Однажды в Даурии

     - Папка старый ! Мамка старый ! У каждой собаки халат есть ...
     - Ты и сам не особо молод.
     Шилов прервал заговаривавшего ему зубы Старого Гю, выразительно похлопав по кобуре Нагана. Беглый каторжник неуловимым движением руки выхватил откуда - то нож и хищно ощерился.
     - Добей его, Фьёдар !
     Они оба повернулись на истошный крик, чем воспользовался лишь один из них. Старый Гю ударил ножом в шею чекиста, тут же отпрыгнув в сторону. Толстая струя алой крови оросила узкую таёжную тропу, на которую осторожно вышла шикарная чорноволосая женщина.
     - Что так долго ?
     Старый Гю, извлекая из кобуры револьвер, другой рукой быстро обшарил карманы убитого им русского. Женщина усмехнулась.
     - Я не Цыганка, - произнесла она, - и в кустах нет Доберманна.
     - Нам - то не гони, - отозвался Даниэль Отёй, хватая взвизгнувшую от неожиданности Монику Беллуччи за выдающуюся вперёд грудь. Больно помял её, выкручивая соски. Моника задышала.
     - Ишь, - прошептал таёжный насельник Худойбердыев, - дышит. Совсем берега попутали эти западники.
     Прильнувший к его спине Шляфман промолчал, но взял на прицел винтовки беглого каторжника.
     - Ахойя ? - спросил он партнёра, не халявщика, почему - то по испански.
     - Си, - ответил тот, стреляя из кулацкого обреза.
     Они выползли на тропу, чутко прислушиваясь и осматриваясь.
     - А нечего вам тута делать, - сплюнул на тела павших Худойбердыев, снимая с Шилова сапоги. - Взяли, понимаешь, обычай ездить туда - сюда.
     - Где родился, - подхалимисто заявил Шляфман, раздевая труп Моники, - там и пригодился. Зырь, какие сиськи !
     Худойбердыев плотоядно облизнулся и принялся отрезать их охотничьим ножом.
     - Жопу не забудь, - подсказал ему Шляфман. - У человека это самые съедобные места.
     Я сидел на осине, глядя на разворачивающееся передо мной пиршество каннибалов. Разумеется, я мог бы сбить их с тропы парой выстрелов из отобранного у красноармейца Маузера, но поднимать шум в непосредственной близости от карательного отряда партизан Щетинкина было неблагоразумно, поэтому я дождался, когда они удалятся, и лишь затем спрыгнул на землю. Раздался топот копыт. Я заметался, проклиная себя за излишнее любопытство. Из - за поворота тропы вывернул мощный каурый кабардинец. На нём сидел какой - то высокий, показавшийся мне изнурённым, человек. Рыжеватые волосы, тусклый, безжизненный взгляд, нехотя мазнувший меня по лицу. Кажется, он.
    - Так - то ты, сволочь, - закричал всадник, ударив меня ташуром по голове, - газовые гранаты мне делаешь ?
    Я успел отскочить, так что ташур лишь скользяще прошёл по плечу, парализовав правую руку. Я выронил Маузер. А борон Унгерн фон Штернберг всё зудел кошмарным шершнем, подгоняя меня ударами ташура по узкой таёжной тропе :
    - Ладно, я понимаю вконец свихнувшего от вожделения к рыжей и с титьками коалу, но вас, Оссендовский, я понять никак не могу.
    Я мог бы ему рассказать о всём, смешавшемся в голове корнета Оболенского, но возвращался в лагерь Азиатской дивизии, дожидаясь того момента, когда вспыльчивый барон немного отойдёт, а я как всегда порадую его невероятной историей из головы коалы.