на груше — «далеко глядит», и ничего не ускользает от её зоркого взгляда. Девчонки редко уходят дальше небольшого пятачка у крыльца. Омосячились.

Муся может пропасть на пару;тройку дней и вернуться как ни в чём не бывало — мягко ступая своими миниатюрными лапками по ступенькам и неся в зубах очередной подарок для меня. Манюня совсем недавно сама подошла и нырнула мне под руку. Теперь и она мурлычет, бурно выражая радость от поглаживаний. Гира заняла место Масяни на крылечке. Она осторожная, но часто запрыгивает мне на колени, особенно когда я за компьютером: вытянется и трётся мордочкой о подбородок. В Москве её место — лоджия, в любое время года.

Скоро зима. Мы вернулись из деревни в Москву, и Москва балует солнышком. Все три девочки на лоджии. Видеть их вместе, живых, разомлевших, дышащих размеренно, — значит знать, что всё путешествие было не зря. Балерины превратились в солнечные батареи. Пусть греются. Зимовать они будут именно так — собирая каждый фотон этого московского света, чтобы хватило на долгие месяцы до следующей весны.

* * *

Я собиралась поставить точку. Но жизнь — удивительная штука. Вчера дочь привезла своего подростка — кота Персея. Они с мужем уезжают в отпуск, и у нас гость. Он, как и все мои хвостики, — из «двортерьеров»: так я называю беспородных, взятых с улицы. Прошёл один день. Контакта пока нет. Перси по квартире ходит на полусогнутых. Умудрённые жизнью девочки пытались его обнюхать и потереться носами, но он шипит и брыкается. Пока.

Тогда подошла Муся. К его миске. Презрительно проигнорировала его детский корм, но демонстративно сунула нос в миску — инспекция.

Перси не остался в долгу: проинспектировал миску Манюни, а потом и Мусину. Конфликтов нет. Притирка. Мальчишка;симпатяга — похож на бенгала.

Так что жизнь продолжается.