О предметности в сущности вещей

О предметности в сущности вещей.



Когда вечер набирает обороты, город как бы притворяется набором домов и магазинов, инсталляций, монументов, рекламных баннеров и упорядоченностью движения автомобильных фар, которые не имеющий представления о технологическом процессе на планете, некий абстрактный ум, вполне мог бы принять за хаотичное движение элементарных светил, из научного интереса разглядывая в условность микроскопа. Но играя в исследование, руководствуясь, простой логикой любопытства как единственного возможного пути, вероятно любая сила разумного начала, предпочтёт записать упорядоченное движение в определения говорящие о хаотичности, ибо не имея возможности отследить закономерности прописанные скажем, необходимостью соблюдать скоростной режим и габаритное освещение, оно и покажется неконтролируемым беспорядком.
И притворяющийся набором домов и рекламных баннеров, город, лишь соизволит поиграть в театральность или мимикрию которая не служит для природной защиты его, а лишь выполняет роль искусства. Как бы он ( город), становится производным от личного творчества. Духовное его начало словно выходит на первый план. И уже индустриальная часть, не менее чем спальная, стремится приобрести мимикрийную геометрическую форму красоты. Причём с максимальной характеристикой этой красоты, не предполагающей участия практического, полезного, технически обязывающего…
И набирающий обороты вечер, есть для города только астрономическое прикрытие, совершенно не имеющее собственной задачей, подобную практику преображения. Город приспособился к явлениям планетарного цикла. Он беспомощен и красив как запрещающий сигнал мерцающий красным, но работающий лишь от подачи энергии машиной, специальной программой основанной лишь на точном исполнении функции.
И Егорка понял некую превратившуюся в закономерность по мере её образования, мысль о сути вещей. Сказать бы надо – явлений. Но, всё таки, Егор решил бы оставить слово – вещь.
Он точно помнит, как набирающий обороты вечер стремится невольно подыграть городу в притворстве. Егорка выдержанный и бесстрашный. Он точно помнит, что в явлении лёгкого, бодрящего страха, есть запредельность от обывательского и посредственного… И молодой сталкер не презирает упомянутую банальность Ни в людях, ни в самом природном течении всего происходящего в стороне от души человека. Хотя, чего там.., и – в самой душе !
И если говорить о жизни Егора в настоящем времени, как форме повествования, то, необходимо оговориться. Мы имеем дело с прошлым. Мы говорим о прошедшем времени, хоть бы его биографическая протяженность, являлась отрезком не превышающим неполного года. И потому, как только городу подыгрывает вечер, такие как Егор, снарядив себя налобными фонариками, кевларовыми наколенниками и прочим оборудованием для посещения мест не предназначенных под это дело, уходят в красоту явлений обусловленную, как это водится, предметностью.
Заброшенные железнодорожные пути и ветки метро… Не отвечающие требованиям безопасности забытые строительные объекты… Находящиеся в лесах и чащах фортификационные сооружения не до конца захваченные природой…Старые забытые деревни…Шахты…Списанные и в тишине технической геометрии звука коррозионного оледенения железа, локомотивы и вагоны… Башенные краны…Пустоты канализаций…
И не то, чтобы речь шла про приключения негодных жить в покое среднестатистического быта, людей, желающих большего ! И даже до конца, казалось бы понимающим, что это большее, по сути своей есть лишь обыкновение, но притворяющееся этим особым значением, настоящим чувством запретного азарта. По природе принятия его умом, мало чем отличающегося от одинакового чувства делающих большие ставки на барабанную игру рулетки, или природы чувства желающего бросить на принцип дела, любую важность подчеркнутую как таковая, обесценив до уровня бесплотного предмета. И вещь лишь потому является холодной, что нет в ней движущей силы души, заставляющей биться мышцу сердца и быть восприимчивым к неприятному или благодатному.   
А у Егора есть Аня. ( Напоминаю: речь идет о прошедшем времени описания). И она не сталкер ! Для Анны нет необходимости в понимании явления загадочного для неё, странного азарта быть в пассивной опасности заброшенного или приостановленного для деятельности места. И в прожитые ей двадцать девять лет, никак не вписывается концепция ребяческой романтики, которой столь страстно подвержен Егорка. Но Аня ждёт его в своей однушке. И когда Сталкеру нужно примкнуть к жилищу с настоящим продуктовым холодильником и исправно вещающим телевизором к просмотру коего прилагается возможность стирки и утюжки одежды, то Егорка и Анна напоминают самых обычных представителей гражданского брака. Они любовники ! Они соратники по уютному теплу передаваемому от одного человека другому, посредством чувства какое возникает между мужчиной и женщиной, силой привязанности одного к другой и – наоборот !
