Невеста пустыни. Ночь длинных мечей 3

Два года прошло.

Два года, за которые пустыня успела забыть о засухе, а оазис — разрастись изумрудным островом посреди жёлтого моря песка. Пальмы стали выше, их кроны гуще, а родник бил с такой силой, что его журчание заглушало даже шёпот ветра.

В эту ночь полнолуние было таким же ярким, как и тогда, но мир вокруг изменился. Страх, который годами жил в глазах Антальи, отступил, уступив место тихой, хрупкой радости. Они выжили. Они были вместе. И у них был он.

Маленький Тамир спал на циновке у края бассейна, укутанный в тонкую льняную ткань. Ему было два года. Он унаследовал тёмные, как ночь, глаза отца и золотистый оттенок волос матери. Во сне он иногда вздыхал и шевелил пальчиками, и каждый раз, видя это, Аталья замирала, боясь спугнуть хрупкое чудо жизни, которое боги всё-таки позволили им сохранить.

Джераб сидел рядом, точа свой короткий меч. Звук камня о сталь был ритмичным и успокаивающим. Он поднял взгляд на Аталью, и в его глазах не было той мрачной решимости, что два года назад. Сейчас там был только свет. Свет человека, который нашёл свой дом не в месте, а в другом человеке.

— Смотри, — тихо сказала Аталья, указывая на воду.

Две рыбы, те самые, синяя и золотая, медленно кружили у поверхности, отражая лунный свет. Жизнь продолжалась. Она была прекрасна, хрупка и, как им казалось, защищена любовью, которая сильнее любого проклятия.

Но пустыня не прощает иллюзий.

Угроза идёт от ханаанских племён,
Жестокость их просто пугает,
Не откупишься золотом, серебром
Кровь младенцев их привлекает.

Два года прошло...
Полнолуния ночь,
Мечи ярче звёзд сверкают,
Стремится боец мать с ребенком спасти,
Но враги уже настигают.

Стоит в пустыне великий плач
И стонов не заглушает:
Разрублен младенец острым мечом,
Тело отца прикрывает.

Сначала изменился воздух. Он стал плотным, наэлектризованным, как перед грозой, которой здесь не бывает. Потом замолчали цикады. Потом перестала лаять собака на окраине поселения.

Джераб перестал точить меч. Его рука сжалась на рукояти.

— Тишина, — прошептал он.
 За стенами оазиса, в песках, которые в лунном свете казались мирными, как море, двигались тени. Много теней. Они двигались бесшумно, как двигаются только те, кто вырос в пустыне и знает, что каждый звук может стать последним. Это были воины ханаанских племён — кочевников, чьи предки помнили времена, когда Молох был не именем, а живым присутствием, огненным чревом бронзового идола, в которое клали детей.

Они шли на Пальмиру не за золотом, хотя золото их интересовало. Не за тканями и благовониями, хотя и это они заберут. Они шли за кровью. Их жрец сказал им, что пустыня сохнет, потому что боги голодны, а боги голодны, потому что им давно не приносили настоящей жертвы. Не овец. Не быков. Настоящей жертвы.

Их вождь, человек по имени Хирам, с лицом, изрезанным шрамами, как земля трещинами в засуху, поднял руку. Тени остановились. Он смотрел на стены оазиса, на верхушки пальм, серебрившиеся в лунном свете, и его губы двигались беззвучно, повторяя слова древней молитвы:

«Кровь невинных — молоко для земли. Кровь младенцев — дождь для песков».

Он опустил руку.

Тени хлынули вперёд, как вода, прорвавшая плотину.

Первыми погибли сторожа. Их даже не успели убить — их просто задушили в темноте, быстро и бесшумно, как душат овец перед жертвоприношением. Потом воины Хирама перелезли через глиняные стены оазиса, и ночь разорвалась криками.

Аталья сидела у фонтана, и её ноги всё ещё были в воде, когда где-то далеко, за стенами домов, раздался крик — не человеческий, а звериный, полный ужаса и боли. Потом второй. Потом третий. И воздух наполнился звуками, которые она слышала только в кошмарах: звон стали, треск ломающегося дерева, рёв горящих пальмовых листьев.

— Джераб, — прошептала она, и её голос был таким тихим, что вода фонтана заглушила его.

Он уже стоял. Его рука лежала на рукояти ножа за поясом — простого ножа, которым он резал кожу и дерево, но который мог убивать и людей. Его глаза, ещё минуту назад смотревшие на неё с нежностью, теперь были глазами воина.

— Беги, — сказал он. — Беги в храм. Там стены толстые.

— Я не уйду без тебя.

