Нашенька

Стоя поодаль в своих узких черных обтягивающих брючках, в летящей белой безрукавке на одно плечо, с пышной вороной гривой набок, она была похожа на изящную подставку для букетов. Скрестив длинные ноги, листала пейджер, опустив голову, и изредка откидывала назад лоснящиеся тяжелые волны богатых волос.
Жидкая толпа зевак у входа гостиницы ждала появления столичных звезд. Провинциальный кинофестиваль вот-вот должен был начаться появлением из фойе разномастных лицедеев, в основном – вышедших и выходящих в тираж исполнителей давно забытых ролей. За маленьким сквером застыли два пыльных автобуса.
Нашенька привезла свое прозвище из трудового лагеря лет семь назад. С тех пор по-другому ее никто не звал. Она была одинаково любезна и танцевала равно со всеми, гуляла вечерами вдоль лагерного забора по очереди с каждым, кто предлагал, уединялась под каштанами с любым, кто оказывался смелее этим вечером. Никому, впрочем, не делала и никаких предпочтений. Ее любили абсолютно все в ответ на ее щедрую ласку. После возвращения из лагеря и потом, уже после выпускного, никто не знал о ее настоящей личной жизни – все хранили в памяти лишь ее одинаковые для всех детские поцелуи в тени густых сверчковых ночей между фанерной стеной медпункта и умывальником.
Он не был с ними в лагере в ту смену, но был наслышан об этой истории и однажды даже представлен ей общими друзьями. С обгорелым носиком, с тугими плетеными калачиками на голове, в простом коротком платьице, она, коснувшись подола, исполнила легкий книксен и тут же снова была увлечена прочь сверстниками, которые, проведя с ней месяц на юге, считали, что имеют на нее больше прав, чем он.
Она значительно похорошела с тех пор, как он увидел ее тогда в конце летних каникул в людной компании обожателей. Тем приятнее и неожиданнее была эта встреча. Он подошел.
– О! Сколько лет! И ты тоже в обслуживающий персонал попал? – она оторвалась от пейджера, откинула волосы взмахом головы и приветливо улыбнулась ему.
– Да я-то давно. Ты вот что здесь делаешь?
– Теперь то же, что и ты. Слушай, я никого из них не знаю, я так боюсь.. Мне вот список прислали, но.. Ты у нас опытный, ты поможешь мне?
– Нашенька, ну будем как-то разбираться, – он, слегка проведя ей по талии, зашел ей за спину, потому что у подъезда гостиницы началось какое-то движение, и уже сзади, чуть нагнувшись к ее уху и вдохнув аромат ее хвойного шампуня, добавил: «ты хорошо выглядишь». Она быстро сверкнула на него глазами и молча улыбнулась.
На ступенях появился кто-то. Какой-то дебелый господин в театральном, как им показалось, фраке с мерзким желтоватым, застиранным бантом, по-актерски раскинув руки, вышел вперед. Толпа безмолвствовала. Его, конечно, узнали, по каким-то телевизионным капустникам, но никто ни за что не вспомнил бы ни его имени, ни ролей. Но главное – никто не понимал, как реагировать. Это были не подмостки, а замызганные, оббитые ступени гостиницы, никакое представление не шло и не начиналось – в губернском городе не было коллективного опыта встречи с таким количеством неизвестных знаменитостей. В тишине общая троечная, стыдливая неловкость ширилась вместе с натужной улыбкой конферансье. «Здрасьте», – шепнул кто-то в толпе в священном ужасе.
Меж тем, за спиной господина во фраке начали появляться персонажи и более пестрые. Поплыли какие-то невероятно огромные шляпы, ни к чему не шедшие летние зонтики, отставленные мизинчики с бутафорского размера перстнями, пестрые галстуки, огромные оправы солнечных очков. И ничему этому не было хода – актеры, актрисы и бог знает кто еще постепенно создавали толпу за спиной фрачного господина, отдавливая друг другу туфли. Им, может, и мечталось, что, как в голливудских фильмах, сами собой откуда-то здесь возьмутся лимузины, которые по одному, в ловкой опеке швейцаров в красных камзолах, будут легко подхватывать их и увозить к театру, где уже должно было начаться настоящее действо, но они встретили только скучный сквер с тремя березами и гробовое молчание.
– Гишпанский стыд, – протянула Нашенька по слогам, уронила лицо в ладони, и вниз посыпались ее блестящие пряди.
Внезапно водитель одного из двух «Икарусов» у бордюра, сообразив, что пришло их время, что-то дернул и с тарахтением трактора, выпустив черное облачко в недвижный душный вечер, завел двигатель.
Толпа сообразила, что перегораживает деятелям искусства дорогу и расступилась, образовав узкий, строевой коридор. Наконец в сторону автобусов в одиночестве по разбитому асфальту заковыляла первая шляпка или зонтик. Тут самозваный конферансье понял, что всенародные любимцы сейчас так и исчезнут в автобусах неузнанными, и начал наконец опереточно выкрикивать их имена и звания, размахивая руками.
– Как же я ненавижу скоморохов, – тихо говорил он ей на ухо. – Уж лучше с ментами ездить хулиганов ловить.
А с крыльца все неслось: «заслуженная Союза республик..!», «Мультиинструменталист..!», «Любимица всех поколений и легендарная…» Наконец начали раздаваться бледные и одинаковые для всех аплодисменты. Импровизированная церемония приобретала формат.
Она снизу и назад посмотрела на него, чуть не положив голову ему на плечо.
– А это Грамматиков же был, я не поняла..? А Светличная – это вот эта?
Он обнял ее за талию.
Ближе к ночи в клубе, бывшем кинотеатре «Революция», они скинулись у бара на какие-то коктейли. Она сидела на высоком круглом стуле без спинки, опершись на стойку, и потягивала из трубочки что-то зеленое. Он опять стоял сзади, обнимая ее уже открыто, и говорил ей на ухо, перекрикивая грохотавший «Prodigy».
– И знаешь, что самое отвратительное в скоморохах? Ходули! Им мало, тварям, что их видно за версту! Им нужно, чтобы было за десять! Обязательно эти стразы, эти шейные платочки, если курить – то непременно трубку. И амбарного размера иконы!..
– Ну что ты сердишься? Такой вечер хороший! – кричала она ему на ухо в ответ. – Я у Жигунова зато интервью взяла! Хочешь послушать потом? Такой лапа! – она вдруг прижалась к нему бедрами и повела ими из стороны в сторону.
Он за ее спиной опустил руки и, быстро сдернув обручальное кольцо, спрятал его в карман пиджака.

– Да видела я твое кольцо. И как ты его снял. Ты думаешь, меня это волнует? Меня волнует, что впервые я кого-то не возбудила. Ну ладно. Я всем скажу, что у нас была потрясающая ночь. Хочешь? Да не переживай, со всеми бывает, говорят. Одевайся, еще успеешь на троллейбус, – два часа спустя в ее маленькой квартирке со всегда разложенным диваном посередине они лежали рядом, не желая друг друга.

2026 г.