Аня лишь зритель, но непонятного для неё до конца сеанса, силой надежды считаемого ей предельно временным. Должным быть окончанием не припозднившимся ко второму акту. И она верит в глубине своей девичьей практичности, что Егорка есть нечто большее и настоящее, чем мальчишеская игра в заброшки.
И вот, теперь возвращаясь к толкованию действительного настоящего времени, и необходимости разграничения понимания явления и предмета, нужно представить Егорку, в его мыслительной теореме заключённой в голове. В той самой теореме, которая обросла закономерностями по мере вывода её как сути.
И Егор теперь в квартире первого этажа. И он почти безучастен к показывающему глупости телевизору. И нет в нём инстинктивного желания алкогольной теплоты от жгучей, но как выяснилось со временем, выносимой тоски. Он окружён предметностью. Он в её власти лишь потому как кругом вещи, которые кто то принимает за большее нежели их действительная суть. Двери комнат, вещевой шкаф, холодильник, напольный вентилятор, стол, карниз… Разве не вещь в основе своей даёт то, что люди приняли за уют ?
Стопка книг и журналов беспорядочно валяющихся в углублении шкафа, гипсовый бюст Канта, проводной переходник для розетки, колода карт, электробритва, три перегоревшие лампочки на подоконнике, маленькое зеркало для лица на подставке, наручные часы с секундомером…Домашний махровый халат из под полы которого видён протез ноги. Егорка надел его в собственной квартире, лишь для чувства фальшивой опоры. Снова он бравирует показательным шутовством когда вечер набирает обороты. И вот, когда жизнь города становится притворной. Когда возникает красота его истинного творческого начала, Егор как прежде, готов ощущать запретный азарт если не игрока, то, хоть бы философа. Той абстрактной формы разума, которая не отличит упорядоченность движения автомобильных фар по притворяющемуся творчеством городу, от хаотичного движения элементарных частиц ( буквально от фар – светил), глядя в условность микроскопа для увлечённых любопытством как единственно возможной системой пути. И такой микроскоп теперь для Егора, есть его собственная голова. А в ней становящийся упорядоченным сумбур.
Он приготовил тарелку супа и поместил её в микроволновку. Та включилась огоньком прямоугольного окна. И Егор сев  на кухне с выставленным вперёд протезом, так что правая его нога уходила глубоко под стол, собрался перекусить пакетированным походным порошковым пайком, таким какие незаменимы в местах отдалённых от цивилизации.
Разве можно было спасти ногу, от которой осталась лишь изрезанная и раздробленная лента из лохмотьев плоти ! Просто настоящая мясорубка а не ржавый конвейер ! Если бы заброшенный старый цех не был подключён к электроснабжению !.. Может быть… Не может быть… Егор умеет исключать сослагательные наклонения в определении судьбоносности. Это проклятое чувство не приносящее удовлетворения. Сожаление. Оно травит как последнее из самых подлых ядовитых средств врага. Оно способно удушить уже поверженного. Медленная дрянь проклятия.
Аня точно помогла определить суть явлений и предметов. Не напрасно было их перечисление. Всех их имеющихся в квартире в которой так не любил жить Егор, еще буквально не целый год назад. И плюс один предмет дополнительно – протез правой голени ! И самое важное, что пришло в голову сталкера, осев в ней безумной но точной в его понимании теорией принятия внешнего от души, ей же… Ведь если кто то, хоть один человек на свете, примет за вещь, за предмет который лишь этой вещью может быть, явление происходящего : чувства, времени, событийности самых откровенных слов, настоящего, того что никак не попадает под определение отсутствия святости для другого человека, то, оно, всё перечисленное и добавляемое к сему в любых пропорциях и формах – и есть вещь ! Предмет ! 