— Аталья, — он взял её лицо в свои ладони, и она почувствовала, как его пальцы дрожат, но не от страха, а от ярости, — я задержу их. Беги. Найди других женщин. Скажи им, чтобы бежали в храм.



И в эту тишину ворвался звук. Не крик, не топот. А лязг. Холодный, звонкий, нечеловеческий лязг металла о металл.

Они выскочили из-за стен оазиса не как торговцы или ремесленники. Они хлынули, как чёрная лава, извергающаяся из жерла вулкана. Воины ханаанских племён. Их лица были раскрашены белой глиной и красной охрой, делая их похожими на демонов, сошедших с фресок забытых храмов. В их руках плясали длинные, изогнутые мечи, и в лунном свете эти клинки сверкали ярче, чем самые холодные звёзды на небе.

— Джераб! — крикнула Аталья, бросаясь к циновке, где спал Тамир.

Но время сжалось, как пружина. Хаос поглотил оазис за мгновение. Глиняные стены рушились под ударами таранов, пальмовые листья вспыхивали, как факелы, и воздух наполнился криками ужаса и запахом гари.

Джераб схватил меч и встал между женой, ребёнком и надвигающейся стеной врагов. Он был кузнецом, но в этот момент он был львом, загнанным в угол. Он отбил первый удар, второй, его клинок звенел, высекая искры из вражеских мечей.

— Беги к храму! К жрецам! — крикнул он Анталье, не оборачиваясь, отталкивая наседавшего воина. — Они не тронут там!

Но Аталья знала: жрецы не спасут. Жрецы сами боятся этих людей. Она схватила спящего, ничего не понимающего Тамира на руки и бросилась бежать вдоль каменной стены бассейна, надеясь укрыться в узком проходе между домами.

Она бежала, и её сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь. Джераб бежал рядом, прикрывая её своим широким телом, отбивая удары, которые сыпались на них со всех сторон. Он был сильным, но их было слишком много. Их окружали.

Вождь Хирам, тот самый, чьё лицо было изрезано шрамами, как земля в засуху, шагнул вперёд. В его глазах не было ненависти. Был только холодный, фанатичный голод. Он поднял свой тяжёлый, зазубренный меч.

Джераб рванулся вперёд, закрывая собой жену и ребёнка. Он принял удар на плечо, зашатался, но не упал. Он замахнулся в ответ, но второй воин ударил его в спину.

Джераб рухнул на колени. И в этот момент, пытаясь закрыться, он инстинктивно накрыл собой Тамира, прижал мальчика к земле своим телом, заслоняя его от мира, который вдруг стал адом.

Но меч Хирама был быстр. Он прошёл сквозь воздух, словно рассёк саму ткань ночи.

Крик Антальи разорвал тишину пустыни. Это был не человеческий звук. Это был звук, с которым рвётся душа, выходя из тела.

Джераб лежал неподвижно, его широкое тело прикрывало маленькое тельце сына. Но из-под его руки уже текла тёмная, густая лужа, и маленькая ручка Тамира, торчавшая из-под отцовской спины, безжизненно свисала вниз.

Острый меч не пощадил никого.

Аталья упала рядом, хватая ртом воздух, но не в силах издать ни звука. Она тянулась к сыну, её пальцы касались тёплой, липкой крови, смешанной с песком. Мир сузился до этой лужи, до этого безжизненного тельца и до широкой спины мужа, который до последнего вздоха пытался спасти их.

А затем пришёл он. Великий плач.

Он поднялся не из одной глотки. Он поднялся из сотен грудей. Женщины оазиса, те, кто потерял мужей, братьев, сыновей, вышли из своих укрытий. Они не кричали. Они выли. Это был низкий, гудящий, первобытный вой, который подхватил ветер и разнёс по пескам.

Плакальщицы рвали на себе одежды, рассыпали пепел по седым волосам и били себя в грудь в ритме, который был старше самого Вавилона. Этот плач не заглушали стоны раненых. Он был громче огня, громче лязга мечей, громче самого храма Бэла.

Это был плач земли, которая устала пить кровь. Плач женщин, у которых отняли всё, что можно было отнять.

И в самом центре этого воя, на коленях, в крови своего мужа и своего ребёнка, Аталья подняла голову. Её глаза, ещё недавно полные тихой радости, теперь были сухими. В них не было слёз. В них была пустота. А там, где бывает пустота, очень скоро рождается нечто новое. Нечто, чему нет имени. Нечто, что острее меча и холоднее пустынной ночи.

Она медленно провела рукой по лицу, размазывая кровь, и посмотрела на меч, выпавший из мёртвой руки мужа.

Великий плач стоял над оазисом. Но скоро он должен был стихнуть. Потому что слёзы ничего не решают.