Странные сны. О кошке Джульетте

Странные сны

Есть сны, после которых просыпаешься не отдохнувшим, а точно вынутым из чужой, тёмной воды. Они не кричат, не пугают до дрожи — они делают хуже: оставляют на сердце тонкий, влажный след, и весь день потом ходишь, будто прислушиваясь к чему-то, что осталось в другой комнате.

Как я не люблю такие нервные сны. В них всё знакомо до последней половицы, до запаха старого пледа, и всё же что-то смещено, как отражение в запотевшем стекле. Наша кошка Джульетта, которой без малого пятнадцать, подходит ко мне. Её бело-коричневая, ласковая шерсть кажется свалявшейся, скомканной, будто её только что вынули из тесного ящика. Я начинаю расчёсывать и гладить её — медленно, бережно, как гладят память, когда боятся её разбудить. И шерсть начинает вылезать клоками. Не сразу, не грубо, а тихо, неотвратимо, как осенний лист отрывается от ветки. Джули плачет. Не мяукает, а именно плачет — беспомощно, по-человечески, и её дрожащее тело становится голым, как у сфинкса. Кожа натягивается, становится розовой, беззащитной, и я вижу каждое её дыхание, каждую дрожь, которой раньше не замечал под тёплой шубкой.

В этом сне не было ничего страшнее тишины. Я не мог остановить выпадение, не мог вернуть шерсть, не мог утешить. Руки мои двигались, а толку не было — так, должно быть, чувствует себя человек, который во сне пытается догнать уходящее время. И где-то на дне этого морока шевелилось давнее воспоминание: вот Джульетта маленькая, нелепая, с круглыми глазами, гоняется за солнечным зайцем; вот она сворачивается на коленях, и мир кажется прочным, потому что тёплый комок дышит у тебя под ладонью. Теперь этот комок дрожит, и я вдруг понимаю: сон не о шерсти. Он о том, что я люблю её слишком давно, чтобы не бояться. О том, что время не спрашивает разрешения. О том, что всякая нежность — это уже немного печаль, потому что она обращена к тому, что смертно.

Я проснулся в холодном поту. В комнате было тихо. Джульетта спала на своём месте, у кресла, свернувшись клубком. Я подошёл, сел рядом и долго слушал её дыхание — колышащее,  совсем не старческое. Живое. Осторожно погладил. Шерсть была на месте — тёплая, чуть жёсткая, пахнущая домом. Она не проснулась, только шевельнула ухом и глубже подобрала лапы. И я сидел так в темноте, боясь спугнуть её сон и свой, уже уходящий страх, и думал о том, как странно устроена любовь: она делает нас зорче к чужой хрупкости и в то же время отнимает покой. Мы не владеем теми, кого любим. Мы только учимся отпускать — медленно, клочок за клочком, день за днём, — и всё-таки не умеем.

Может, такие сны и нужны затем, чтобы утром ты лишний раз подошёл к тому, кто ещё здесь. Погладил. Сказал шёпотом что-то бессмысленно-нежное. И запомнил тепло ладони — на случай, если однажды сон окажется долгим.