И когда Анна выбросила как поломанный предмет – дни, ночи, бетонные блоки домов города, часы предрассветных утренних снов, когда два человека спят рядом притворяющиеся проснувшимися, кажущееся морозным чувство красоты с заделом точного, почти точного знания о глупости страха быть одиночеством, глухим безликим одиночеством среди подлости закатной тоски, когда есть лишь откровение перед собой и оно еще больший груз, которого не надо бы… Только бы не владеть откровением. Оно есть еще одна форма сожаления. Сожаления невольного и безвозвратного. И сия тоска есть физическая боль. Тело жмёт от непрерывности процесса перманентного понимания ! И нет места где спрятаться, чтобы вспомнить единственно важное и значимое для души – уют ! Хоть бы чуток от большого чувства уюта !.. Только бы прислониться к нему кожей, чтобы слегка ослабить удушливый запах всеобщего заражения атмосферы вокруг…
Егор ест порошковый суп. Он дисциплинирован и способен принимать пищу совершенно без аппетита. И он давно подавил временем желания разбить, растоптать, кинуть в окно – любое начинание окружающей его предметности. Будь то хотя бы данная тарелка супа. И не смирение таковая дисциплина. И не усилие…
Аня приняла за вещь всё что принималось Егором за другое состояние материи. Она как бы образовала целый притворяющийся набором домов и магазинов город, неким цикличным трехмерным видом. Теперь этот целый мир помещён в сувенирный шар со снегом и фигурками, наполненный водой и глицерином. И она немного погодя взвесила его на одной руке, прикинув перспективы. Женщина приняла реальность за рациональную идею собственной жизни. Скорее всего, как решил Егор, Аня испугалась быть вечно любимой, но разлюбившей со временем самой. И тогда она аккуратно, неуклюже, боясь разбить, просто оставила шар со снегом и фигурками внутри, там где находилась в этот момент. И Егор больше не смог дозвониться или застать свою спутницу. Любовницу…Соратницу по уютному теплу..И что же остаётся для человека чья жизнь теперь признанный определением абстрактного в несомненном проявлении себя разумом – предмет… Вещь…И в мировоззрении вещизма, не бывает чего то не попадающего под данное определение. И вот, Егор почти с аппетитом ест супы из порошка. Он почти полон физических сил, и он как бы условен с миром, не дотягивая до того чтобы взаимодействовать с ним полноценно, одной правой голенью. И он почти привык к протезу. И он снова чувствует некое приятное ощущение запретного азарта, когда набирает обороты вечер.  Он уезжает куда то на старом транспортёре, где теперь переустановлены педали. И Егор пропадает подолгу, подгоняя транспортёр к подъезду глубокой ночью. Он таскает тяжелые предметы в квартиру. А днём, выносит оттуда предметы мебели и интерьера. Кое что забирают покупатели, а что то, включая большой вещевой шкаф, пришлось выбросить как старый ненужный хлам, снеся на помойку. И если бы кто то пригляделся в условии слежки, то наверняка узнал бы в доставляемых предметах, точные составляющие определенного состава. И вот, уже в квартиру доставлен сварочный аппарат и газовый баллон. И мешки с тяжелым грузом каждую ночь прибывают в квартиру номер четыре на первом этаже пятиэтажного панельного дома. И скоро прекращаются поставки тяжеленного груза различных форм и весов. И идут непрерывные работы в четвёртой квартире. И если хоть один человек допустил, что вся жизнь другого, есть не более и не менее же, чем обусловленное вещью, значит вещь она и есть ! Ибо не будь она таковой – никто и никогда не смог бы сделать подобное допущение. И Егор должен поместить этот сувенирный шар, беззаботно оставленный Аней на условной обочине, в ещё больший ! Он должен упаковать всю предметность в должный быть самим творчеством, которое проникает в город после того как вся основная часть населения отдыхает перед очередным буднем, – шар ! Уютный панцирь ! Место означенное точным и уютным. Чтобы жить в предметности вещизма, как высшего проявления и реализованности ни способной быть живой формы, а –  вещи !
 И вещь лишь потому является холодной, что нет в ней движущей силы души, заставляющей биться мышцу сердца и быть восприимчивым к неприятному или благодатному.  А эта вещь. как сувенирный шар в сувенирном шаре, никак не может быть отторгнутой или выброшенной прочь. Почти полгода бесперебойной и усердной работы. И в том доме, где нет ничего кроме голых стен в большой комнате, и настоящего, собранного и сваренного конструкционно на месте, автомобиля Опель модели 1397,выпускаемого серийно в тысяча девятьсот тридцать четвертых - тридцать пятых годах. Этот раритет где то долгое время находился инкогнито. И единственным знающим секрет человеком, он теперь превращён в часть квартиры номер четыре на первом этаже пятиэтажки.
Ибо что есть настоящее ? Лишь чувство которое сродни тому, кто делает ставку на барабанную, игру рулетки. И теперь Егорка с чувством запретного азарта, каждый раз, когда притворяющемуся городу невольно подыгрывает вечер, нерешительностью почти готового сделать это, человека, ущемляет рвущееся наружу желание повернуть замок зажигания. И тогда, как ему кажется, должно забиться настоящее сердце предмета, от движущей силы его души.
Сентябрь 2026г.